Вот такие загадки жизни

Гриша посмотрел мне прямо в глаза, и его леденящий спецназовский взгляд серых глаз сейчас сменился выражением абсолютной, безграничной верности. Он произнёс невероятно полным любви, бархатным голосом:

— Ари... ради тебя, ради нашего будущего я пройду абсолютно всё. Смету любые стены, которые твой отец попытается выставить между нами.

Я искренне, безумно тепло улыбнулась, преданно заглянув в его глаза, и тихо ответила:

— Я верю, Гриш. Свято верю.

Гриша мягко усмехнулся, поправил край одеяла и сказал:

— Что ж, пойду я тогда тоже в душ, заодно обработаю послеоперационную рану и наложу свежие бинты. Кстати, доктор Линь выходила на связь пока ты была в душе выходила по закрытой видеосвязи по интерактивной панели. Сказала, что с завтрашнего дня я могу уже официально снять эту поддерживающую повязку через шею и потихоньку начинать разрабатывать руку, делать легкую суставную гимнастику.

Я от такой новости радостно всплеснула руками и восторженно воскликнула:

— О-о-о, Гриш, это просто отличные, грандиозные новости! Наш выезд в Прованс заиграл новыми красками. У доктора Линь действительно самые действенные травяные мази и секретные растворы, её блокады творят чудеса. Вот что значит подлинная, древняя восточная медицина.

Гриша, плавно вставая с кровати и разминая здоровое плечо, с ухмылкой заметил:

— Восточная медицина, конечно, творит чудеса, спору нет. Ну и я, собственно говоря, тоже ещё чертовски молод, крепок, поэтому на мне все раны заживают как на собаке — быстро и без следа.

Я по-доброму, весело захихикала, подтягивая подушку под спину, и язвительно парировала:

— Ну, с этим я полностью согласна, Григорий! Ты же у меня, как Басти выразился, самый породистый жеребец в этой шпионской конюшне, комар носа не подточит.

Гриша тоже раскатисто, искренне рассмеялся, качая головой:

— Тем более, любимая! У меня родословная ого-го, ведомственные гены асов разведки ФСБ обязывают соответствовать статусу.

Он низко нагнулся ко мне, ещё раз дразняще и нежно поцеловал меня в губы и бодро бросил:

— Что ж, я в душ. Скоро вернусь, не засыпай без меня.

И Гриша тоже удалился сначала в нашу просторную гардеробную секцию, сбросив там черные льняные брюки и белое поло Lacoste, а затем переступил порог просторной ванной комнаты.

Минут через пятнадцать, полностью завершив водные процедуры, Гриша вышел из душевой кабины и подошёл к большому ростовому зеркалу ванной. Огромное стекло было с автономным подогревом по периметру, поэтому оно совершенно не потело от горячего пара, сохраняя идеальную видимость. Медведев плавно открыл встроенный шкафчик из беленого дуба, достал оттуда стерильную вату, специальные эластичные фиксирующие бинты на удобных липучках и несколько банок с целебными регенерирующими мазями доктора Линь, испускавшими резкий ментоловый аромат.

Действуя правой рукой с хирургической четкостью опытного полевого медика, Гриша аккуратно обработал антисептиком затягивающуюся рану на левом плече, затем поочередно помазал её лечебными мазями, строго соблюдая тайминги и последовательность, как говорила доктор Линь. Закончив с мазями, он плотно, но бережно наложил свежие бинты на липучках и уверенным шагом вышел из ванной комнаты обратно в спальню, где я уже вовсю ждала его под шёлковым одеялом.

Я тем временем лениво лежала на кровати под шёлковым одеялом и увлечённо просматривала на планшете свои старые дела по Мексике, а также решила подробно изучить, какие новые отчёты и теневые транзиты скопились в базе за всё время моего десятилетнего отсутствия во Франции. Этот планшет был частью нашей закрытой семейной сети: у каждого члена семьи де Руа был свой персональный гаджет с наивысшим уровнем биометрической защиты. Басти все эти десять лет бережно хранил мой планшет у себя в сейфе, и как только мы с Гришей, остановились в его марсельском поместье, брат тихонько положил его мне в прикроватную тумбочку в нашей спальне.

Пока я внимательно погрузилась в сухие цифры отчётов, логистические схемы и документы по Мексике, увлечённо вчитываясь в каждую строчку, ко мне подошёл Гриша. Он заглянул через моё плечо в светящийся экран и негромко спросил:

— Что читаешь, хакер де Руа?

