Вот такие загадки жизни

Глава 24

Утро — для меня, конечно, для других людей уже наступил день — началось с того, что я проснулась на диване в лазарете и обнаружила, что кто-то заботливо подложил мне под голову подушку и накрыл мягким, тёплым пледом. И знаете кто? Конечно же, Славка. Он решил, что хватит ему валяться на больничной койке — пора понемногу вставать. Вот он и встал, взял плед и вторую подушку со своей кровати, аккуратно положил мою голову на подушку и укрыл одеялом — и всё это, пока я пребывала в алкогольном сновидении, тихо посапывая и видя, вероятно, какие-нибудь безумные сны про рейвы, мексиканцев и винные розы.

Я приоткрыла один глаз, скосила взгляд и увидела, что больничная койка Славы пуста, а сам он сидит в мягком кресле у стены, с планшетом в здоровой руке и спокойно читает новости. Левой руки на нём уже не было видно ни лонгета, ни капельниц — только аккуратная, тугая повязка из белого бинта на плече. Он был одет — видимо, уже успел переодеться — и выглядел на удивление бодро для человека, которому позавчера вынимали пулю из-под ключицы.

В палату тихо постучали. Слава тихо ответил:

— Да, войдите.

На пороге палаты оказалась доктор Линь. Она была, как всегда, безупречна: в свежем белоснежном медицинском халате, с тёмными волосами, собранными в аккуратный пучок, и очками в тонкой золотистой оправе. Она вежливо поздоровалась со Славой и сказала:

— Вячеслав, по датчикам мы увидели, что вы уже самостоятельно встали с кровати и отключили приборы. Так не терпится убежать от нас?

Слава улыбнулся, отложил планшет, в котором читал новости, и сказал:

— Добрый день, доктор Линь. На самом деле я прям мечтаю уже подняться из вашего гостеприимного подвала и вдохнуть свежий воздух. Может быть, сделаете послабления и выпустите?

Доктор Линь улыбнулась — мягко, профессионально, с едва заметной тёплой искоркой в своих тёмных, проницательных глазах — и сказала:

— Я могу пойти на уступки и на послабления режима, если вы, Вячеслав, будете соблюдать все мои указания.

У Славы в глазах заронился огонь, и он оживлённо ответил:

— Да конечно, всё буду соблюдать! И буду надеяться, что скоро будем понемногу разрабатывать руку.

Доктор Линь понимающе посмотрела на Славу и сказала:

— Я всё понимаю, но всему своё время. Сейчас — месяц простого восстановления ранения, а потом уже обязательно займёмся реабилитацией вашей руки. Немного потерпите.

Слава кивнул и сказал:

— Как скажете, доктор Линь.

Она одобрительно кивнула и продолжила:

— Раз вы сегодня выписываетесь, то, как проснётся мадемуазель Ариан, можете зайти к Кристине и пообщаться. Я тоже готовлю её к выписке из лазарета где-то через день. Можете поговорить с ней и всё обсудить.

Слава кивнул и сказал:

— Спасибо вам за всё, доктор. Вы действительно мастер своего дела.

Линь искренне улыбнулась и сказала:

— Это всё лишь моя работа. Я передам наверх, что сегодня вас выписываю. Хорошего вам дня.

Она посмотрела на меня — спящую, как удав, на диване, укутанную пледом, с растрёпанными волосами и слегка приоткрытым ртом — улыбнулась и добавила:

— Передавайте мадемуазель Ариан от меня привет.

И удалилась, тихо прикрыв за собой дверь.

Слава подошёл к комоду и посмотрел, что ему оставила прислуга из одежды. Слуги Себастьяна, как всегда, подобрали всё с идеальным вкусом и размером. Слава решил, что прямо сейчас уже и переоденется.

Он стянул с себя больничную пижаму и аккуратно, стараясь не задеть забинтованное плечо, начал одеваться. Сначала — свободные тёмно-синие джинсы из плотного, качественного денима, идеально сидевшие на его длинных, стройных ногах. Потом — мягкий чёрный джемпер из тончайшего кашемира, который выгодно подчёркивал его широкие плечи и рельеф груди, но при этом был достаточно свободным, чтобы не давить на повязку. Поверх — лёгкая тёмно-серая замшевая куртка-бомбер на молнии, расстёгнутая, стильная, но неброская. На ноги — удобные замшевые мокасины тёмно-коричневого цвета на босую ногу. Волосы после вчерашнего душа были уже сухими, и Слава просто зачесал их назад, открывая высокий лоб. От него тонко пахло дорогим парфюмом с нотками сандала и свежести. Левая рука пока висела в мягкой поддерживающей повязке, пристёгнутой через шею, но в остальном он выглядел так, словно и не лежал вчера на больничной койке: собранный, подтянутый, статный.

