Вот такие загадки жизни

— Я только всеми руками и ногами за, Ари! Твой личный контроль в Мехико мигом приведёт в чувство всех местных Капо, они там совсем расслабились за время твоих каникул.

Я тепло улыбнулась и продолжила:

— Отлично, так и поступим. И раз уж мы заговорили о конклаве... Я так понимаю, отец вызвал тебя к себе в Прованс ещё и по другой, сугубо личной причине, ведь так? Ты же наверняка в курсе, по какой именно?

Ирен Борель искренне, очень мягко улыбнулась, отчего золотистые веснушки на её скулах забавно сдвинулись, а в зелёных глазах вспыхнул живой женский интерес:

— Да, Ари, скрывать не стану. Дон Эдуард в закрытом разговоре мельком упомянул, что в ближайшее время в Провансе будет собран расширенный совет и объявлен новый Капо,и будет ритуал и клятва на крови. Но я своим чутьем сразу поняла, что этот семейный совет будет собран далеко не просто так, раз уж сам Патриарх Луи и Донья Мари лично прибудут в фамильное поместье. Это ведь как-то напрямую связано с тем молчаливым красавчиком с безупречной военной выправкой, который сидит с за обеденным столом? С тем русским?

Я немного застенчиво, по-девичьи заулыбалась, чувствуя, как вопреки всей моей мафиозной броне на щеках снова проступил лёгкий румянец, и тихо ответила на русском:

— Всё верно, Ирен. От твоего глаза ничего не скроешь. Это Гриша — мой напарник по оперативной службе в России, а с недавних времен... ещё и мой официальный жених. Тот самый мужчина, ради которого я готова ломать любые стены. Я сейчас просто безумно, свято надеюсь, что этот Семейный совет пройдёт идеально, без единого сучка и задоринки. И что Гриша с честью пройдёт весь этот адский допрос Деда Луи, выдержит проверку, полностью вступит в наш картель, и отец его официально примет и одобрит как моего будущего мужа.

Ирен тепло, с глубоким сочувствием посмотрела на меня, её ладонь в кожаном плаще мягко накрыла мою руку:

— Что ж... в таком случае, Ари, скрестим пальцы. Нам всем понадобится удача. Твой отец умеет устраивать проверки на прочность.

Я крепко сжала её пальцы в ответ и кивнула:

— Это уж точно, Ирен. Но все остальные сочные подробности, наши шпионские приключения в Москве и то, как Гришка закрыл меня от пуль своим плечом, я тебе подробно расскажу чуть позже, когда вся эта предпрованская суета окончательно уляжется за закрытыми дверями.

Ирен Борель согласно, уважительно склонила голову:

— Как скажешь, босс. Буду ждать этой секретной сводки с огромным нетерпением.

Я плавно поднялась из-за стола из мореного дуба, оправила широкие джинсы-багги Dior и бодро скомандовала:

— Что ж... а теперь пошли обратно за стол, в малую обеденную зону. Ты, наверное, дико устала с дороги после такой дальней дистанции, и как только мы поедим, Басти мигом выделит тебе лучшие гостевые покои в правом крыле, чтобы ты смогла полноценно отдохнуть и выспаться.

Ирен тоже поднялась со стальной грацией ликвидатора, её длинный крокодиловый плащ глухо зашуршал, и она согласно ответила:

— Пошли, Ари. Честно сказать, я бы сейчас с огромным удовольствием что-нибудь вкусно перекусила и завалилась спать часа на четыре. А то у меня выдалась просто безумная, кошмарная бессонная ночка на нервах, а тут ещё и этот тяжелый многочасовой перелет через океан... Я просто валюсь с ног.

Я едва заметно, понимающе улыбнулась, прекрасно зная истинную, «пьяную» причину её бессонной ночи — те самые ночные неконтролируемые звонки Даниэля из Марселя, из-за которых у несчастной Ирен в Венесуэле рецепторы отключились. Но вслух я, удержав идеальное каменное лицо, спокойно произнесла:

— Прекрасно тебя понимаю, дорогая, перелёты — это ад. Тогда пошли скорее, накормим тебя шедеврами повара Матьё.

И мы с ней слаженным, кошачьим шагом вышли из пахнущего кедром кабинета Себастьяна, направляясь по залитым солнцем мраморным галереям правого крыла обратно в малую обеденную.