Я от неожиданности знатно вздрогнула, едва не выронив гаджет из рук, обернулась и выдохнула:

— О, Гриш, ты уже вернулся! Да я тут напрочь погрузилась в свой старый рабочий планшет. Представляешь, здесь собраны абсолютно все дела, архивы и транзиты по Мексике за целых десять лет. И самое поразительное: отец за всё это время не поменял в моей учётной записи ни логин, ни пароль, ни ключи шифрования! Как будто бы… как будто бы он свято верил, что я когда-нибудь обязательно вернусь домой, на своё законное место в синдикате.

Гриша понимающе ухмыльнулся, плавно опускаясь на матрас рядом со мной. Его серые глаза блеснули мягким светом:

— Ну знаешь, Ари... Думаю, что у твоего грозного отца просто своя, весьма специфическая и своеобразная любовь к своим детям. Как бы деспотично он себя ни вёл, он всё-таки отец. И он искренне, до глубины души верил, что ты когда-нибудь одумаешься и вернёшься домой, под крыло прайда. По крайней мере, Эдуард очень на это надеялся все эти десять лет, раз держал твой цифровой профиль нетронутым.

Я усмехнулась — иронично, дерзко, с тем самым истинным мафиозным шармом — и покачала головой:

— Возможно, Гриш. Возможно, ты и прав. Отец всегда в глаза говорил мне, что я — его личный, персональный семейный хаос. Я ведь с самого раннего детства терпеть не могла слепо подчиняться, всегда любила в открытую перечить его приказам, отстаивать своё личное мнение и своё слово, делать всё наперекор и добиваться поставленной цели исключительно так, как я сама это вижу. Если я что-то подумала, сказала и решила — то так оно и будет, и никто в этом мире мне не указ, даже Дон империи де Руа. Отцу это, конечно, жутко не нравилось, он частенько бушевал, называл меня своей персональной валькирией, перед которой трепещут Капо. Но когда мне всё равно удавалось провернуть дело по-своему, сделать так, как я хочу, и это в итоге действительно выстреливало, работало на ура и приносило колоссальную пользу как теневому бизнесу картеля, так и авторитету семьи... Отец подходил ко мне, качал головой и говорил: «Ариан, ты моя личная фурия, хаос и разрушитель вековых стереотипов синдиката. Но ты — истинная де Руа. Моя маленькая, упрямая и чертовски сильная дочь, я горжусь тобою». И после этих слов он всегда так тепло, по-отцовски улыбался и крепко целовал меня в макушку. Поэтому можно смело сказать, что отец... да, он нас по-своему любит. Но исключительно своей, понятной только ему одному, суровой и своеобразной любовью.

Гриша, внимательно выслушав мой монолог, тоже тепло улыбнулся, и в его глазах отразилось безграничное восхищение моей упрямой натурой. Он придвинулся ближе и тихо заметил:

— Ну, с твоим отцом в этом плане я солидарен на все сто процентов. Ты у меня ещё тот тасманский дьявол, Ари. Упрямая, целеустремлённая, бесстрашная, сильная и абсолютно независимая. Но знаешь... именно всё это в совокупности и придает тебе твой самый настоящий, сногсшибательный шарм и дикое очарование, перед которым не смог устоять ни один оперативник ФСБ.

Медведев плавно потянулся ко мне и нежно, с обволакивающей страстью поцеловал меня в губы, заставляя окончательно отложить планшет на тумбочку.

Потом он аккуратно лег рядом со мною на подушки. Я сразу же обратила пристальное внимание на его свежие, бинты на левом плече и на то, что его рука теперь свободно лежит поверх одеяла, полностью избавленная от удушающей поддерживающей повязки. Я заботливо коснулась пальцами его предплечья и негромко спросила:

— Ну как рука, Гриш? Каковы ощущения без фиксатора?

Гриша осторожно пошевелил пальцами левой руки, слегка напряг бицепс и ровно ответил:

— Знаешь, рана ещё немного тянет и ноет, когда я начинаю активно или резко двигать рукой в суставе. Но а так, в целом, всё нормально. Главное — я отлично чувствую и пальцы, и саму руку, онемение почти прошло. Это я считаю колоссальным успехом. Блокада Линь сработала идеально.