Переодевание далось ему с трудом — несколько раз он тихо зашипел сквозь зубы, когда неловкое движение отдавалось тупой болью в плече, — но он справился. Взглянул в зеркало, поправил ворот джемпера и удовлетворённо кивнул своему отражению.

Как только Слава осилил переодевание, в палату опять постучали, и в дверях показался максимально помятый Басти. Его обычно безупречно уложенные волнистые волосы торчали в разные стороны, как воронье гнездо, серо-жёлтые глаза были красными, мутными и полузакрытыми, а на лице застыло выражение человека, который вчера точно веселился больше, чем следовало. На нём была мятая белая футболка из тонкого хлопка, надетая задом наперёд — этого Басти явно не заметил, — свободные серые спортивные штаны с резинкой на щиколотках, помятые и покрытые какими-то непонятными пятнами — может, от коктейлей, а может, от лазерного дыма в клубе, — и мягкие вязаные домашние тапочки серого цвета, которые он явно надевал одной рукой, потому что второй держался за дверной косяк, чтобы не упасть.

Басти, увидев, что Слава уже переоделся, очень лениво зевнул, потёр глаза и хрипло, с трудом ворочая языком, сказал:

— Дарова, Слав. Ну что, на волю?

Слава кивнул и сказал:

— Наконец-то уже не терпится вдохнуть свежий воздух и увидеть улицу.

Себастьян тихо рассмеялся, глядя на диван, где я спала, и сказал:

— Это я понимаю. Ну тогда сейчас заберём нашу красавицу и можем на террасу что-нибудь съесть, а то это похмелье меня скоро доканает.

Слава усмехнулся и сказал:

— Что вчера хорошо посидели. Ария что-то успела рассказать, но это был очень сумбурный рассказ, закончившийся ссорой.

Басти махнул рукой в мою сторону:

— Ой, да не обращай ты внимания, Слав. Ари под алкоголем — это вообще страшная вещь, сегодня же отойдёт. Она у нас дама вспыльчивая. А сейчас — пойдём.

Слава подошёл к двери и стал её держать, а Басти взял меня на руки — бережно, аккуратно, как спящего ребёнка — и понёс в комнату. Плед сполз, и Басти поправил его подбородком, не выпуская меня из рук. По дороге Слава тихо посмеивался, глядя на моё мирно сопящее лицо, и качал головой.

Они донесли меня до нашей со Славой комнаты — просторной, светлой спальни с огромной кроватью из белёного дуба, застеленной шёлковым покрывалом жемчужного цвета, — и аккуратно уложили на кровать досыпать. Басти поправил мне подушку, набросил сверху лёгкое одеяло и тихо, с лёгкой усмешкой произнёс:

— Спи, спи, принцесса. Ты заслужила.

Потом он выпрямился, повернулся к Славе и сказал:

— Ну что, пойдём на террасу, поедим. И я тебе расскажу, как мы вчера погуляли и оторвались, а ты мне — из-за чего вы поссорились.

Слава кивнул и сказал:

— Пошли.

И они вдвоём тихо вышли из комнаты, прикрыв дверь, чтобы не разбудить меня.

Слава и Себастьян вышли из комнаты и неспешно пошли по широкому, залитому дневным светом мраморному коридору особняка к дальней террасе. Стены коридора были облицованы редким белым прованским камнем и украшены подлинниками картин марсельских маринистов XIX века в золочёных рамах. Басти, шедший впереди, сонно потирал затылок и морщился от яркого полуденного света. Слава, шагая рядом, полной грудью вдохнул тёплый, цветочный воздух и радостно сказал:

— Как же я рад, что наконец-то вижу дневное солнце и ощущаю настоящий кислород! Как же прекрасно находиться не в палате.

Басти, шедший чуть впереди, лениво улыбнулся и сказал:

— Да-а, понимаю тебя. Сам не люблю находиться в одном помещении долгое время — меня прям всего передёргивает. Я люблю движение.

Слава утвердительно кивнул и сказал:

— Я с момента, когда пошёл учиться, никогда не ложился на больничную койку. Всегда рвался на любые задания, а тут как-то сплоховал, конечно. И вот теперь получаю по полной за годы везения.