Войдя в малую обеденную зону, Ирен мгновенно приняла свой привычный суровый и профессиональный вид Капо картеля. Она слегка наклонилась к моему плечу и тихо, едва уловимо сказала мне на ухо:

— Ари, я обязательно поем и приму гостеприимство Себастьяна, но только сразу после того, как обсужу несколько важных рабочих моментов с господином Даниэлем. Это не терпит отлагательств.

Я посмотрела на неё своим самым невозмутимым взглядом оперативника ФСБ и ни единым мускулом на лице не выдала тот факт, что уже знаю абсолютно всё про их четырёхлетний бурный роман, разрыв и возможного скрытого ребёнка со слов самого старшего брата. Я лишь понимающе, сдержанно кивнула.

Ирен плавно, со стальной и кошачьей грацией ликвидатора подошла ближе к Дею. Остановившись прямо напротив его стула, она сверху вниз окинула его своим леденящим изумрудным взглядом и произнесла на безупречном французском:

— Господин Даниэль... Я бы хотела и с вами обсудить некоторые острые рабочие моменты по Парижу и налогам, если вы, конечно, не против.

Даниэль при звуках её голоса едва заметно вздрогнул и на долю секунды дёрнулся, словно его внезапно ошпарили крутым кипятком. Однако, проявив феноменальную выдержку первого наследника Дона, Дей мгновенно вернул себе свой излюбленный ледяной тон конгрессмена Франции и, удерживая на лице непробиваемую аристократическую маску, ровно ответил:

— Да, конечно, мадемуазель Ирен. Я совершенно не против. Деловые вопросы Южной Америки и столицы требуют немедленного оперативного вмешательства. Тогда прошу вас, пройдёмте со мной.

Мы все, сидевшие за обеденным столом — я, Басти, Крис и Гриша, — замерли в глубоком, наэлектризованном молчании, пристально провожая взглядами эту пару. Мы смотрели, как эти двое размеренным, чеканным шагом удаляются из малой обеденной зоны, и как за их спинами с мягким, породистым щелчком закрывается массивная дверь. Воздух в комнате наконец-то стал чуть разреженнее. Я проводила их взглядом и про себя с дикой иронией подумала: «Ну что ж... Удачи тебе, Даниэль, в этом смертельно опасном разговоре с моей личной фурией Ирен! Посмотрим, как ты будешь выкручиваться из своего ночного пьяного фиаско...»

Тем временем Даниэль шёл чуть впереди, чётко чеканя каждый шаг своими массивными кроссовками Dior по мрамору и граниту коридоров. Ирен следовала за ним чуть позади, лениво держа ладони в карманах длинного чёрного плаща из крокодиловой кожи. Из-за его спины она успела скрупулёзно, чисто по-женски оценить его сегодняшний непривычный наряд — эти свободные чёрные джоггеры Louis Vuitton и серую джинсовку Prada. Ирен невольно поймала себя на глухой, навязчивой мысли, что Даниэлю действительно чертовски идёт такой расслабленный, уличный и безумно стильный оверсайз, который делал его живым и настоящим, а не зажатым в тиски министерских костюмов.

Немного приблизившись к его широкой спине, Ирен Борель нарушила тишину и спросила холодным голосом на французском:

— Можно у вас уточнить, Господин Даниэль... А куда именно мы сейчас направляемся? Рабочие кабинеты Себастьяна, насколько я знаю, находятся в противоположном крыле.

Даниэль, даже не оборачиваясь и продолжая двигаться вперёд, с точно таким же глухим льдом в бархатном голосе отчеканил:

— В мою комнату. В моих гостевых покоях левого крыла развернута закрытая министерская связь и лежат все нужные документы, где мы и обсудим рабочие моменты без посторонних ушей.

Ирен слегка, едва заметно покачала головой, отчего её огненно-рыжая короткая стрижка шегги-кроп качнулась, но спорить не стала и продолжала послушно идти за Деем, тихо шурша полами плаща по ковровой дорожке. Наконец, они дошли до самого конца изолированной галереи. Даниэль подошёл к массивной двухстворчатой двери своих покоев, уверенно открыл её, первым нажал на ручку и сделал шаг в сторону, годно и по-джентльменски пропуская Ирен пройти вперёд.

Она невозмутимо вошла внутрь просторной, прохладной спальни, Дей вошёл следом за ней и с глухим, весомым стуком закрыл за собой дверь на замок, отсекая их двоих от всего криминального мира Франции. В комнате сразу же повисла удушающая, наэлектризованная тишина.