Я счастливо, облегчённо улыбнулась, прижимаясь своей головой к его здоровому правому плечу:

— Что ж... это твоя первая маленькая победа на пути к восстановлению и просто потрясающие, грандиозные новости перед нашей поездкой в Прованс. Настоящий породистый жеребец, что тут ещё сказать!

Гриша нежно улыбнулся, крепче обнял меня своей здоровой правой рукой, и я с наслаждением легла ему на широкую, тёплую грудь, слушая мерный и успокаивающий стук его сердца. В комнате царили абсолютная тишина и покой.

Вдруг Медведев плавно провёл ладонью по моим плечам, хитро прищурился в полумраке и тихо произнёс:

— Кстати, о свежих новостях, напарница. Ты ведь мне ещё у бассейна твёрдо обещала, что как только мы закроем двери нашей комнаты, ты во всех сочных подробностях расскажешь, что там вообще за латиноамериканские страсти разворачиваются у Крис с Басти. Выкладывай давай оперативную сводку.

Я тепло улыбнулась, поудобнее устроилась у него на груди, слегка приподняв подбородок, и со смехом сказала:

— Ах, точно! Совсем из-за этих посиделок и тайн Даниэля из головы вылетело. Ну что ж, Гриша, слушай и запоминай, рассказываю под протокол. У Крис и Себастьяна, судя по всему, вовсю назревает грандиозный роман. Всё дело в том, что вчера ночью они... целовались прямо в её гостевой комнате! Причём, по секретным рассказам самой Кристины, она от избытка эмоций и благодарности за духи и шёлковые вещи сама его первая поцеловала. Но наш грозный марсельский Капо Басти вообще не растерялся, взял и ответил на поцелуй, да ещё как! А после этого, как истинный зелёный мальчишка во всём, что касается искренней романтики, он дико засмущался, занервничал, растерял всю свою мафиозную спесь и пулей вылетел из её комнаты с пунцовыми ушами, но абсолютно довольным и счастливым. Ну а сегодня в бассейне ты уже сам своими глазами видел прямое продолжение их воркования, кокетливых брызг и откровенного флирта. Так что, возможно, в самом скором времени у них официально завяжутся серьёзные отношения. Но я... я сейчас просто искренне, свято надеюсь, что дипломатический «ход конём» Даниэля действительно сработает перед отцом и Патриархами в Провансе. И что этот гениальный политический план на сто процентов спасёт Крис жизнь, легализует её в глазах синдиката и избавит от статуса лишнего свидетеля. И тогда у нас в семье наконец-то появится новая, безумно счастливая и по уши влюблённая друг в друга пара.

Гриша от такой бурной и неожиданной информации удивлённо присвистнул, покачав головой:

— Ого... Ничего себе агентурные данные! Слушай, Ари, я себя прямо сейчас чувствую так, словно внезапно оказался внутри какого-то закрученного турецкого сериала! До чего же стремительно и быстро вокруг нас разворачиваются масштабные любовные события. Но я, на самом деле, очень искренне рад за ребят. И безумно рад тому, что у них действительно может получиться настоящая, чистая любовь. Потому что я уже чертовски хорошо научился читать людей по глазам, и я отчётливо вижу по взгляду Басти, что Кристина ему не просто безумно нравится — он в неё влюблён по самые уши, окончательно и бесповоротно.

Я тоже нежно улыбнулась, оставив лёгкий поцелуй на его ключице, и тихо добавила, делясь самым сокровенным:

— Я тоже безумно, до слёз за них рада, Гриш. Рада, что Кристине наконец-то крупно повезёт с парнем, и она обретёт надёжное плечо, а Басти наконец-то нашёл свою подлинную любовь и сорвал эту дурацкую маску циничного мажора. Мой брат-близнец, как никто другой в этом суровом криминальном мире, заслуживает этого прекрасного, чистого и настоящего чувства. Его доброе сердце истосковалось по искренности.

Гриша, ласково поглаживая меня здоровой ладонью по спине, прижал меня к себе ещё ближе и резюмировал:

— Да, Ари, ты права. Если всё у них сложится удачно на совете клана, то это будет очень здорово. Из них выйдет невероятно милая, красивая и чертовски сильная пара. Два сапога пара, штурман флота и капитан марсельского порта.

И мы оба тихо, счастливо рассмеялись в тёплом полумраке нашей спальни.