Басти посмотрел на Славу и сказал:

— Слав, слушай, да ты так сильно не переживай. Врачи они такие — всегда хотят перестраховаться. Вот и доктор Линь тоже перестраховалась со сроками восстановления. Ничего, оклемаешься. Ты же боец.

Вот так болтая, Слава и Себастьян дошли до террасы — той самой, дальней, верхней, выходящей в огромный задний сад особняка. Терраса была выложена светлым натуральным камнем, утопала в пышной зелени экзотических растений и окружена лёгким навесом, увитым цветущими лианами жасмина. По периметру террасы мягко горели встроенные в пол светильники, а у самого края открывался потрясающий вид на бассейн с лазурной неоновой подсветкой и на декоративные кованые лабиринты из чёрного металла, увитые плющом. Полуденное марсельское солнце щедро заливало террасу золотистым светом, а лёгкий морской бриз приносил запах соли, йода и цветущего жасмина.

Прислуга уже накрыла стол — небольшой, круглый, из полированного ореха, — и Слава с Басти уселись в мягкие кресла с обивкой цвета топлёного молока. Повар Матьё превзошёл себя: на столе была расставлена настоящая дневная трапеза. Большая плетёная корзина со свежим, ещё тёплым багетом с хрустящей корочкой. Керамическое блюдо с нарезанным кружочками камамбером и мягким козьим сыром. Тарелка с тонко нарезанным вяленым окороком, обжаренным на гриле с розмарином. Блюдце с оливками каллон фиалкового цвета. Тёплое французское масло в керамической маслёнке. Блюдце с абрикосовым и инжирным вареньем. Два кувшина — один со свежевыжатым апельсиновым соком, другой с густым горячим шоколадом, который Матьё заваривал по особому рецепту с щепоткой корицы и морской соли. Рядом стояли фарфоровые кофейные пары с крепким эспрессо, два бокала с газированной водой с лимоном и кувшин с ледяной минералкой — для похмелья. А на отдельном блюде, специально для Славы, — тарелка с омлетом из трёх яиц с трюфельным маслом и свежим шнитт-луком и маленькие золотистые картофельные крокеты.

Слава посмотрел на стол и сказал:

— Вот это я понимаю — нормальная еда! У меня уже в животе бурчит.

Себастьян рассмеялся и сказал:

— Ну что ты тогда стоишь? Давай присаживайся.

Слава и Басти сели за стол. Один из слуг молча подал Себастьяну кожаную папку со свежими отчётами по порту и бизнесу. Басти взял папку, бегло пролистал, кивнул и отложил в сторону:

— Потом изучу. А пока давай поедим и поговорим наедине, как настоящие парни. Рассказывай — из-за чего поссорились с Ариан.

Слава вздохнул, налил себе кофе, сделал глоток и начал:

— Ария пришла под утро. Была выпивши. Рассказала мне, что они — то есть вы с ней и с этим вашим мексиканским другом — ездили на встречу в казино, потом пошли в ночной клуб, рейв устроили. И всё бы ничего, но одета она была — ну, как королева на коронацию. Платье бордовое, каблуки, серьги с аметистами. И букет винных роз от этого Алехандро. Её любимые розы, Басти. Винные. Она знает, что я знаю, что это её любимые. И он это тоже знает.

Слава замолчал, отпил кофе, и его серые глаза потемнели. Потом он продолжил:

— Я, естественно, спросил, в чём дело. Зачем она так нарядилась, зачем букет. Она ответила — для дела, чтобы картель Алехандро полностью перешёл на нашу сторону. Что это стратегическая встреча, а не светский раут. А я... — Слава сжал здоровую руку в кулак и тихо продолжил, — а я, наверное, не очень правильно отреагировал. Сказал, что она так оделась не для дела, а для него. Что гуляла всю ночь с другим мужчиной, пока я лежал здесь, под землёй, с пулей в плече. В общем, начал ревновать. По-чёрному, глупо, безосновательно. Но меня просто переклинило, Басти. Она пришла пьяная, цветущая, от неё пахло чужим одеколоном, и вся эта картина — платье, розы, каблуки, «мы с Алехандро вспоминали Мексику» — меня просто вынесло.