Даниэль, пытаясь удержать остатки своего аристократического лоска, указал рукой в сторону окна и ровно произнёс:

— Прошу, присаживайтесь, мадемуазель Ирен.

Он показал на изящный кованый журнальный столик с двумя глубокими креслами из грубой кожи, расположенный у огромного панорамного окна с потрясающим видом на залив и портовые краны Марселя. Ирен Борель плавно прошла через комнату, скинула на подлокотник свой плащ, села в кресло и пристально, пронизывающим изумрудным взглядом уставилась на Даниэля.

Дей тоже неторопливо подошел ближе, оправил куртку Prada и сел на противоположное кресло, оказавшись с ней лицом к лицу на расстоянии вытянутой руки. Раунд между ледяным принцем Парижа и его главной жизненной слабостью официально начался.

Даниэль поймал её пристальный, пронизывающий изумрудный взгляд и тоже долго, неотрывно смотрел на неё в ответ, пытаясь укротить бешеный стук собственного сердца. Напряжение между ними в полумраке прохладной спальни стало почти осязаемым. Наконец, Дей не выдержал этого ментального давления, шумно выдохнул и глухо произнёс на французском:

— Не смотри на меня так, Ирен. Пожалуйста.

Ирен Борель язвительно, леденяще усмехнулась своими острыми матовыми губами, откинулась на спинку кожаного кресла и скрестила руки на груди:

— О как... И как же мне, скажи на милость, на тебя смотреть, Господин Даниэль? Особенно после твоей феерической, безумной выходки в сегодняшнее раннее утро? Может, ты сам снизойдёшь до объяснений и наконец-то поведаешь мне истинную причину?

Лицо Даниэля в одно мгновение разительно смягчилось — вся его выпестованная годами суровая маска «ледяного принца Парижа» окончательно сползла, а в глубоких янтарных глазах появились непривычные, искренние и виноватые мужские нотки. Он опустил взгляд на свои кроссовки Dior, замялся и тихо, хрипло сказал:

— Ирен... Я прошу у тебя прощения. Прощения за то, что так бесцеремонно и нагло позвонил тебе в не совсем... трезвом состоянии. Это была глупость. Больше я никогда в этой жизни тебя не побеспокою и не нарушу твой покой, я даю тебе слово де Руа.

Ирен иронично, сочно рассмеялась на всю комнату — в этом её смехе сквозила чистая, обжигающая латиноамериканская злость бывалого ликвидатора:

— В не совсем трезвом состоянии?! Это что, шутка какая-то, Даниэль?! Это ещё мягко сказано, чертовски хорошо стелешь, дипломат! Из тебя прямо-таки льётся министерское красноречие!

Дей упрямо сдвинул челюсть, на его скулах заходили желваки, и он обречённо выговорил:

— Хорошо. Ладно, признаю. В состоянии сильнейшего алкогольного опьянения. Да, тут полностью моя вина, я повел себя мерзко, глупо и некрасиво по отношению к тебе. Я облажался.

Ирен, уже не на шутку закипая от нахлынувших эмоций, резко подалась вперёд, впиваясь в него яростным взглядом зеленых глаз:

— Боже... Да ты, я гляжу, научился шутить, Даниэль! Ты вообще хоть отдаёшь себе отчёт и представляешь, на какой именно телефон ты звонил?! И что ты мне туда говорил вообще?! Я не побоюсь этого слова: ты тут не просто виноват, парень, ты под ноль облажался! Ты сорвал все протоколы секретности картеля!

Тут Дея тоже с головой захлестнули накопившиеся эмоции. Он окончательно сбросил с себя всю эту удушающую аристократическую броню, рванулся вперёд, опираясь руками о журнальный столик, и в полном бешенстве от собственной слабости выкрикнул:

— Да потому что в тот кошмарный момент я себя вообще никак не контролировал, Ирен! Я действовал на чистых, первобытных инстинктах, понимаешь?! Мозг отключился, и я чисто машинально, по старой памяти набрал твой закрытый рабочий телефон, который наизусть знаю! Прости меня, если сможешь...

Ирен презрительно фыркнула и упрямо вскинула подбородок:

— Это вообще что было, Даниэль? Очередной театральный розыгрыш? А подскажешь, в какой именно момент мне можно начинать смеяться, а то как-то не особо понятно из твоей пафосной речи! Ты вообще... ты сам-то хоть помнишь, что ты мне наговорил в трубку?

