Вот такие загадки жизни

После этих слов Крис посмотрела на Дея с глубоким, искренним уважением, а Себастьян понимающе захлопал брата по плечу. Наш душевный пивной вечер под марсельскими звёздами продолжался.

Крис посмотрела на Даниэля, лукаво улыбнулась и сказала:

— Ну так же не может быть, чтобы за всё время ты ни разу не влюбился!

Даниэль ещё раз глубоко затянулся сигаретой, стряхнул пепел в хрустальную пепельницу и покачал головой:

— У вас, у девушек, это прямо-таки любимая тема. И всегда вы заранее думаете, что знаете ответ на этот вопрос. Но ладно, скрывать не стану, скажу как есть.

Себастьян, сидевший напротив, при этих словах тихо, но чертовски выразительно усмехнулся в кулак. Даниэль моментально обратил на это внимание, прищурил свои янтарные глаза и бросил на младшего брата многозначительный взгляд:

— Всё ты помнишь, Басти. От твоего радара ничего не скроешь.

Себастьян посмотрел на старшего брата, вальяжно отпил из бутылки элитного эля и заговорщически подмигнул Кристине:

— Конечно помню, Дей! Это был единственный раз в жизни, когда ты сам, без предупреждения приехал ко мне в Марсель, и мы тогда с тобой знатно так напились в хлам, пока ты всю ночь изливал мне душу. Настоящий парад планет, не иначе!

Тут я уже не выдержала, мгновенно отставила свой бутылку, подалась вперёд, отчего массивная золотая цепь сокола на моей шее громко звякнула, и решительно подключилась к разговору:

— Так! А вот с этого момента, пожалуйста, поподробнее! Мне теперь тоже дико интересно стало. Какая-то тайная драма ледяного принца Парижа, о которой младшая сестра вообще не в курсе? Колись, Басти!

Гриша тоже подключился к нашей семейной пикировке, собственнически приобнял меня здоровой рукой за плечи и с улыбкой добавил на французском:

— Это точно интрига. В рассказах Ари таких подробностей о Даниэле де Руа явно не зафиксировано. Изливание души в мафиозных кругах — редкий жанр.

Басти гомерически рассмеялся на всю террасу, хлопая ладонью по колену:

— Ещё какая интрига, народ! Потому что после этого эпического изливания души и ночных откровений мы с Деем на утро дружно и слаженно делили один унитаз на двоих в моей мастер-спальне! Вот этого зрелища я точно никогда в жизни не забуду! Великий конгрессмен Франции и Капо Марселя в позе кающегося грешника.

Даниэль, растеряв всю свою напускную суровость, тоже искренне, громко рассмеялся вместе со всеми и со стоном откинулся на кожаные подушки дивана:

— Это всё твоя проклятая текила из Мексики, Басти! Её, кажется, Алекс привозил. У неё действительно был какой-то странный, жуткий и подозрительный вкус, от которого у меня рецепторы отключились.

Басти широко, белозубо оскалился, качая пустой бутылкой из-под пива:

— Брат, странный вкус у неё появился только после того, как мы с тобой бахнули её сразу после двух бутылок тридцатилетнего шотландского виски! Там у любого алкоголя вкус покажется странным, уж поверь моему портовому опыту.

Дей мученически усмехнулся, прикрыв глаза ладонью, и весело замахал руками:

— Ой, всё, прекрати, даже не вспоминай мне это! Мне от одних только утренних воспоминаний того дня уже физически становится плохо... Ладно. Ну так вот, отвечаю на твой вопрос, Крис, — ну и, походу, уже на насущный вопрос всех вас, устроивших мне тут допрос с пристрастием. Да, я влюблялся. И действительно любил. Это была абсолютно безумная, штормовая и такая чистая, настоящая любовь... Можно смело сказать, что я тогда окончательно потерял голову и напрочь забыл про все кодексы синдиката. Да и сейчас... — Даниэль сделал короткую паузу, его голос смягчился, став удивительно бархатным и глубоким, а взгляд устремился куда-то вдаль, мимо ночных огней Марселя. — Да и сейчас, когда я говорю о ней, у меня внутри на сердце всё равно становится очень тепло.

Мы все замерли, затаив дыхание под потрескивание декоративных факелов. Кристина мечтательно улыбнулась, Гриша понимающе кивнул, а я смотрела на старшего брата и чувствовала, как за этой ледяной броней Дона пульсирует живая, способная на великие чувства душа.