Слава замолчал, потёр переносицу и тихо, почти с болью в голосе, добавил:

— А потом она взорвалась. Сказала, что это её мир мафии, где каждый играет для выгоды, и что мне пора привыкать. Что Алехандро — друг, а я — жених. Что если я так рвался стать частью этого мира, то может, пора и начать вникать в него. А потом назвала меня... кажется, «лежачим больным» и сказала, что мои сцены ревности из неё последние силы высасывают. Легла на диван, отвернулась к стенке и уснула. И всё.

Слава поднял глаза на Басти и тихо сказал:

— Я понимаю, что был неправ. Понимаю, что она действительно была с вами, что ничего не было. Но, Басти... я не могу. Я физически не могу спокойно смотреть, как другой мужчина дарит ей розы и смотрит на неё так, словно она — его. Я просто не могу. И ещё... знаешь, что меня по-настоящему грызёт? Она сказала, что это её мир, где каждый играет для выгоды. И я вдруг подумал — а вдруг я для неё тоже просто часть этого мира? Ещё одна фигура на доске? Она говорит, что любит, но при этом вся её жизнь — это сделки, расчёты, стратегия. Где в этом любовь, Басти? Где просто... я и она, без картелей, без бизнесов, без этой бесконечной игры?

Слава замолчал и опустил взгляд. Его пальцы обхватили чашку с кофе так крепко, что побелели костяшки.

Басти слушал внимательно, не перебивая. Он намазал масло на багет, откусил, прожевал и, откинувшись в кресле, заговорил спокойно, без своих обычных шуток и подколок:

— Слав, я тебе скажу вот что. Ариан — дочь нашего отца. Она хоть и не признаёт этого, но переняла его характер — строптивый, непокорный, жёсткий. Она упрямая до безумия, вспыльчивая, как порох, и гордая до мозга костей. С ней бывает ох как сложно. У неё есть закидоны, которые могут свести с ума любого мужчину. Она может быть резкой, холодной, язвительной, может сказать такое, что потом сама будет жалеть, но ни за что не признается. Это всё — наш отец, один в один. Я сам с ней вырос и знаю, каково это — спорить с Ари. Это как спорить с бетонной стеной, только стена ещё и кидается тяжёлыми предметами.

Басти сделал паузу, отпил апельсинового сока и продолжил уже серьёзнее:

— Но, Слав, я тебе скажу и другое. Если Ариан любит — это безграничная, преданная, всепоглощающая любовь. Она не предаст, не кинет и всегда будет с человеком, которого полюбила. Наша мать, Наталья, была такой же — любила отца до последнего вздоха, несмотря на всё, что он натворил. Ари унаследовала это от неё. Когда Ари любит — она отдаёт себя целиком, без остатка, без оговорок. Просто она не умеет это показывать. Она прячет свою любовь за бронёй, за сарказмом, за колкостями. Потому что в мире, в котором она выросла, показать слабость — значит умереть.

Басти посмотрел Славе прямо в глаза и добавил:

— Так что, Слав, если настоящая Ари возвращается — а она, судя по всему, возвращается — тебе надо привыкать к её закидонам. Это часть пакета. Берёшь Ари — берёшь и её характер. Но поверь мне: под всем этим — самое преданное сердце, которое ты когда-либо встречал. Она тебя не сдаст. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. И то, что ты для неё — не фигура на доске, поверь. Ари не из тех, кто играет чувствами. Она просто не умеет любить иначе, как целиком. Просто дай ей время. Подойдёшь к ней, когда она проснётся, обнимешь — здоровой рукой, естественно — и скажешь: «Я дурак, был неправ, забудь». Всё. Больше ничего не надо. Она буркнет что-нибудь злое, покрутит носом, но внутри уже растает. Ари держится на характере, а характер — это броня. Под бронёй — мягкое, ранимое сердце. Просто она никому его не показывает.

Слава слушал молча, внимательно, не отрывая взгляда. Постепенно напряжение в его плечах начало отпускать. Он кивнул и тихо сказал:

— Спасибо, Басти. За совет и за то, что рассказал. Это... важно для меня.

И тут, совершенно неожиданно, Слава посмотрел на Басти другим взглядом — уже не грустным, не благодарным, а пристальным, оценивающим, словно принимая решение. Он помолчал, потом спросил:

— Басти... а ты на самом деле знаешь, кто я? Кто мои родители? Мою историю?

И вопросительно посмотрел на Себастьяна.

Басти замер с куском багета на полпути ко рту. Его серо-жёлтые глаза на секунду стали абсолютно серьёзными — без единой искры привычной хитрости или ленивой ухмылки. Он медленно положил багет на тарелку, отёр руки салфеткой и, немного помолчав, сказал:

— Да. Знаю.