Даниэль немного сбавил свои яростные обороты, его плечи в серой джинсовке Prada обречённо опустились, он закрыл лицо ладонью и тихо, сокрушённо обронил:

— Нет. Я не помню, Ирен. Смутно помню, что звонил, помню, как задыхался от твоего голоса... Но что конкретно я тебе говорил — нет, не помню. Полная зачистка памяти.

И в комнате Даниэля снова повисла тяжёлая, зловещая и удушающая тишина, в которой пульсировала вся их невысказанная боль прошлых четырёх лет разлуки, пока за окном лениво качались портовые краны Марселя.

Ирен саркастично рассмеялась, демонстративно и громко похлопала в ладоши и со злобной ухмылкой отчеканила:

— Просто браво, господин Даниэль! Высший пилотаж! А я тебе напомню, хочешь? Да даже если и не хочешь, я тебе всё равно напомню до последнего слова! Ты нес в трубку полнейшую чушь о том, что ты никогда в жизни не хотел меня оставлять. Что всё это жестокое расставание четыре года назад было сделано сугубо ради меня и моей же защиты! Что это, видите ли, было ради моего безопасного будущего, и что в ту кошмарную ночь ты поступил так исключительно из-за своей безумной, штормовой любви ко мне! Твердил, что просто до безумия хотел, чтобы я была счастлива и, главное, оставалась в полной безопасности.

Ирен Борель резко поднялась с кресла, а зеленые глаза полыхнули изумрудным пламенем:

— Ты нес пьяную чушь про то, как тебе невыносимо больно, как ты заживо сгораешь и страдаешь без меня каждый божий день! Твердил, что любишь меня до сих пор, и как сильно ты мечтаешь повернуть время вспять и вернуться в те годы, когда мы были вместе. Кричал, что до сих пор не можешь меня забыть, что проклинаешь себя за тот поступок. Говорил, что тебя заставили подло бросить меня и растоптать нашу любовь, и умолял, на коленях умолял меня всё понять и простить! Ну что, Даниэль, память к великому конгрессмену Франции потихоньку возвращается? Или мне продолжить цитировать твои серенады?

Даниэль слушал Ирен, и внутри него в этот момент происходил самый настоящий ментальный ад. Он отчётливо понимал, какой же он круглый идиот, а удушающий, липкий мужской стыд перед этой женщиной выжигал его изнутри до самых клеток. Дей закрыл лицо ладонями, судорожно выдохнул и глухо, прерывисто произнес:

— Да... Я был пьян, Ирен. Жутко пьян. И всё это нес тебе... Я вчера слишком много выпил после разговора и просто сорвался.

Ирен посмотрела на Дея леденящим, яростным и абсолютно презрительным взглядом, в котором сквозила вся её накопленная за годы разлуки боль, и ядовито процедила:

— Прекрасно! Посмотрите на него, он был просто пьян! А ты своей министерской головой вообще понимаешь, что это мой строго засекреченный рабочий телефон Капо Южной Америки?! И не дай бог всю эту твою сопливую любовную драму могли перехватить. А если бы всё это дошло до Дона Эдуарда? Ты хоть на секунду понимаешь, чем бы вся эта твоя пьяная ночная выходка могла для нас обернуться? Ты понимаешь, как ты подставил меня под удар? И ладно, если тебе теперь абсолютно плевать на меня и мою безопасность, но как ты подставил самого себя, любимого и неприкосновенного первого наследника империи?!

Даниэль тяжело, сокрушительно вздохнул, и его плечи в серой джинсовке Prada обреченно опустились:

— Да... Да, Ирен, я всё это прекрасно понимаю. В тот кошмарный момент мой мозг просто отключился под грузом алкоголя, я был полностью на эмоциях.

Глаза Ирен горели дикой злобой, колоссальным осуждением и презрением. Она язвительно скрестила руки на груди:

— Вы только посмотрите на него! «Ледяной принц» нашего великого картеля де Руа, оказывается, был на эмоциях! Какая трагедия высшего света! И что же, интересно, заставило тебя так скотски нажраться, а, Даниэль? Поссорился со своими высокопоставленными друзьями-чиновниками и конгрессменами в Париже? Или, может быть, на важном заседании у твоей эксклюзивной перьевой ручки внезапно закончились чернила? Или в шикарном мишленовском ресторане тебе посмели подать шелковую салфетку с торчащей из нее маленькой ниткой? А может, на твоих элитных часах слуги недостаточно идеально отполировали сталь, или на монументальном столе в министерстве обнаружилась крошечная частичка пыли? И всё это настолько сильно расстроило твою нежную аристократическую персону, что ты решил утопить свой священный гнев в реке алкоголя, напрочь позабыв про любое уважительное поведение к собственной должности конгрессмена?!