Тут я не выдержала, едва не выронив свою бутылку от нахлынувшего шока, подалась вперёд и громко выкрикнула:

— Ого! А кто она? Я могу её знать?

Даниэль молча потушил сигарету о край хрустальной пепельницы, тут же достал из пачки Себастьяна ещё одну и медленно закурил. Затем он одним мощным, затяжным глотком допил бутылку эля Anosteké, с глухим стуком поставил её на столик, выудил из колотого льда новую, ловко вскрыл крышку и ровным, тихим голосом произнёс:

— Ты, Ари, ещё как её знаешь. Это Ирен.

Я буквально округлила глаза и удивлённо вскрикнула на всю террасу:

— Что?! Ирен?! Дей, ты сейчас серьёзно?! Это не шутка?!

Даниэль лишь обречённо, тяжело вздохнул, выпуская густой сизый дым в ночное небо Марселя. Вся его напускная ледяная броня конгрессмена окончательно рассыпалась под гнётом этих болезненных, но до безумия дорогих воспоминаний.

Тут Гриша, переводя удивлённый взгляд с моего ошарашенного лица на замкнувшегося Даниэля, поправил фиксирующую повязку на раненом плече и веско попросил:

— Так, а для непосвящённых шпионов из ФСБ можно подробнее пояснить? Кто такая Ирен и почему у Ариан сейчас такое лицо, будто картель Дельгадо только что объявил капитуляцию?

Даниэль глубже откинулся на мягкие кожаные подушки дивана, сделал ещё одну глубокую затяжку, глядя на тлеющий огонёк сигареты, и глухо произнёс:

— Хорошо, рассказываю. Ирен Борель. Она работает у нас в картеле, и на сегодняшний день она — старший Капо в Южной Америке и правая рука, личная помощница Ариан. Сейчас Ирен плотно курирует наши дела в Венесуэле и Боливии, но также она осталась присматривать за всей нашей колоссальной логистической цепочкой в Мексике, пока Ари была на своих длительных десятилетних «каникулах» в России. В прошлом Ирен была элитной наёмницей-ликвидатором экстра-класса. Она годами работала как на различные секретные правительственные структуры, так и брала сложнейшие частные заказы по всему миру. Но в один из дней её подло предали собственные наниматели. Ирен заказали из-за того, что она слишком много знала о грязных тайнах верхушки власти, и попытались ликвидировать. Она чудом выжила после того покушения, выкарабкалась с того света и в итоге обрела новый дом и защиту в нашем картеле де Руа. Отец её очень сильно уважает как невероятно хорошего Капо — верного, преданного и смертоносного.

Дей сделал глоток пива, его янтарные глаза подёрнулись дымкой ностальгии:

— У нас с ней закрутился бурный тайный роман где-то через полтора года после побега Ари в Москву. Мы с ней были в полноценных, глубоких отношениях целых четыре года... Господи, это были невероятные, просто сумасшедшие года. У нас была истинная, сумасшедшая и абсолютно невероятная любовь. Ирен буквально открыла меня заново. Она делала меня живым, настоящим, помогала справляться с тем, чтобы я окончательно не потерял самого себя в этой криминальной грязи и не превратился просто в ледяную, бездушную глыбу без чувств и эмоций, в которую меня так упорно превращал отец. Она спасала меня от жесточайших депрессий, ментальных кризисов и экзистенциального ада. Не давала сломаться под давлением титула наследного принца империи и всегда, каждую секунду верила в меня так, как никто никогда не верил.

Лицо Даниэля резко помрачнело, челюсти сжались так, что заходили желваки, а голос зазвучал с леденящей, глухой болью:

— Но потом наш отец Эдуард всё-таки разузнал о нашем романе. Его контрразведка слила ему файлы. Отец вызвал меня к себе в кабинет в Провансе и жёстко отрезал, что это абсолютно неприемлемо. Заявил, что такому союзу не бывать никогда, Ирен мне категорически не подходит по своему криминальному статусу бывшей наёмницы, и он никогда в жизни не благословит наш брак. И... отец прямо пригрозил мне: если я немедленно не оставлю её и не забуду все эти глупые романтические бредни, он просто тихо избавится от Ирен. Ликвидирует её, убьёт прямо на моих глазах, чтобы мне в будущем было неповадно перечить воле Дона.