Тишина, повисшая между ними, была оглушительной. Слава не ожидал такого прямого, короткого ответа. Он думал, что Басти начнёт вилять, отшучиваться, уходить от темы — как он обычно делал, когда разговор шёл о чём-то неудобном. Но Басти не вилял. Он смотрел на Славу ровно, спокойно, и в его обычно легкомысленном, мажорном лице проступила та же стальная, непреклонная серьёзность, которую Слава уже видел у него однажды — когда Басти стоял в лазарете и говорил: «Марсель — мой город. Здесь мои правила».

Слава сглотнул и тихо спросил:

— Давно?

Басти кивнул:

— С того дня, как отец впервые упомянул твоё имя. Он, конечно, не сказал мне напрямую — отец так не делает. Но я не дурак, Слав. Я проверил. У меня есть свои люди, свои каналы, своя информация. Я узнал, что твоё настоящее имя — Григорий Андреевич Медведев. Что одиннадцать лет назад, двадцать восьмого июля, твои родители — Андрей и Ольга Медведевы — погибли в автокатастрофе на горном серпантине под Сочи. Что тебе было тринадцать. Что тебя воспитывали дядя с тётей. Что ты потом поступил в Академию ФСБ под именем Вячеслава Потёмкина. Что твоя история была тщательно зачищена людьми из закрытого учебного центра — так же, как когда-то зачистили историю Ари.

Басти замолчал, отпил сока и спокойно продолжил:

— Но это ещё не всё, Слав. Я знаю, что твои родители, Андрей и Ольга Медведевы, были не просто шпионами. Они были агентами-нелегалами высочайшего уровня, работавшими под прикрытием латиноамериканских картелей. И я знаю, что их пути пересекались с моим отцом.

Слава вздрогнул. Его серые глаза расширились, и он медленно поставил чашку на стол.

Басти продолжил ровно, без пауз:

— Да, Слав. Твои родители и Эдуард де Руа пересекались. Отец знал о них. Знал, что они агенты-нелегалы, знал, под каким прикрытием работают. Но он их не трогал. Не потому, что был добрым — ты понимаешь, отец не из таких. А потому, что твои родители не «копали» под него. Они прекрасно понимали, что копать под Эдуарда де Руа — дело абсолютно бесполезное. У него слишком много связей — политических, полицейских, судебных, военных. Против него не шёл никто. Даже Интерпол боялся связываться. Твои родители были профессионалами высочайшего класса, Слав, и они понимали: связываться с моим отцом — значит подписать себе смертный приговор. Поэтому они просто работали рядом, не пересекаясь с ним напрямую. И отец, со своей стороны, не трогал их — ему не было смысла. Они не мешали его бизнесу, не угрожали его империи. Таков был негласный пакт: они не лезли к нему, он не лез к ним.

Басти замолчал, посмотрел Славе прямо в глаза и тихо, с расстановкой, произнёс:

— Но потом отец решил перестраховаться. Ему стало любопытно — на кого именно работают Медведевы. Под какого куратора, под какой картель. Он запустил своих людей, свои каналы, свою аналитику. И узнал.

Слава побледнел. Его пальцы, сжимавшие чашку, побелели от напряжения. Он медленно поставил чашку на стол, посмотрел на Басти и хрипло, едва слышно произнёс:

— И что он узнал?

Басти ответил не сразу. Он откинулся в кресле, скрестил руки на груди и заговорил медленно, взвешивая каждое слово:

— Отец узнал, что твои родители работали под прикрытием одного из самых страшных, безжалостных картелей Мексики. Картель, который называется «Los Desalmados» — «Бездушные». Слышал о таком?

Слава медленно покачал головой. Его лицо окаменело.

— Нет, — тихо сказал он. — Не слышал.

— Не удивительно, — Басти кивнул. — О них не говорят. О них не пишут. С ними не связываются. «Los Desalmados» — это не картель в привычном понимании. Это... даже не знаю, как точнее сказать. Это не бизнес, не синдикат, не мафия. Это чистое, неразбавленное насилие. Они убивают с поводом и без повода. Без принципов, без кодекса, без правил. Никаких переговоров, никаких сделок, никаких союзов. Они не работают с другими картелями — от слова «совсем». Ни один картель в Мексике, Колумбии или Гватемале не имеет с ними никаких связей. Даже «Лос Эрманос» — а Алехандро, поверь, не из пугливых — даже не приближается к ним. Отец Алекса, дон Рафаэль Вальдес, однажды сказал мне в приватной беседе: «Есть три вещи, которых я боюсь в этой жизни — смерть жены, крах империи и внимание "Бездушных"». Вот так.