К Даниэлю от такой несправедливой и едкой тирады снова мощной, неудержимой волной подкатили накопившиеся за сутки эмоции. Он резко сбросил маску покорности, рывком поднялся с кресла, оказавшись с ней лицом к лицу на расстоянии сантиметра, и со стальным, грозным рыком оборвал её:

— Хватит, Рени! Довольно! Вот тут ты уже откровенно преувеличиваешь, слышишь?! Тебя уже напрочь заносит не в ту степь! Не смей делать из меня изнеженного идиота!

Но Ирен Борель была возмущена до самого предела, её ноздри гневно раздувались, а короткая огненно-рыжая стрижка шегги-кроп взъерошилась от ярости:

— Это я преувеличиваю?! Это меня, значит, занесло?! Да это просто смешно, Даниэль! Нет, ну мне теперь просто чисто по-человечески интересно: что же такое грандиозное могло произойти в Марселе, что наш безупречный конгрессмен нажрался просто в дрова, до беспамятства?! Что тебя так сломало?

Даниэль на секунду замер, шумно дыша, а затем медленно отвернул голову в сторону, уставившись своим потемневшим, затравленным янтарным взглядом в панорамное окно, за которым лениво качались портовые краны Марселя. Он сглотнул вставший в горле ком и тихо, с вековой хрипотой в голосе выдал:

— Все очень просто, Ирен... Вчера вечером мы сидели всей нашей дружной компанией террасе. И за бутылкой пива у нас завязался глубокий семейный разговор о любви. О любви всепоглощающей, безумной, страстной, от которой напрочь сносит крышу и хочется летать... Разговор о первой, единственной любви в жизни. И меня... меня после этих слов Арии, Басти и Григория просто накрыло. Накрыло с головой, как самым настоящим цунами из подавленных чувств, которые я хоронил в себе. Мне в тот момент... просто невыносимо хотелось забыться, стереть эту кровоточащую рану из памяти хотя бы на ночь. А итоговый результат моего срыва ты теперь и сама прекрасно знаешь.

Ирен от возмущения резко отвернулась, сделала несколько быстрых, по-военному чётких шагов, дошла до самой середины просторной спальни и со стальной хрипотой в голосе бросила в пустоту:

— Только не вздумай сейчас говорить мне, Даниэль, что ты до сих пор любишь меня. Не смей уверять, что я — твоя безграничная, всепоглощающая любовь, от которой сносит крышу! Просто вот не надо сейчас врать, что это правда, и ты безответно страдаешь все эти годы. Это слишком дешёвый трюк для конгрессмена Франции.

Даниэль обречённо опустил голову. Он тяжело опёрся локтями о собственные колени, сцепив пальцы в замок, и тихо, с леденящей вековой хрипотой в голосе произнёс:

— Да... Люблю.

Ирен резко развернулась на своих массивных ботинок Prada, а зелёные глаза округлились:

— Что? Что ты сейчас сказал?

Дей медленно поднял голову, и в его янтарном взгляде больше не осталось ни единой капли той ледяной министерской брони, которую он выстраивал годами. Он плавно поднялся со своего кожаного кресла, сократил разделяющее их расстояние, подошёл к Ирен вплотную и, глядя ей прямо в зрачки, сокрушительно отчеканил:

— Да, люблю. Всё так же сильно, по-настоящему, безгранично и до безумия люблю тебя, Рени. Ни один день, ни одна чертова секунда в разлуке этого не изменили.

Ирен Борель замерла, тяжело дыша. Она смотрела Дею прямо в глаза, чувствуя, как её собственная монолитная защита Капо Южной Америки начинает давать глубокие, необратимые трещины под напором этой первобытной искренности. Она покачала коротко подстриженной рыжей головой шегги-кроп и прерывисто прошептала:

— Перестань... Даниэль, прошу тебя, перестань. Люди — не игрушки, и с их чувствами не играют, когда синдикату удобно. Хватит с меня этих ментальных пыток.