На террасе воцарилась гробовая, звенящая тишина. Только цикады трещали в саду, да море глухо шумело внизу, словно оплакивая эту разрушенную отцовским деспотизмом великую мафиозную любовь двух одиноких сердец.Даниэль продолжил: - И мне пришлось сыграть свою самую отвратительную, самую ужасную и мерзкую роль в жизни. Я в один миг превратился в холодного, бесчувственного, жестокого сына Дона, верного наследника картеля, в того самого «ледяного принца». И ради неё, ради спасения её жизни, я собственноручно разорвал нашу любовь, растоптал всё, что у нас было. Она до сих пор смотрит на меня как на ничтожество, как на последнего подонка. Каждый раз, когда мы пересекаемся по делам синдиката, я вижу в её глазах лишь глухое, леденящее презрение ко мне. И от этого... от этого мне и сейчас невыносимо больно. И тогда, в ту самую ночь, когда я совершил это чудовищное преступление против самого себя по приказу отца, я приехал к Басти. К своему младшему братишке, к единственному человеку на всей земле, с кем можно было открыто поделиться этой разрывающей душу болью и снять маску. Себастьян тогда мне очень сильно помог, буквально вытащил меня со дна.

После этого эмоционального, выстраданного рассказа Даниэль замолчал. Он поднёс к губам бутылку и почти залпом, судорожно выпил добрую половину бутылки элитного пива, а затем сделал глубокую, затяжную затяжку сигаретой, пряча лицо в сизом дыму.

Я замерла, чувствуя, как у меня внутри всё буквально сжалось от подступивших слёз сострадания. Я посмотрела на Даниэля, прямо в его некогда ледяные янтарные глаза, и сейчас они были до краёв полны такой глубокой, беспросветной печали и вековой грусти, какую я никогда не видела у своего старшего брата.

Спустя долгую, звенящую минуту Дей поймал мой пристальный, сочувствующий взгляд на себе, горько усмехнулся краешком губ и тихо, хрипло добавил:

— Но знаешь, Ари... В тот кошмарный день, когда я приехал разбитый к Басти, мне было безумно, невыносимо больно не только от самого факта расставания с Ирен и от осознания, что я её потерял. Меня до сих пор изнутри заживо выжигает её последняя фраза, те самые её последние слова, брошенные мне в лицо на прощание.

Тут резко в разговор включился Себастьян. На его лице, украшенном бинтами доктора Линь, вмиг исчезли остатки мажорного азарта, он напрягся всем телом, подался вперёд и взволнованно оборвал брата:

— Дей, брат, ты уверен? Ты действительно сейчас хочешь рассказать это? Ты хорошо подумал?

Даниэль медленно перевёл свой тяжёлый, уставший взгляд на Басти и ровно, со хрипотой ответил:

— Она же наша родная сестра, Себастьян. Ариан имеет полное право знать всё, что происходит в этой семье, без утаек.

Басти нервно крутанул пустую бутылку в руке, бросил короткий взгляд на притихших Крис и Гришу, и негромко заметил:

— Ари — да, спору нет. Но здесь за столом сейчас сидит не только она одна.

Даниэль грустно, но удивительно тепло улыбнулся, выпуская последнюю струйку дыма, и качнул головой:

— Ну... В свете всех наших последних событий Григорий нам уже, считай, почти родня. А Кристина... Думаю, после того, как я озвучу отцу свой гениальный тактический план по её официальному спасению и легализации, она тоже станет для нас далеко не чужим человеком в этом доме. Поэтому я скажу. Скрывать больше нечего, маски всё равно сброшены.

Себастьян как-то немного растерянно, неуверенно кивнул, туша свою сигарету в хрустальной пепельнице, и тихо, сдаваясь под напором старшего брата, обронил:

— Что ж... Раз так, то тут только тебе самому решать, Дей. Говорить или нет. Мы тебя внимательно слушаем.

И на большой террасе под тёмным марсельским небом, среди догорающих факелов и ледяного эля, повисла новая, ещё более интригующая и пугающая тишина, готовая сорвать последний семейный занавес картеля де Руа.

Я после этих слов знатно напряглась. Внутри всё буквально похолодело, а шпионские радары завыли на полную мощность. Я перевела взгляд с хмурого Басти на бледного Дея и твёрдо сказала:

— Так, а вот тут вы меня прямо совсем не на шутку напрягли, братцы мои дорогие! Говорите всё как есть, не смейте молчать.