Я понимающе кивнула, а затем, решив наконец расставить все точки над «i» в вопросе, который не давал мне покоя с самого полудня, сменила тему. Я слегка привстала на матрасе, облокотившись на одну руку, заглянула жениху прямо в глаза и серьёзно произнесла:

— Кстати, Гриш... Я вот ещё о чём хотела строго поговорить с тобою.

Гриша заметно удивился такой внезапной смене моего настроения, приподнял бровь и спросил:

— Так, и о чём же?

Я недовольно прищурилась, поправила воротник пижамы и продолжила говорить прямо:

— А расскажи-ка мне, Григорий Андреевич, что это вообще была за эпатажная демонстрация первобытного альфа-самца у бассейна перед Алехандро? Что за показуха со взглядами?

Гриша мгновенно сделал преувеличенно снисходительное лицо, недовольно качнул головой и поспешил оправдаться:

— Никакая это не демонстрация, Ари, и уж точно не показуха. Если мы уже и заговорили в открытую о показухе, то вспомни, пожалуйста, что это именно твой мексиканский персик завалился к нам сегодня утром с огромным и шикарным букетом твоих любимых винных роз!

Я раздражённо выдохнула и строго оборвала его:

— Гриш, ты же прекрасно помнишь наши священные законы! Ты их сам лично усердно учил на планшете всего пять минут назад. И я тебе в кабинете братья тоже чётко говорила: никогда, ни при каких условиях нельзя показывать свои истинные эмоции и чувства на публике мафии. Не смей вестись на глупые, прямые провокации со стороны картелей. И вообще... я вам тут не какая-то дорогая, красивая игрушка или заветный приз, который нужно шумно делить между мужчинами!

Гриша, видя, что я действительно начинаю закипать, тоже плавно привстал, расправил мощные плечи и поудобнее облокотился на мягкую спинку кровати. Его серые глаза наполнились искренним, чисто мужским раскаянием, и он заговорил тихим, глубоким тоном:

— Ари, да господь с тобою, кто тебя вообще делит? Да, возможно, я действительно где-то на подсознательном уровне насколько мог некрасиво и импульсивно демонстрировал какие-то свои собственнические действия по отношению к тебе. Но никто тебя не делит, поверь. Да, соглашусь, возможно, я как-то слишком откровенно показал мексиканцу свои законные права на тебя перед кромкой воды... Но ты прости меня, если это тебя так сильно задело, как-то обидело или заставило чувствовать себя некомфортно. Я совершенно не хотел этого. Просто этот несносный мексиканец с самого первого шага в резиденции вёл себя так вальяжно, будто у него у самого есть на тебя какие-то самые настоящие, эксклюзивные права! А то, как вы там весело резвились и со смехом топили друг друга в бассейне... и его этот жгучий, оценивающий взгляд на твою фигуру в купальнике... Ари, ну я просто физически не мог оставить всё это без своего личного мужского внимания. Ты — моя жизнь, моя единственная любовь, и я органически не хочу, чтобы на мою будущую жену кто-то смотрел настолько похотливо, нагло и вызывающе. Алехандро ведь всем своим поведением, каждым своим словом и этим своим коварным прощальным объятием за талию прямо-таки транслировал мне в лицо одну фразу: «Мы ещё посмотрим, парень, чья она в итоге будет в этой жизни». Это был прямой, неприкрытый вызов для моего мужского эго, и мой внутренний спецназовец просто врубил защитную реакцию прайда.

Я недовольно, картинно фыркнула, но в глубине души мне, конечно, была безумно приятна эта его дикая, первобытная верность. Я ласково уложила свою ладонь ему на грудь, заглянула в его хмурые глаза и мягко, со стальной уверенностью сказала:

— Гриш, послушай меня внимательно и запомни раз и навсегда. Алекс... он никогда, ни при каких штормах, раскладах и условиях в этой жизни не заполучит моё сердце. По одной простой причине — потому что я уже раз и навсегда сделала свой бесповоротный выбор и полностью отдала своё сердце тебе. Я люблю тебя, Гриш, и целиком, без остатка принадлежу только тебе одному. А Алехандро... он просто играет! Он профессионально, ювелирно тебя провоцирует. Алекс намеренно хочет вывести тебя из ментального равновесия, заставить сорваться, чтобы ты перед лицом моей семьи глупо опозорился, показав банальную мальчишескую ревность, злость и неуправляемый негатив. А он на таком слабом фоне просто останется шикарным, благородным латиноамериканским принцем. Алекс — он такой, он всю жизнь был законченным эпатажным игроком. Я за столько лет пубертатного периода в Мехико уже намертво привыкла ко всем этим его мексиканским замашкам и просто не обращаю на них никакого внимания. И я ему сегодня в очередной раз чётко дала понять, что он для меня — исключительно лучший старый друг детства и надёжный стратегический партнёр по международному бизнесу отца. Не больше. Он и сам это прекрасно знает в глубине своей хитрой головы. Но его латиноамериканская горячая кровь, естественно, такой ответ принимать отказывается, и он чисто из спортивного азарта будет пытаться и дальше завоёвывать меня. Но все его попытки изначально тщетны и обречены на сокрушительный провал. Запомни это, Гриш, и спи спокойно.

Гриша внимательно выслушал мою бурную тираду, его каменные челюсти наконец-то расслабились, а на губах появилась облегчённая, капитулирующая улыбка матерого волка, доверившегося своей львице. Гриша внимательно посмотрел на меня, его серые глаза наполнились такой пронзительной, обезоруживающей искренностью, что у меня на секунду перехватило дыхание. Он осторожно перехватил мою ладонь, лежащую у него на груди, и тихо, с глубоким мужским раскаянием произнёс:

— Ари... Прости меня. Моя ревность действительно зашла слишком далеко. Прости, что я так глупо оплошал перед тобой у этого чёртова бассейна и обидел тебя своими собственническими замашками. Я виноват перед тобой, любимая. Правда виноват.

Я тепло, невероятно нежно улыбнулась, глядя на его повинившееся, суровое лицо штурмовика, поудобнее устроилась на матрасе и ласково ответила :

— Гриш, ну посмотри на меня... Я люблю тебя. Мне на всём белом свете наглухо не интересны другие мужчины, какими бы латиноамериканскими принцами они ни прилетали в Марсель. Ты для меня — единственный. Самый родной, самый лучший и самый любимый человек во всей вселенной. Я полюбила тебя очень, безумно давно, Гриш, и больше никогда в этой жизни тебя не разлюблю. Я стою за нас и за наше будущее до самого победного конца. Запомни это.

И я плавно, обволакивающие поцеловала его в губы, вкладывая в это прикосновение всю свою верность, преданность и страсть. Гриша ответил на поцелуй трепетно, крепко прижимая меня к своему литому торсу правой рукой.

Когда мы спустя долгую, счастливую минуту нехотя отстранились друг от друга, Гриша не разжал объятий. Он ласково, невероятно бережно провёл кончиками пальцев по моей скуле, очерчивая ссадину, заглянул в самые зрачки и заговорщически шепнул:

— Слушай, Ари... Я ведь хотел давно тебя спросить, но все не было времени. А когда именно ты влюбилась в меня? В какой конкретно момент ты отчётливо поняла, что любишь и хочешь быть только со мною?

От такого внезапного, интимного вопроса я немного засмущалась. Мои радары мгновенно дали сбой, а на высоких скулах под его прямым, сканирующим взглядом выступил яркий, девичий румянец. Я опустила глаза, потеребила край своей мягкой пижамы, а затем глубоко вздохнула, решив, что раз уж эта ночь стала ночью абсолютных откровений, скрывать больше нет никакого смысла.

Я устроилась подбородком на его груди, посмотрела на Гришу снизу вверх и начала свой рассказ:

— Знаешь, Гриш... это случилось далеко не в один день, но осознание накрыло меня с головой, как лавина. Это произошло года через четыре после моего побега в Москву, когда нас с тобой впервые поставили работать в плотную, автономную штурмовую пару в Академии. До этого я видела в тебе просто сильного, закрытого и невероятно упрямого старшего курсанта, напарника, с которым удобно ходить в разведку. Но однажды... помнишь наше жесткое ведомственное задание на заброшенном заводе в Подмосковье? Нас тогда знатно прижали конкуренты, завязался плотный огневой контакт, и меня рикошетом от бетонной стены оглушило. Я упала, потеряла ориентацию в пространстве, в ушах звенело, а на меня уже летели штурмовики с автоматами. И в ту секунду, когда я мысленно попрощалась с жизнью, из порохового дыма появился ты. Ты закрыл меня своим телом, Гриш. Раненый, с разбитым лицом, ты хладнокровно, без единой капли страха отстреливался от ублюдков, а потом подхватил меня на руки и тащил на себе три километра через бурелом к конспиративной машине. И когда я очнулась в салоне, а ты своими дрожащими, испачканными в крови пальцами судорожно обрабатывал мою рану и шептал: «Ари, живи, пожалуйста, только дыши, слышишь?!» — именно тогда внутри меня словно атомный взрыв произошел. В ту секунду я отчетливо, до безумия поняла, что люблю тебя. Полюблила эту твою стальную, несокрушимую надежность, этот твой пугающе суровый, но такой преданный взгляд. Я поняла, что люблю тебя до абсолютного умопомрачения, до дрожи в коленях, и что я хочу быть в этой жизни только с тобой, делить с тобой одну судьбу, одну постель и одно дыхание.

Я грустно усмехнулась, вспоминая наши московские будни, и продолжила, поглаживая его пресс:

— Но боже мой, Гриш, ты бы знал, как чертовски, невыносимо сложно мне было все эти годы скрывать свои истинные чувства к тебе в управлении! Ведь в ФСБ устав суров: личные отношения между напарниками внутри одной группы — под строжайшим, тотальным запретом. Это уязвимость, точка давления. И мне приходилось изо дня в день надевать эту маску велелой, саркастичной напарницы, шутить над тобой, держать дистанцию, а у самой внутри всё буквально выжигало от глухой ревности, когда на тебя ведомственные девчонки из аналитического отдела заглядывались! Я безумно боялась, что если я хоть словом, хоть мимолетным взглядом выдам свою любовь, генерал мигом расформирует нашу двойку, переведет тебя в другой округ, и я потеряю тебя навсегда. Я ломала себя, ставила блоки на эмоции, училась идеальной актерской игре на публике, прямо как в нашем Кодексе де Руа... И только по ночам в своей пустой московской квартире я выла от бессилия, глядя на наши совместные фотографии с полигонов, и молила всех богов, чтобы ты остался жив на очередном штурме. Так что, Григорий Андреевич, моя любовь к тебе прошла через такой жесткий шпионский фильтр, что её теперь не разрушит ни один мексиканский картель. Вот как-то так...

Гриша слушал мой монолог, замерев и практически не дыша, его сердце под моей ладонью колотилось как сумасшедшее. В его глазах застыли такие безграничные океаны любви и мужской гордости, что слова были больше не нужны. После моих слов Слава притянул меня к себе прошептал мне в губы: - Ари , люблю тебя! И нежно, сладко, поцеловал. А после я сказала: Гриш, ну что может немного поспим, а то Басти нас опять поднимать с первыми петухами. Гриша ласково улыбнулся и сказал: - согласен давай немного поспим. Я хлопнула один раз и свет погас. Я мы с Гришей погрузились в сладкие сны.

Глава 39

тро следующего дня — а точнее сказать, уже глубокого обеда — началось для нас с Гришей в абсолютной, звенящей и непривычной тишине. Мы лениво и плавно выплыли из сладких, затяжных сновидений под шёлковым одеялом, как оказалось, только ровно в двенадцать часов дня.

Я приоткрыла глаза, сощурилась от ярких золотистых лучей марсельского солнца, пробивающихся сквозь плотные шторы, и уставилась на настенную интерактивную панель управления. Экран упрямо и безжалостно показывал полдень. Чему я, честно говоря, была безумно и колоссально удивлена! Мои внутренние радары мгновенно выдали легкую тревогу, ведь наш Себастьян, этот неизменный портовый жаворонок, по всем законам жанра должен был поднять всю резиденцию на уши ещё с первыми петухами. А тут — тишина, покой и ни одного заливистого цифрового будильника на стене.

Я сладко, сонно потянулась всем телом, чувствуя приятную расслабленность в мышцах после вчерашней изнурительной учебы в кабинете, и плавно перевернулась на правый бок, лицом к Грише. Мой жених в эту же секунду тоже медленно открыл свои глубокие серые глаза, забавно зажмурился от яркого света, потянулся и пробормотал своим низким, хриплым после сна голосом:

— Доброе утро, любимая... Ну точнее, судя по солнцу, уже совсем не утро. А который сейчас час, Ари?