Вот такие загадки жизни

Глава 25

Я проснулась уже вечером. Открыв глаза, я увидела мягкий, тёплый свет настенных торшеров — очевидно, слуги уже зажгли их, пока я спала. Несколько секунд я лежала неподвижно, глядя в высокий лепной потолок с тонкой позолотой, и пыталась понять, где нахожусь и который час. Голова раскалывалась так, словно внутри неё кто-то затеял строительные работы — причём без разрешения и вне рабочего времени. Тело было тяжёлым, ватным, а во рту стояла пустынная сухость, будто я всю ночь перекатывала камни по Сахаре.

Когда взгляд наконец сфокусировался, я увидела на прикроватной тумбочке небольшую записку, аккуратно написанную от руки на плотной кремовой бумаге с тиснёным фамильным гербом де Руа в углу. Я потянулась, взяла её и прочла:

«Выпей живительный эликсир и приходи в библиотеку. Мы тебя там будем ждать. Твой братишка».

Рядом с запиской стояли стакан с водой и огромная, лошадиная таблетка аспирина — только французского, в яркой упаковке с надписями, которые я даже не пыталась читать, потому что голова не расшифровывала ни одного символа. Я была просто на седьмом небе от счастья, потому что если бы не этот аспирин, я бы, кажется, просто растворилась в собственной мигрени.

Я присела на кровати, размешала таблетку в стакане — она зашипела, забурлила и окрасила воду в бледно-оранжевый цвет — и залпом выпила. Шипучий, кисло-сладкий раствор прокатился по пищеводу, и я, выдохнув, сказала себе:

— Так, Ари, соберись, взбодрись и приходи в себя.

Я ещё немного посидела на кровати, чувствуя, как аспирин медленно, но верно начинает своё благородное дело. Голова чуть отпустила, сухость во рту отступила. Я решила пойти в душ — очень надеясь, что вода поможет мне окончательно прийти в себя.

Я встала с кровати и прошлась по комнате — просторной, светлой спальне в левом крыле особняка Себастьяна. Огромная кровать из белёного дуба, застеленная шёлковым покрывалом жемчужного цвета, была смята и расплёстана — одеяло сбилось в кучу, подушки вдавлены, а на простыне виднелась явная вмятина от моего тела. Ну да — спала я тут, явно не церемонясь и ворочаясь, как медведь в берлоге. Я прошла мимо кровати, бросив на неё короткий, виноватый взгляд, словно она могла на меня обидеться, и направилась к гардеробной. По дороге взяла с полки мягкий, пушистый халат из толстого хлопка цвета слоновой кости и вошла в ванную — ту самую, великолепную, облицованную редким изумрудно-зелёным марокканским мрамором с тонкими золотыми прожилками. Залезла в душ и стояла под ним, наверное, минут двадцать, позволяя горячим, плотным струям тропического леечного дождя стекать по волосам, лицу, плечам, смывая остатки вчерашнего безумия. Потом вылезла, завернулась в полотенце и поняла, что мне становится намного лучше: голова потихоньку проходит, тело оживает, и в целом состояние приходит в норму.

Я пошла в гардеробную — просторное помещение с панорамным зеркалом во всю стену, отделанное светлым выбеленным дубом с мягкой внутренней неоновой подсветкой каждой секции. На вешалках стройными рядами висели сотни моих вещей, идеально вычищенных и пахнущих лавандой — слуги Себастьяна убирались здесь каждый день. Я задумчиво прошлась вдоль рядов, окидывая критическим взглядом каждый наряд, и наконец выбрала образ — не слишком парадный, не слишком расслабленный, что-то среднее между «я дочь дона» и «я просто проснулась после похмелья».