Даниэль громко, надрывно и до безумия грустно вздохнул, уставившись в тёмную лазурь марсельского залива. Он крепче сжал пальцами бутылку элитного пива и глухо произнёс:

— Ирен в день нашего расставания... когда я разыгрывал перед ней эту фальшивую роль жестокого подонка... швырнула мне в лицо, что у неё задержка две недели. Тест она на тот момент ещё не успела сделать, но очень хотела. И знаешь, что она добавила напоследок, Ари? Она ледяным тоном отчеканила, что я никогда в этой жизни не узнаю правду о том, действительно ли она была беременна или нет. И что я никогда, ни при каких штормах не узнаю судьбу нашего ребёнка, если окажется, что это правда. Что это её личное дело, а для меня она и её ребенок мертвы.

Я от такой новости просто впала в глубочайший, мертвенный шок. В моей голове в ту же секунду как будто колоссальный вулкан взорвался, разрывая в щепки всю привычную логику! Разум наотрез отказывался сопоставлять и принимать услышанное. Первое — это то, что Дей и моя правая рука Ирен, оказывается, годами крутили безумный тайный роман прямо у всех под носом. А второе, от чего по спине пробежал ощутимый ледяной пронзительный холод — это то, что Ирен Борель могла родить от Даниэля ребёнка! Родить наследника крови де Руа в глубоком подполье Южной Америки!

Это вообще как можно осознать и переварить обычному человеку за один вечер? Шестерёнки в моей голове бешено крутились, пытаясь собрать этот безумный, кровоточащий пазл. Кое-как вернув себе дар речи, я посмотрела на старшего брата и прерывистым голосом спросила:

— Я... я правильно всё понимаю, Дей? Про задержку, тест, возможную беременность и ребёнка наш отец Эдуард вообще ни сном ни духом не знает?

Даниэль сделал глубокую затяжку, за секунду уничтожив сигарету до самого фильтра, и покачал головой:

— Никто, абсолютно никто, кроме Басти, об этом не знал. И от отца эту информацию нужно было скрыть любой ценой, всеми правдами и неправдами. Если бы Эдуард пронюхал хотя бы о малейшей вероятности существования бастарда от бывшей наёмницы... он бы перевернул вверх дном всю Латинскую Америку, выжег бы Венесуэлу под ноль, а Ирен не спасли бы никакие её боевые заслуги перед синдикатом.

Я понимающе, тяжело кивнула, чувствуя, как внутри нарастает дикое уважение к мужской солидарности братьев, и тихо добавила:

— И этот страшный секрет вы свято храните с Басти и по сей день. Исключительно благодаря вашему молчанию Ирен до сих пор жива, цела и преспокойно работает старшим Капо у нас в картеле, присматривая за моими мексиканскими транзитами.

Тут в наш напряжённый, наэлектризованный разговор эмоционально включилась Кристина. Она отставила свой «Дайкири», уложила локон каре за ухо, округлила свои огромные карие глаза и удивлённо спросила, глядя на Даниэля:

— Так, стоп! Я что-то вообще сейчас до конца не понимаю в ваших мафиозных драмах... Но ты же, Даниэль, видишь её по работе и сейчас, верно? Вы же пересекаетесь на советах, на общих делах синдиката. И она тебе вообще ничего не говорит? Но если она тогда действительно была беременна, то это значит... значит, она родила! Скрыла беременность, спрятала ребёнка где-то в джунглях Боливии, и ты об этом абсолютно ничего не знаешь? Это как так вообще возможно?! Воспитывать твоего сына или дочь втайне от отца-конгрессмена?

Крис растерянно посмотрела на Гришу, и Медведев шпионским опытом понимающе прищурился, оценив всю изящную и одновременно страшную комбинацию Ирен Борель. На большой террасе особняка Себастьяна снова повисла густая, зловещая тишина. Вопрос Кристины ударил точно в цель, заставляя Даниэля в очередной раз пережить весь ад неведения, пока марсельские звёзды лениво отражались в лазурной воде бассейна.

Даниэль улыбнулся горькой, изломанной улыбкой, в которой сквозило абсолютное, глухое смирение перед своей судьбой, и тихо произнёс:

— Ирен... она упрямая, Крис. Если она что-то вбила себе в голову и твёрдо сказала, что я никогда ничего не узнаю, то так оно и будет. Возможно, она тогда приняла тяжёлое решение и прервала беременность. А возможно, и нет — действительно родила нашего малыша. Но спрятала ребёнка на другом конце света, оборвав все ниточки, ради его же собственного блага. Потому что Ирен не хуже меня знает законы прайда: нашему отцу не нужны бастарды от наёмниц. И у этого ребёнка будет только одна, самая страшная судьба, если Эдуард вдруг пронюхает о его существовании. Да и знаешь, Крис... я и сам теперь ни за что не стану лезть к ней с расспросами или устраивать слежку. Я причинил Ирен огромную, невыносимую боль. Я и так сделал ей слишком много зла, растоптав её чувства в тот день. И сейчас меньше всего на свете я хочу, чтобы она снова хоть как-то пострадала из-за меня. Я просто хочу, чтобы она жила, была счастлива и смогла окончательно оправиться от моего предательства.

Кристина растерянно покачала головой, её карие глаза блеснули от подступивших слёз, и она искренне, с глубоким сочувствием произнесла:

— Я, конечно, дико извиняюсь, Даниэль... но это просто ужасно. Да, возможно, вы из совершенно разных слоёв общества, у вас разные статусы, но это же чертовски несправедливо! Это ведь не значит, что вам нельзя любить друг друга. Честно сказать, я вообще не понимаю ваш безумный, холодный мир.

Тут Себастьян весомо вступил в разговор. Он поставил пустую бутылку из-под эля на столик, его мимика вмиг стала серьёзной, а в серо-жёлтых глазах отразился весь вековой опыт выживания в синдикате:

— Понимаешь, Крис... Тут дело далеко не такое простое, как кажется со стороны обычного человека. Наш мир действительно чертовски жесток, и в нём никогда, ни при каких обстоятельствах нет места для простой, наивной любви. Когда в высших эшелонах мафии создаются союзы, они всегда делаются строго с прицелом и выгодой на будущее — на новые международные связи, на укрепление теневых позиций и на легальные деловые отношения. Да, наш отец Эдуард в своё время в России тоже безумно полюбил нашу маму. И тогда, много лет назад, в поместье Прованса разразился просто колоссальный, грандиозный скандал между отцом и нашими Патриархами — дедушкой Луи и бабушкой Мари — именно по этому поводу. Но наша мама оказалась невероятно умной женщиной со стальным характером. Она решила во что бы то ни стало доказать совету капо, что может быть полезна для картеля де Руа. Маме никогда не были близки криминальные дела синдиката, она органически не любила насилие, оружие и жестокость,но она до безумия любила нашего отца. Она была родом из России, из древней семьи истинных аристократов с безупречной родословной. И мама предложила отцу толковый, абсолютно легальный и мега-прибыльный бизнес во Франции, который намертво завязал логистику на наши порты. Бабушка Мари это оценила, увидела перспективу, пошла на уступки и лично разрешила этот брак.

Басти сделал паузу, переведя свой проницательный взгляд на сидящего рядом со мной Медведева:

— Так же, Крис, как и пример с нашей Ари и Гришей. У него потрясающая, чистокровная родословная. Григорий — выходец из семьи легендарных, высококлассных шпионов и асов контрразведки. Он обладает колоссальными связями в российской разведке, в шпионаже, да и сам является первоклассным спецагентом ФСБ со стальным стержнем. В этом союзе для Дона Эдуарда есть огромная тактическая выгода, авторитет и мощнейшие перспективы на международной арене, которые жизненно необходимы картелю. А Ирен... Ирен Борель выросла в детском доме. У неё нет ни влиятельной семьи, ни громкого имени, ни вековой родословной. Да, спору нет, она великолепная наёмница, первоклассный Капо и преданный, верный боец и солдат синдиката. Но в её фигуре для Патриархов нет никакой геополитической перспективы. Именно из-за этого их союз с Деем был просто физически невозможен в нашем мире, к огромному сожалению. И как бы это сейчас ни звучало жёстко, цинично и дико для тебя, Крис... Дей своим страшным поступком её спас. И пока Даниэль будет держаться от неё как можно дальше, наглухо перекрыв свои чувства и не лезя к Ирен с расспросами о тесте, беременности и скрытом ребёнке, — она останется в абсолютной, стопроцентной безопасности.

На большой террасе особняка Себастьяна снова повисла тяжёлая, звенящая тишина. Водный релакс и пивной вечер окончательно вскрыли все самые потаённые, кровоточащие шрамы семьи де Руа, наглядно показав Кристине и Грише всю изнанку той мафиозной бездны, в которую им предстоит официально шагнуть уже через два дня в Провансе.

Крис выслушала всё это, растерянно покачала головой и тихо сказала:

— Это какой-то кошмар... Мне, похоже, ещё очень долго придётся привыкать к этим вашим суровым мафиозным порядкам. Для меня пока всё это звучит дико и не укладывается в голове. Но ты прости меня, Даниэль, за мои расспросы и за то, что я вот так невольно расковыряла твою старую рану.

Дей спокойно отпил из бутылки золотистого эля, выпустил последнее облачко дыма и мягко ответил:

— Ничего, Крис, всё нормально. Я всё это уже давно пережил, переболел и теперь далеко не так остро реагирую на все эти вопросы. Но зато вот... наконец-то поделился с вами своей личной историей. Маски ведь действительно сброшены.

Я, всё ещё сидевшая в глубоком шоке от открывшейся тайны, вздохнула, поправила кулон на шее и с усмешкой сказала:

— Ну надо же... А в нашей семье ведь принято говорить, что это я — главный бунтарь и нарушительница покоя! Получается, у нас это чисто семейное. От мамы нам всем досталась эта упрямая тяга к тому, чтобы переписать жестокие законы нашей семьи и сделать наш безумный, прогнивший мир мафии хоть чуточку лучше, человечнее и правильнее.

Даниэль и Басти синхронно, понимающе кивнули, вспомнив маму, и наэлектризованное напряжение на террасе окончательно растаяло. Мы все вместе искренне и дружно посмеялись, возвращая вечеру прежний уют.

Потом Гриша, лениво покрутив в руке бутылку пива, качнул головой и весело заметил:

— Да-а-а, дела, конечно... Много чего интересного и неожиданного узнаёшь за бутылкой-другой хорошего пива. Я вот, помимо мафиозных кодексов, сегодня ещё и официально узнал, что я, оказывается, тот ещё породистый жеребец с безупречной шпионской родословной для картеля!

Мы все в один голос гомерически рассмеялись на весь внутренний дворик, а я заговорщически прищурилась, покрепче прижалась к его плечу и со смехом добавила:

— Ну а то, Григорий Андреевич! У мадемуазель де Руа глаз — алмаз, я абы кого в свои женихи и будущие мужья никогда бы не выбрала!

И я с бесконечной, обволакивающей нежностью крепко поцеловала Гришу в гладко выбритую щеку, чувствуя, как его здоровая рука собственнически и преданно сжимает моё плечо под марсельскими звёздами.

Потом, чтобы окончательно развеять остатки грусти и печали, Дей отпил пива, хитро прищурился и сказал:

— Так, народ, меланхолии на сегодня точно хватит. Давай я вам лучше расскажу пару забавных случаев из своей политической жизни в Париже. Поверьте, в министерских кулуарах клоунов не меньше, чем в цирке.

Мы все дружно закивали, усаживаясь поудобнее, и Даниэль, отпиа из бутылки пиво , начал рассказывать:

— В общем, сидим мы как-то на закрытом, мега-важном рауте в Министерстве финансов. Обсуждаем деликатные налоговые льготы для южных портов — ну, вы понимаете, сугубо наши интересы картеля. Напротив меня сидит один высокопоставленный, до умопомрачения напыщенный конгрессмен. Весь такой рафинированный, в костюме за десять тысяч евро, высокомерно цедит сквозь зубы штампованные фразы о бюджете и бесконечно поправляет свои золотые очки. И тут слуги начинают разносить наше фирменное провансальское плато. А у этого бедолаги конгрессмена, как назло, зрение было примерно минус пять, но из-за пафоса он отказывался носить нормальные линзы. Он, ни черта не видя в полумраке, вальяжно протягивает руку, цепляет с тарелки массивный кусок... и вместо элитного сыра рокфор с плесенью с ходу запихивает себе в рот огромный, декоративный кусок зеленой флористической губки, в которую повара для красоты воткнули веточки розмарина! Господи, вы бы видели его лицо! Он пытается держать марку, челюсти сжимаются, из прессованного мха во все стороны по подбородку течет зеленая жижа, а выплюнуть статус не позволяет! Я сижу напротив с абсолютно ледяным, каменным выражением лица, смотрю ему прямо в глаза и ровным тоном продолжаю: «Так вот, господин конгрессмен, касательно субсидий...» А он сидит, послушно жует этот мох, давится, плачет, но кивает! Я думал, у меня прямо там легкие лопнут от сдерживаемого хохота.