Басти сделал паузу, отпил воды и продолжил:

— Ими руководит дон Исидро Кальдерон. Человек, про которого ходят легенды, от которых кровь стынет в жилах. Ему около шестидесяти, но выглядит он старше — лицо изрезано глубокими морщинами, кожа тёмная, обветренная, глаза чёрные, мёртвые, без единой искры. Худой, жилистый, всегда в простой, потёртой одежде — никаких костюмов, никаких Rolex, никаких золотых цепей. Он не живёт во дворцах, не ездит в лимузинах. Он живёт в горах, в укреплённом комплексе где-то в Сьерра-Мадре, окружённый фанатично преданными людьми. Говорят, что он лично казнил более ста человек — своими руками. Говорят, что он коллекционирует уши тех, кто предал его. Говорят, что он может исчезнуть на месяцы, а потом внезапно объявиться там, где его меньше всего ждут, — и кто-то умирает. Но главное — Кальдерон не ведёт переговоров. Никогда. Ни с кем. Для него существует только один язык — язык крови.

Слава слушал, не шевелясь. Его лицо стало белым, как бумага.

Басти наклонился вперёд, посмотрел Славе прямо в глаза и сказал тихо, но твёрдо:

— Слав, я знаю, что ты думаешь. Я вижу это в твоих глазах. Ты думаешь о мести. О том, чтобы найти тех, кто отдал приказ убить твоих родителей. О том, чтобы добраться до Кальдерона и его «Бездушных».

Слава сглотнул и едва слышно произнёс:

— И ты хочешь сказать, что мне этого не делать.

— Я хочу сказать, что ты один этого не сделаешь, — Басти поднял палец. — Слав, послушай меня очень внимательно. «Los Desalmados» — это не картель Дельгадо, с которым мы тут возимся. Это не «Лос Эрманос», с которыми мы пьём вино на крыше казино. Это совершенно другой уровень. Ты — агент ФСБ, ты боец, ты прошёл через ад и выжил. Я тебя уважаю за это. Но если ты полезешь к «Бездушным» один — они тебя уничтожат. Не потому, что ты слабый, а потому, что они не играют по правилам. Не существует протокола, который работает против людей, у которых нет правил. Они не боятся смерти, не боятся потерь, не боятся ничего. Для них убить человека — как раздавить муху. Без эмоций, без раздумий, без колебаний.

Басти откинулся обратно в кресло и продолжил:

— Но, Слав, помощь есть. И ты можешь её получить. В лице клана де Руа. У нас есть ресурсы, люди, каналы, связи, которых нет ни у одного правительства в мире. Мой отец, при всей его жестокости, умеет вести войну. И если ты заручишься поддержкой клана — а ты знаешь, как её получить, Слав, ты знаешь, через кого, — тогда у тебя появится шанс. Не гарантия, нет. Но шанс.

Слава посмотрел на Басти долгим, тяжёлым взглядом и тихо спросил:

— Через Арию.

Басти кивнул:

— Через Арию. Через отца. Через клан. Но, Слав...

Басти встал, подошёл к Славе и положил руку на его здоровое плечо. Его голос стал теплее, мягче, но в нём зазвенела стальная нотка:

— Слав, я прошу тебя — обдумай всё ещё раз. Не принимай никаких серьёзных решений сейчас, не сегодня, не на эмоциях, не под впечатлением от того, что ты сейчас узнал. Месть — это не спринт. Это марафон. И если ты рванёшь сейчас, на эмоциях, без плана, без поддержки — ты погубишь и себя, и тех, кто рядом. А рядом с тобой — Ари. И она только что приняла решение остаться с семьёй. Она только начала возвращаться к жизни. Если ты сейчас уйдёшь мстить и не вернёшься — это убьёт её. Не пулей, а сердцем.

Басти сжал его плечо и добавил:

— Подумай. Поговори с Ари. Поговори с отцом. Всё взвесь. И тогда — если решишься — мы будем рядом. Весь клан. Я, Дей, отец, Ари. Все. Но решение должно быть твоим. Обдуманным. Осознанным. Не на эмоциях.