Я выбрала широкие, струящиеся палаццо-брюки из тяжёлого, но мягкого вискозного крепа глубокого тёмно-изумрудного цвета, с высокой, до рёбер, посадкой и широким, структурированным поясом, который подчёркивал талию. Сверху — полупрозрачную блузу из натурального шёлка-шифона цвета тёплой топлёной карамели, с летящими, широкими рукавами в три четверти и неглубоким, мягко драпирующимся вырезом-лодочкой, который открывал ключицы и тонкую линию шеи. Блуза заправлена внутрь брюк, и контраст между изумрудным низом и карамельным верхом создавал необычный, но элегантный эффект. Поверх накинула длинный, до середины бедра, кардиган-кокон из тончайшей мериносовой шерсти цвета пыльной розы — мягкий, невесомый, с ниспадающими полами и без пуговиц, он струился при каждом движении, добавляя образу лёгкой, небрежной грации. На ноги обула замшевые мюли — тёмно-коричневые, на плоской подошве, с узкой кожаной перемычкой через подъём и небольшим заострённым мысом — роскошно-домашние, но с характером, и главное, без каблуков: после вчерашнего на шпильках я бы просто не доехала до библиотеки. Волосы — мои непослушные, длинные серовато-русые кудри, спадающие до середины бёдер — я заплела в тугую, длинную, классическую косу до пояса, чуть перетянутую тонкой чёрной бархатной лентой на конце, и перекинула через правое плечо на грудь — вариант, который я не использовала со времён Академии, но который неожиданно подошёл к домашнему, спокойному образу. Макияж сделала минимальный, по-домашнему: лёгкий тон, чуть подчёркнутые скулы, тонкая линия коричневого карандаша по верхнему веку, несколько слоёв туши и матовая помада цвета обожжённой терракоты. Из украшений выбрала длинные, тонкие серьги-цепочки из матового жёлтого золота, спадающие до мочек и чуть покачивающиеся при движении, и узкий браслет из тёмной матовой кожи с маленькой золотой застёжкой в виде переплетённых лоз — подарок Себастьяна на один из моих прошлых дней рождения. На левое запястье надела тонкий классический часовой ремешок с белым циферблатом — единственная дань пунктуальности, оставшаяся у меня со времён службы в ФСБ.

Я критически оглядела себя в зеркале и осталась довольна. Ничего лишнего, ничего показного — просто Ариан де Руа, которая проснулась после бурной ночи и решила, что мир заслуживает увидеть её красивой.

После того как я была полностью готова к выходу, я подошла к настенной интерактивной панели и вызвала служанку. Она пришла через две минуты — та самая молодая, миловидная француженка лет девятнадцати, с тонкими, чисто европейскими чертами лица, густыми каштановыми волосами, аккуратно убранными назад в гладкую причёску, и большими, внимательными карими глазами. Она была одета в традиционную для особняка Басти марокканскую униформу: приталенный тёмно-бордовый кафтан с изящной золотой вышивкой по воротнику и шёлковые шаровары, мягко шуршавшие при каждом шаге.

Я поздоровалась с ней, и она вежливо поздоровалась со мной, чуть склонив голову:

— Bonsoir, mademoiselle Arian. Добрый вечер. Чем могу помочь?

— Добрый вечер. Проводи меня, пожалуйста, в библиотеку.

Она кивнула и жестом попросила следовать за ней.

Мы вышли из комнаты и пошли по широкому, залитому мягким вечерним светом мраморному коридору. Стены были облицованы редким белым прованским камнем и украшены подлинниками картин марсельских маринистов XIX века в золочёных рамах. Мы миновали длинную анфиладу высоких стрельчатых арок, прошли мимо панорамных окон, за которыми в вечерней дымке лениво плескалось Средиземное море, свернули направо, прошли через небольшую ротонду с купольным потолком, расписанным фресками с изображением виноградных лоз и парящих соколов, и оказались в дальнем, восточном крыле особняка. Здесь коридор стал чуть уже и интимнее, стены были обшиты тёмным полированным орехом, а пол устлан плотным бордовым ковром с золотым узором из всё тех же лоз и соколов. Мы прошли мимо нескольких закрытых дверей, и наконецслужанка остановилась перед массивными двустворчатыми дверями из тёмного морёного дуба с позолоченными ручками в виде переплетённых виноградных лоз. Она тихо, с почтением открыла передо мной обе створки и отступила в сторону.

Я вошла внутрь библиотеки — и у меня перехватило дыхание.

Библиотека Себастьяна была настоящим храмом книги и знания. Огромное двухуровневое помещение с потолками высотой не менее семи метров, от которых свисали три массивные хрустальные люстры с приглушённым, тёплым светом. Стены от пола до потолка были заняты книжными шкафами из тёмного красного дерева с тонкой резьбой и золочёными корешками. Шкафы тянулись бесконечными рядами, перемежаясь изящными металлическими лестницами на роликах, которые передвигались вдоль полок. На втором уровне, куда вела изящная винтовая лестница с коваными перилами, располагалась галерея с балюстрадой из полированной бронзы, с которой открывался вид на весь зал. Книги были повсюду: на полках, на подоконниках, на столах. Старинные фолианты в кожаных переплётах с золотым тиснением стояли рядом с современными изданиями в тканевых обложках. На отдельных застеклённых полках хранились редкие манускрипты и пергаменты — некоторые, судя по пожелтевшим страницам и латинским надписям, были старше самого поместья.

В центре зала стоял огромный, массивный стол из полированного ореха, покрытый зелёным сукном — настоящим бильярдным сукном, но предназначенным не для бильярда, а для шахмат и работы с документами. Над столом висела лампа с зелёным абажуром из матового стекла, отбрасывавшая мягкий, уютный свет. Вдоль стен стояли глубокие кожаные кресла цвета тёмной оливы с деревянными подлокотниками, а у огромного панорамного окна, выходящего в ночной сад, располагался небольшой камин из тёмного мрамора, в котором потрескивали настоящие поленья, наполняя комнату теплом и лёгким запахом дыма. На каминной полке стояли несколько старинных бронзовых статуэток — сокол, волк и нимфа с кувшином — и лежала трубка, явно не использовавшаяся давно. Пол был выложен тёмным, почти чёрным дубовым паркетом елочкой, поверх которого лежал большой, мягкий ковёр с персидским узором в бордовых и золотых тонах. В дальнем углу библиотеки, между двумя высокими окнами, стоял старинный глобус XIXвека — медный, на резной деревянной подставке, с потёртыми латинскими названиями стран и материков, которых давно уже не существовало на картах.

Я прошлась по библиотеке, проводя пальцами по корешкам книг, и вдруг увидела их.

Слава и Себастьян сидели за центральным столом и мирно играли в шахматы. Басти сидел в своём обычном, развалившемся, вальяжном стиле — откинувшись на спинку кресла, скрестив ноги, с сигаретой в зубах, и задумчиво вертя в пальцах чёрного коня. Слава сидел напротив — собранно, прямо, с прямой спиной, и внимательно изучал доску, слегка наклонив голову набок. Левая рука всё ещё висела в поддерживающей повязке, но здоровой рукой он уверенно переставлял фигуры.

Когда мой взгляд задержался на Славе, я вспомнила нашу ссору — и мне стало так стыдно, что внутри всё сжалось. Вспомнила, как накричала на него, как назвала «лежачим больным», как сказала, что мои сцены ревности из неё последние силы высасывают. А он просто ревновал. Просто боялся меня потерять. И я, пьяная, самодовольная, нарядная, как королева на коронацию, вывалила ему на голову всё это — Алехандро, розы, рейв, Мексику — и ещё обвиняла его в том, что он не вникает в мой мир. Мне стало так стыдно за то, что наговорила ему с пьяну, что я на секунду застыла на месте, не зная, как подойти.

Я подошла чуть ближе, и Басти со Славой одновременно повернулись в мою сторону. Басти тут же расплылся в широкой, ленивой улыбке и сказал:

— О-о-о, вот и наша спящая красавица проснулась! Ну что, как самочувствие?

Я улыбнулась и ответила:

— Всем привет. Самочувствие более-менее — ожила, но голова ещё даёт о себе знать.

Басти кивнул:

— Да, я себя понимаю, у меня то же самое. Но после плотного обеда я как-то ещё ожил. Тебе бы поесть — и тоже станет намного лучше.

Я задумалась немного об этом и поняла, что мой живот прилип к позвоночнику и урчит, требуя еды. И сказала:

— Вот с этим согласна — я бы перекусила.

Басти ответил:

— Понял. Я скажу прислуге, чтобы организовали тебе перекус сюда.

Потом у Басти неожиданно зазвонил телефон. Мы все втроём немного подскочили от неожиданности — звук в тихой, каминной атмосфере библиотеки прозвучал как пожарная тревога. Басти выудил из кармана смартфон, принял вызов и сказал на французском:

— Слушаю.

На другом конце провода Басти передали какую-то информацию. Он слушал молча, кивал, и его лицо стало серьёзным — без привычной ухмылки, без ленивой улыбки. Потом он ответил:

— Понял. Выезжаю, скоро буду.

Он повесил трубку, и мы оба со Славой перевели взгляд на Басти. Я спросила:

— Что такое?

Басти ответил:

— Дела по бизнесу в порту. Надо съездить, несколько вопросов обсудить и осмотреть новый товар с контрабанды. Так что у меня дела, мои дорогие. Обещал.

Он быстро поднялся, хлопнул Славу по здоровому плечу и направился к выходу. Уже на выходе из библиотеки Себастьян обернулся и сказал:

— Еду я тебе заказал сюда, поэтому слуги принесут тебе поесть. И давайте тут не скучайте без меня.

И вышел из дверей библиотеки. Мы остались со Славой наедине.

Спустя четыре минуты мне принесли поесть служанки — две молодые девушки в бордовых кафтанах, бесшумно расставившие на столе, рядом с шахматной доской, блюда. Повар Матьё, видимо, решил, что для выздоравливающей девушки нужен полноценный, но не тяжёлый ужин. На столе появились: тарелка с нежным крем-супом из тыквы с капелькой трюфельного масла и поджаренными тыквенными семечками, блюдо с тёплым, только что испечённым багетом с хрустящей корочкой, керамическая маслёнка с тёплым французским маслом, тарелка с тонко нарезанным вяленым окороком, блюдце с мягким козьим сыром и абрикосовым конфитюром, мисочка с оливками калон фиалкового цвета и небольшая тарелка с зелёным салатом — руккола, авокадо, кедровые орешки и тонкие ломтики груши в медовой заправке. Рядом поставили кувшин со свежевыжатым апельсиновым соком, фарфоровую кофейную пару с крепким эспрессо и бокал с газированной водой с лимоном.

Я поблагодарила служанок, и они тихо удалились. Я начала потихоньку есть — сначала крем-суп, потом салат, отламывая кусочки багета и намазывая маслом. Слава всё молчал. Долго. Я понимала, что кто-то из нас первым должен попросить прощения, и что мы оба вчера вспылили — оба сказали лишнего, оба нагородили.

И Слава взял инициативу в свои руки. Он отложил шахматную фигуру, которую вертел в руке, посмотрел на меня и заговорил:

— Ари, прости меня, что я вчера вот так бросался словами. Я был не прав. Я так ещё новичок в ваших мафиозных бизнес-схемах. Я просто, как дурак, ревновал тебя. Прости.

И замолчал. И посмотрел на меня — прямо, открыто, без тени обиды или злости, просто глядя мне в глаза и ожидая ответа.

Я взглянула на него и тоже сказала:

— Слав, брось ты просить прощения у меня. Я тоже виновата — наговорила лишнего. Можно сказать, мы оба хороши.

Слава улыбнулся — тепло, открыто — и протянул здоровую руку ко мне, приглашая сесть ему на колени. Я приняла его приглашение. Пересела на колени к Славе, и он притянул меня к себе и поцеловал.

Это был примирительный поцелуй — не жадный, не торопливый, а медленный, бережный, тёплый. Слава здоровой рукой обхватил мою талию, а пальцами другой, забинтованной руки осторожно, едва касаясь, провёл по моим волосам, по щеке, по линии подбородка. Я обняла его за шею, прижалась ближе и почувствовала, как напряжение, копившееся со вчерашней ночи, — всё, что было между нами, все резкие слова, все обиды — начало таять, как лёд под весенним солнцем. Его губы были тёплыми, мягкими, и в этом поцелуе была не страсть, а что-то другое — прощение, благодарность, обещание. Когда мы отстранились, у меня на душе стало легко и тепло, как будто с плеч сняли тяжёлый, невидимый груз.

Слава отстранился немного, посмотрел на меня и сказал:

— Ари, скажи честно: ты уже твёрдо приняла решение остаться в семье? Безвозвратно?

Я поняла, что, видимо, Себастьян намекнул Славе об этом или сказал напрямую. Сделав глубокий вдох, я ответила:

— Слав, ты пойми меня правильно. Я хочу остаться дома, в семье. Но это я ещё обсужу с отцом. Я поставлю ему условия, по которым я остаюсь. Первое условие — что он даёт мне полную свободу в том, что я буду работать как наёмник и брать плохих людей. Так же он даёт возможность дойти до самых верхних эшелонов гнилой корпорации доктора. И если я вернусь в семью и займу своё законное место в бизнесе, я сама выберу, где мне строить связи, проводить логистику и с кем заключать договоры. Но Мексика — моё детище, и я её не брошу.

Я закончила говорить и посмотрела на Славу прямо в глаза. Выжидала ответа, но не торопила его. Он молчал несколько секунд, его серые глаза стали серьёзными, сосредоточенными, и потом он ответил:

— Я тоже остаюсь и вступаю в клан. После того как с руки снимут бинты и я смогу ею функционировать, я иду к твоему отцу. Да, Ари, я знаю, что ты можешь сказать. Но я решил, и я это сделаю. Вот теперь у меня начинается новая глава в жизни, а ты возвращаешься к себе домой. Вот всё и сложилось.

Я смотрела на него и понимала, что Слава говорит совершенно серьёзно и он просто не отступится от своего решения. Я решила, что не буду с ним спорить и отговаривать, а узнаю причину такого жёсткого решения. И спросила у Славы:

— Слав, ответь, какие причины. Я хочу знать и имею право.

Слава как-то усмехнулся — горько, коротко — и сказал:

— Да, у тебя острый ум, и ты всё замечаешь. Ладно, скажу. Первое и неизменное — это то, что я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой. Во-вторых, я всё время жизни тоже во лжи скрывался, прячась под маской, но всё, хватит прятаться и бежать. Я Григорий Медведев, да, я сын международных шпионов, и за мною была охота. Но всё, хватит — я не прячась, я открыто говорю, кто я, без масок. Третье — я уважаю тебя, твой выбор и готов влиться и научиться в твоём мире и стать как рыба в воде. Наверное, в нашем случае, в твоей семье это стать как акула. И четвёртое — Себастьян мне кое-что поведал про моих родителей.

Я смотрела на него с округлившимися глазами и думала: вот это заявления сильные. И тут меня зацепила фраза про моего брата и Славкиных родителей. Я спросила:

— Так, с этого места поподробнее. Что тебе рассказал Басти?

Слава сделал тяжёлый, глубокий вдох и начал говорить:

— Басти рассказал мне, что мои родители, Андрей и Ольга Медведевы, были не просто шпионами. Они были агентами-нелегалами высочайшего уровня, работавшими под прикрытием латиноамериканских картелей. И их пути пересекались с твоим отцом. Эдуард де Руа знал о них, знал, под каким прикрытием они работают. Но он их не трогал — потому что мои родители не «копали» под него. Они прекрасно понимали, что копать под Эдуарда де Руа — дело абсолютно бесполезное. У него слишком много связей — политических, полицейских, судебных, военных. Мои родители были профессионалами высочайшего класса и понимали: связываться с твоим отцом — значит подписать себе смертный приговор. Поэтому они просто работали рядом, не пересекаясь с ним напрямую. И Эдуард, со своей стороны, не трогал их — ему не было смысла. Но потом он решил перестраховаться и узнать, под кого работают Медведевы. Он запустил своих людей, свои каналы, свою аналитику — и узнал.

Слава замолчал, сжал здоровую руку в кулак и продолжил:

— Басти сказал, что мои родители работали под прикрытием одного из самых страшных, безжалостных картелей Мексики. Картель, который называется «Los Desalmados» — «Бездушные». О них не говорят, о них не пишут, с ними не связываются. Они убивают с поводом и без повода. Без принципов, без кодекса, без правил. Ими руководит дон Исидро Кальдерон — человек, про которого ходят легенды, от которых кровь стынет в жилах. И Басти сказал мне, что именно «Бездушные», скорее всего, отдали приказ убить моих родителей. Тормоза их машины были намеренно выведены из строя — это было заказное убийство, профессионально исполненное и замаскированное.

Слава замолчал и опустил взгляд. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё холодеет. Потом прошептала:

— Клянусь, про твоих родителей я не знала. Что отец с ними пересекался — не знала.

Потом, уже более громко, сказала:

— А про картель «Бездушных» знают все. Они просто полные отморозки. Один раз наши пути пересеклись с ними в Мексике, и, правда, Слав, я не знаю, как я выжила тогда. Просто меня спасло то, что мы с ними столкнулись на границе с Штатами, и когда был взрыв машины, меня откинуло в маленькое ущелье и присыпало. Потом я ещё провела четыре дня на границе между Мексикой и США в пустыне, и каким-то чудом «Бездушные» не захотели искать и проверять, мертва ли я или нет. Тогда, помню, Даниэль и Себастьян подняли всю нашу армию и всех наших наёмников и купленных полицейцев, чтобы найти меня. Но, Слав, скажу тебе одно — когда мы с ними столкнулись, они просто безумны. Они как берсерки, не знают, что такое пощада, не знают, что такое заложники. У них одна цель — просто убить.

Я на секунду замолчала, вспоминая, и продолжила:

— Да, и кстати, Алекс рассказывал тоже, как их дорожки немного пересеклись с «Бездушными». Это было года три назад. Алехандро решил расширить логистику «Лос Эрманос» и построить новый транзитный коридор через северную часть штата Сонора — для перевозки грузов. И его люди натыкаются на конвой «Бездушных». Даже не на конвой — на бойню. «Бездушные» в тот момент как раз разбирались с каким-то мелким местным картелем, который посмел, видимо, перейти им дорогу. Алекс говорит, когда его разведгруппа наткнулась на место разборки, там уже всё было кончено — десяток тел, всё в крови, машины горят. И «Бездушные» ещё были на месте — просто сидели рядом, спокойно, как на пикнике, и ждали, пока догорит. Алекс говорит, их главный — не Кальдерон, а один из его полевых командиров — посмотрел на людей Алекса и сказал: «Это не ваша территория. Уходите. Если вернётесь — умрёте все». И всё. Без выстрелов, без переговоров, без угроз — просто факт. Алекс тогда отступил. Он потом собрал совет картеля и сказал: «Никогда больше не заходим на территорию "Бездушных" и не строим бизнес вокруг зоны их контроля». Алекс сказал, что больше никогда не будут заходить на их территорию и выстраивать бизнес вокруг зоны отчуждения.

Потом я на секунду замолчала и вдруг поняла, что задумал Слава. Спросила с опаской:

— Погоди, Слав... Ты что, решил выступить против «Бездушных»?! Слав, это серьёзно. Но я так понимаю, мой братец сказал тебе, что это будет не какая-то месть, не вендета, а настоящая бойня. И так мы можем потерять многих. И если ты действительно это задумал, то прошу, Слав, подожди немного. Мы должны всё обдумать и придумать идеальный план, чтобы у нас было преимущество и минимум два варианта развития событий.

Слава посмотрел на меня серьёзным взглядом, провёл мне по волосам здоровой рукой и сказал:

— Я всё понимаю. Но спустя столько времени, стольких догадок, предположений и вопросов без ответов — я получил их. Это мой поворотный момент. И я понял одно: иногда в мире, когда играешь по-честному, можешь проиграть, а играя как настоящий шулер — можно добиться многого и выиграть. Поэтому я окунаюсь в безумный мир мафии и картелей и стану частью этого мира.

Я обняла Славу и с хитрой улыбкой сказала:

— Добро пожаловать в мой мир.

Мы оба улыбнулись. Потом Слава вновь притянул меня к себе и уже с нежностью поцеловал — медленно, мягко, как целуют человека, которого боялись потерять. Его здоровая рука скользнула по моей спине, притягивая ближе, а пальцы осторожно перебирали мои волосы. Я ответила на поцелуй, положив ладони ему на грудь, чувствуя под тонким кашемиром ровный, сильный стук его сердца. В этом поцелуе не было ни вчерашней обиды, ни ревности, ни спешки — только тихая, глубокая нежность двух людей, которые наконец-то поняли друг друга и решили идти вместе, что бы ни ждало впереди.