Дей сделал ещё один шаг, окончательно ломая субординацию, протянул свои сильные руки и крепко, но невероятно бережно перехватил её ладони, сжимая их в своих руках. Он заставил её зафиксировать взгляд на себе и заговорил с той пронзительной, пугающей честностью, которую Ирен не слышала от него долгие четыре года:

— Да, я кругом виноват перед тобою, Ирен! Я поступил тогда как самый последний, конченый подонок. Я идеально, без единой помарки сыграл ту отвратительную мафиозную роль, притворился бесчувственной тварью и тем самым собственноручно растоптал твою душу и все твои чистые чувства ко мне. Я последний урод на этой земле, раз заставил тебя страдать и смотреть на меня с презрением. Но поверь мне... нет, даже не так — просто знай! Я сделал это чудовищное преступление исключительно ради тебя. Я хотел спасти тебе жизнь, Рени!

Пальцы Даниэля судорожно сжались, а голос вибрировал от затаённой боли:

— Отец... Наш Дон Эдуард тогда разузнал про наш тайный роман. Его контрразведка слила ему все. Он вызвал меня к себе в главный кабинет Прованса, долго орал, читал лекции о долге, родословной и кодексе, а под конец — выставил леденящий ультиматум. Отец прямо сказал, что если я немедленно не брошу тебя или посмею ослушаться его воли, то он не станет меня наказывать. Он просто отдаст приказ, его люди найдут тебя, и гвардия картеля убьёт тебя прямо на моих глазах! Расстреляет на этом фамильном ковре, чтобы мне в будущем неповадно было перечить воле Дона. Ты хоть представляешь, как мне было невыносимо, смертельно больно от всего того, что я тогда в ту ночь наговорил тебе? Как у меня внутри сердце буквально разрывалось на куски, как изнутри меня просто заживо выжигало?! Но я свято знал и хотел лишь одного — защитить тебя, уберечь от пули Дона. И потом, все эти четыре года, я послушно играл роль бездушной глыбы, которую мне приказал играть отец. Делал всё, чтобы ты жила, чтобы ты дышала, чтобы у тебя в жизни было хоть какое-то счастье и покой. Я защищал тебя ценой собственной жизни и...

Тут Даниэль резко прервался на полуслове. Его сердце в груди под облегающей белой майкой Louis Vuitton колотилось настолько бешено и громко, что этот стук, казалось, эхом разносился по всей прохладной спальне. Он судорожно сглотнул, резко отпустил руки Ирен, словно обжёгся о её кожу, немного отошёл назад к панорамному окну и наглухо замолчал, пряча лицо в набежавшей тени марсельского заката.

Ирен сама медленно подошла ближе, протянула руку и уверенным движением положила ладонь на широкое плечо Даниэля. Она слегка, но непреклонно развернула Дея к себе. Он послушно повернулся, подчиняясь её прикосновению, и тогда Ирен, упрямо вскинув подбородок, требовательно посмотрела Даниэлю прямо в глаза и тихо произнесла:

— «Что и»... Продолжай, Даниэль. Не смей затыкаться на полуслове. Я хочу услышать всё до конца.

Дей судорожно выдохнул, тщетно пытаясь успокоить бешено колотящееся в груди сердце, крепче сжал кулаки, и на одном дыхании со стальной, звенящей хрипотой выдал то, что скрывал от мира долгие годы:

— Я защищал тебя... тебя и нашего ребёнка, Ирен.

У Ирен в ту же секунду явственно потускнел взгляд, а вся её боевая выправка элитного ликвидатора на миг дала глубокий сбой. На её лице отразился мертвенный шок. Она резко отвернула голову в сторону, закрываясь от него, и судорожно сложила руки на груди, словно защищаясь от этого оглушительного признания.

Даниэль сделал шаг вперёд, подошёл почти вплотную и аккуратно, немного несмело взял Ирен за подбородок. Его янтарный, сканирующий взгляд лихорадочно бегал по её побледневшему лицу, ловя каждую мимическую морщинку, и окончательно остановился на её замерших изумрудных глазах. Дей сглотнул вставший в горле ком и хрипловатым, срывающимся тоном умоляюще произнёс:

— Просто... Рени, скажи мне подлинную правду. Я умоляю тебя.

Ирен инстинктивно попыталась отвернуться, уйти от этого невыносимого давления, но Даниэль немного напряг пальцы, мягко, но железно зафиксировав её лицо. Она физически не смогла увести взгляд и была вынуждена до самого дна посмотреть в его янтарные, полные вековой боли, страдания и искренней любви глаза. Дей прерывисто задышал, его пальцы слегка задрожали на её коже, и он продолжил говорить, срываясь на глухой шёпот: