Вот такие загадки жизни

— Прошу тебя, пожалуйста... Я умоляю тебя, скажи мне всю правду, Ирен. Больше никаких масок Капо картеля.

Ирен Борель, чувствуя, как её собственное сердце начинает ломать рёбра от нахлынувших эмоций, тоже ответила хриплым, дрожащим и непривычно слабым голосом:

— Что сказать, Даниэль? Что именно ты хочешь от меня знать спустя четыре года тишины?

Дей плавно убрал руку с её подбородка, переложил ладони Ирен на плечи, слегка сжав плечи и сказал сокрушительным, дрожащим голосом:

— Скажи мне чистую правду про нашего ребёнка. Где он? Он жив? Прошу тебя... я ведь тоже заслуживаю знать эту правду, Ирен! Я — его отец, чёрт возьми. Умоляю тебя, Рени... Не молчи.

Ирен Борель бессильно расслабила руки, её плечи опустились, и она снова попыталась отвернуться от Даниэля, не в силах выдерживать этот интимный клинч. Но Дей не дал ей уйти в себя — он ювелирно перехватил её ладони, нежно, бережно взял её за обе руки, переплетая их пальцы на уровне груди, и преданно посмотрел на неё сверху вниз.

Ирен судорожно, до боли закусила нижнюю губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу плач, её зелёные глаза повлажнели, и она наконец глухо, с вековой хрипотой выдала свою самую главную, строго засекреченную тайну Южной Америки:

— Это мальчик... Его зовут Рафаэль, Даниэль. Ему прямо сейчас три с половиной года.

Дей при этих словах едва заметно вздрогнул, а Ирен, с трудом глотая воздух, продолжала свой тихий, выстраданный рассказ:

— Живёт он в Венесуэле, в тихой уединённой деревушке Пуэбло Чорони, прямо на побережье Карибского моря. Живёт в надёжном, закрытом доме у моей очень хорошей, проверенной подруги. У неё тоже есть дети — два мальчика, близкие ровесники нашего Рафаэля, так что ему там весело. Он растёт в абсолютной безопасности, проживает счастливую, беззаботную и совершенно обычную человеческую жизнь, вдали от всей нашей криминальной грязи картелей и синдикатов де Руа. Я... я изо всех сил стараюсь прилетать к нему тайно по своим каналам в Южной Америке как можно чаще, каждую свободную неделю между рейсами в Эквадор. Мы часто с ним подолгу ходим в местный национальный парк, там часами гуляем вдвоём под пальмами и увлечённо изучаем новые тропы среди тропических скал. Ему... ему просто безумно нравится море, Даниэль. Он от него в полнейшем восторге. И каждый раз, когда мы вместе приходим на дикий пляж, я усаживаю его к себе на колени, нежно глажу по голове и рассказываю ему французские сказки... а наш маленький Рафаэль тихо, счастливо засыпает под мерный, ласковый шум прибоя Карибских волн. У него... у него твои глаза, Даниэль. Янтарные, умные глаза твоего рода де Руа...

Ирен сделала короткую паузу, переводя дыхание и пытаясь унять дрожь в голосе, а у Дея из глаз беззвучно потекли крупные, обжигающие слёзы. Весь его ледяной парижский панцирь окончательно растаял, обнажая израненную душу.

Ирен посмотрела на его плачущее лицо и тихо, с глубокой, щемящей нежностью в голосе продолжила говорить:

— Боже, Дей... Как же наш мальчик поразительно похож на тебя. У него точно такие же яркие, выразительные янтарные глаза, способные сканировать человека насквозь. Такие же густые тёмные волосы с лёгким, едва заметным завитком на макушке, такой уже не по-детски умный, проницательный и полный живого интереса взгляд. Знаешь, у него даже характер твой — самостоятельный, целеустремлённый и невероятно упрямый. Если Рафаэль чего-то искренне захотел, он расшибётся в лепёшку, но обязательно сделает это сам, он органически не любит сдаваться и всегда доводит любое начатое дело до конца. Но... он так же, как и ты, бывает излишне импульсивен на эмоциях, вспыхнет как порох, а потом, остыв, всегда ищет пути, как лучше, тоньше и красивее загладить свою вину перед окружающими. Каждый раз, смотря на него, я отчетливо вижу в нём тебя, Даниэль... его отца. И порой...мне так невыносимо хочется совершенно другую, нормальную жизнь, где мы были бы самой обычной, настоящей и счастливой семьей...

У Ирен из глаз тоже рекой полились горькие, горячие слёзы, смывая остатки её суровой маски Капо. Она тихо, плавно высвободила свои ладони из пальцев Даниэля, бессильно сделала пару шагов назад и села на край огромной кровати, обхватив руками голову. Её плечи судорожно вздрагивали от беззвучных рыданий.

Даниэль быстрым движением руки вытер слезы у себя на глазах, решительно пересёк комнату и опустился перед Ирен на колени прямо на шелковый ковёр. Его голос дрожал так же сильно, как и он сам — мужское тело пробивала крупная, осязаемая нервная дрожь. Дей бережно уложил свои сильные ладони на её колени и умоляюще произнёс:

— Рени... Боже, Рени, прости меня, умоляю. Только прошу тебя, заклинаю, не плачь! От твоих слёз у меня внутри сердце прямо сейчас на куски разрывается. Я прошу тебя, перестань...

Она медленно подняла свою голову, убирая рыжие пряди стрижки шегги-кроп от лица, и сквозь пелену слёз посмотрела на Дея. Даниэль осторожно, с нежностью кончиками пальцев вытер влажные дорожки на её щеках, едва касаясь веснушек. Они молча сидели в этой прохладной спальне Марселя и долгую, звенящую минуту неотрывно смотрели друг другу прямо в глаза. У них у обоих во взгляде читалась такая беспредельная, глубокая ментальная боль, глухая грусть и невыстраданное одиночество, что слова больше не имели никакой силы.

Наконец, Даниэль аккуратно, затаив дыхание, потянулся к лицу Ирен. Ещё чуть ближе, преодолевая последние сантиметры разделявшего их ... и поцеловал её. Ирен просто физически не смогла воспротивиться этому порыву, да и не хотела, потому что сама все эти четыре года безумно, до умопомрачения жаждала этого прикосновения.

Их поцелуй был до краёв полон безграничной, всепоглощающей любви, накопленной годами тишины, и той самой невыносимой боли от долгой разлуки и жестокого расставания. Это был отчаянный, глубокий клинч двух любящих сердец, которые по законам картеля не могут быть вместе, но так безумно, на разрыв аорты хотят принадлежать друг другу. Дей целовал её губы с трепетом и одновременно с какой-то голодной, требовательной нежностью, словно пытался за один миг наверстать все потерянные годы. Его пальцы переплелись в её огненных волосах на затылке, а Ирен прерывисто вздохнула прямо ему в губы, сильнее прижимаясь к его горячему телу и полностью растворяясь в этой запретной мафиозной страсти. Они замерли на краю кровати, разделяя один соленый от слез выдох на двоих, и вся изнанка криминального мира вокруг них окончательно перестала существовать.

Когда Дей спустя долгую минуту немного отстранился, тяжело дыша, он уткнулся своим лбом в её лоб и прерывистым шёпотом произнёс прямо в её мокрые губы:

— Прости меня, Рени... За всё прости...

Ирен Борель ласково закрыла глаза, обнимая его за плечи, и так же тихо, с нежностью прошептала в ответ:

— Я прощаю, Дей... Я всё тебе прощаю.

Отстранившись после поцелуя, Даниэль плавно присел рядом с Ирен на край огромной кровати из белёного дуба. Он опустил свои ладони на колени, уставившись взглядом в пол, и тихо, с глубокой мужской хрипотой в голосе заговорил, обнажая перед ней последние тёмные тайны своего четырёхлетнего одиночества:

— Знаешь... ты даже представить себе не можешь, Ирен, как чертовски, невыносимо часто я порывался наплевать на все запреты контрразведки отца и просто написать тебе. Как ломал себя, как буквально силой заставлял свои пальцы не нажимать кнопку вызова и просто не звонить тебе посреди ночи... Как сотни раз просыпался в Париже в холодном поту от того, что мне казалось, будто в полумраке пустой спальни я явственно слышу твой тихий голос. Как физически ощущал и представлял твои прикосновения, твои руки на моих плечах. А на наших редких деловых встречах по линии синдиката... Господи, Рени, ты бы знала, как я держался из последних сил, чтобы не выдать себя перед другими Капо. Пока внутри меня вновь и вновь разбивалось на мелкие осколки сердце, а при обычных, сухих докладах о южноамериканской логистике у меня до боли сдавливало всё внутри в груди, и становилось физически трудно дышать. Я пытался забыться, пытался не думать о тебе, переключиться на легальную политику, на работу в министерствах... Но всё, абсолютно всё было бесполезно. Рени, я окончательно и бесповоротно люблю тебя. Только одну тебя во всём этом проклятом мире. Ты нужна мне как чистый воздух, как кислород, Ирен. И я ничего, совсем ничего не могу с этим поделать. Это сильнее меня, сильнее Кодекса де Руа.

Ирен молча, затаив дыхание, выслушала эту болезненную лавину его признаний. Она медленно повернула к нему свою голову, её яркие зелёные глаза повлажнели, и она тихо, с обволакивающей нежностью произнесла:

— Дани...

Дей от этого короткого, забытого обращения внутри едва заметно вздрогнул, а его широкие плечи в напряглись. Ведь во всём криминальном мире только она одна — его огненная Ирен Борель — имела право называть его этим интимным домашним именем. Даниэль почувствовал, как в ту же секунду где-то глубоко в груди, под облегающей майкой, всё стремительно теплеет, оживает и буквально расцветает после четырёх лет ледников, а Ирен ласково переплела свои пальцы с его ладонью и продолжила говорить дрожащим, хриплым тоном:

— Я... я ведь тоже все эти годы отчаянно пыталась заставить себя возненавидеть тебя, Даниэль. Пыталась выжечь твоё имя из сердца, но всё это были абсолютно тщетные, глупые попытки. Как часто я в Венесуэле со злости говорила себе и внушала, что ты — моя самая главная, самая роковая ошибка в жизни... Что ты хладнокровно разрушил мою судьбу, растоптал все мои чувства к тебе в ту ночь расставания. Но потом... потом я возвращаюсь в наш тихий дом у побережья, смотрю на спящего Рафаэля и отчётливо понимаю: ты подарил мне самое настоящее, подлинное человеческое счастье, наше маленькое чудо. И глядя на нашего сына, я осознаю, что ты в моей жизни — первая, единственная и самая настоящая любовь, которую невозможно уничтожить никакими приказами Дона. И Рафаэль... он плод нашей искренней, чистой и безграничной любви, Дани.

После этих пронзительных слов Ирен в просторной комнате левого крыла на несколько долгих мгновений повисла оглушительная, густая тишина, наполненная святым молчанием двух наконец-то понявших друг друга сердец. Даниэль бережно сжал её ладонь, повернулся к ней всем корпусом и прерывистым, горячим шёпотом произнёс:

— Рени... я хочу его увидеть. Я безумно, до умопомрачения хочу наконец-то увидеть своего сына, обнять его. Я обязательно придумаю, просчитаю и составлю идеальный, неуязвимый дипломатический план, под каким именно легальным предлогом мне приехать в Венесуэлу по министерской работе картеля. Но я хочу взять его на руки, Ирен... Хочу поиграть с ним, побыть с ним, побыть наконец-то вместе с вами как нормальный мужчина.

Ирен Борель внимательно, с глубоким женским доверием посмотрела в его янтарные глаза, в которых больше не было холода «ледяного принца», и ласково ответила:

— Я свято верю, что твой аналитический ум сможет просчитать этот тактический план, Даниэль. Верю, что ты сделаешь всё так изящно, что ни одна живая душа в синдикате не догадается о подвохе, даже сам Дон Эдуард. Я верю тебе. Поэтому... если у тебя действительно всё получится, ты сможешь прилететь и увидеть его. И тем более... Рафаэль про тебя прекрасно знает. Он сейчас как раз находится в таком забавном, смышлёном возрасте, когда интересуется абсолютно всем вокруг. Он уже несколько раз садился ко мне на колени и серьёзно спрашивал, где его папа, почему его нет рядом... А я... я ему всегда твёрдо говорила, что его папа — самый настоящий, великий супергерой. Рассказывала, что прямо сейчас он находится на секретном, мега-важном задании на другом конце земли, спасает планету от злых сил и помогает хорошим людям. Поэтому наш Рафаэль свято знает, что его папа — супергерой, и как только он закончит спасать этот мир, он обязательно прилетит к нему в Пуэбло Чорони. Он ждёт тебя, Дани.

Даниэль после этих слов искренне и по-доброму, как-то совсем по-детски улыбнулся, и новые слезы — на этот раз чистой, неописуемой мужской радости — блеснули в его янтарных глазах. Он покачал головой, бережно сжимая ладонь Ирен, и прерывистым от переполнявших его чувств голосом произнёс:

— Боже... Я просто поверить не могу своему собственному счастью! Я — отец, и у меня есть самый настоящий, живой сын... И подарила мне его та единственная девушка, которую я люблю больше жизни, безумно и до самого последнего своего вздоха люблю.

Дей замолчал на секунду, неотрывно вглядываясь в её лицо, усыпанное золотистыми веснушками, а затем тихо, со хрипотой добавил:

— И знаешь, Рени... Я сейчас абсолютно ни о чём в этой жизни не жалею. Не жалею, что четыре года назад мне пришлось сыграть роль ублюдка, чтобы уберечь тебя. И уж тем более я не жалею о том, что когда-то очень давно, в самом начале нашего пути, я не побоялся, наплевал на ледники Дона и нагло пригласил тебя на наше самое первое свидание в ту маленькую, уютную пиццерию на самом берегу моря, прямо на закате... И знаешь, о чём я прямо сейчас тоже совершенно не сожалею, Ирен?

Рени ласково, затаив дыхание, посмотрела на Даниэля и, счастливо улыбнувшись сквозь влажные ресницы, тихо спросила:

— О чём, Дани?

Даниэль тоже улыбнулся — невероятно нежно, открыто и тепло, полностью стирая с лица маску конгрессмена Франции, и бархатным шёпотом выдохнул:

— Вот об этом...

Даниэль властно и одновременно с трепетным благоговением притянул Рени к себе, обнимая за талию поверх её эластичного чёрного боди, и поцеловал. И этот долгожданный поцелуй был до самых краёв полон тех оглушительных, рвущих душу чувств и невыносимой тоски, скопившихся в них за четыре года этой кошмарной разлуки. Это был триумф искренней любви, безумного желания и абсолютного прощения. Ирен тоже яростно, со всей штормовой южноамериканской страстью отвечала Даниэлю, вкладывая в каждое прикосновение свою безграничную, всепоглощающую любовь к нему, всю свою глухую тоску по его рукам, пережитую боль расставания, жажду и дикое, первобытное желание наконец-то принадлежать только ему одному.

Их языки сплелись в голодном, требовательном ритме, полностью ломая остатки мафиозного контроля Капо. Дей целовал её жадно, сминая её губы своими, обдавая запахом Bleu de Chanel, а Ирен крепко вцепилась пальцами в его плечи, сильнее прижимаясь к его каменной груди. В этом страстном, соленом от слез клинче они заново переписывали свою судьбу, напрочь забыв про Дона Эдуарда, Кодексы синдиката и надвигающуюся войну в Провансе. Были только они двое, их скрытый сын Рафаэль на берегу Карибского моря и этот безумный, невыносимо прекрасный марсельский закат, дарующий им долгожданный покой в объятиях друг друга.

Когда Даниэль наконец нехотя отстранился, тяжело и рвано дыша прямо в её мокрые губы, в его глазах пылал такой мощный огонь жизни, какого Ария и Басти не видели у него с самого детства.

Потом Ирен и Дея окончательно захлестнула непреодолимая, оглушительная лавина накопившейся за годы разлуки страсти, сметающая на своём пути последние крупицы контроля. Даниэль аккуратным и быстрым, но невероятно уверенным движением переложил Рени на середину огромной кровати из белёного дуба. В этот безумный миг маски Капо и конгрессмена были сорваны окончательно — их одежда моментально, в штормовом порыве слетела на пол, оставляя их тела полностью обнажёнными в прохладном полумраке спальни.

Их взаимное притяжение нарастало с каждым мигом, с каждым мимолетным прикосновением. Дей покрывал её тело властными, требовательными поцелуями, спускаясь от шеи к груди и плоскому животу. От этих обжигающих прикосновений у Ирен по коже бежали приятные, сумасшедшие мурашки, а пальцы инстинктивно вплетали в его короткие тёмные волосы. Она выгибалась навстречу каждому точному, выверенному движению Даниэля, и вскоре по комнате разлился тихий, сладкий стон двух любящих сердец, которые так долго были оторваны друг от друга. Дей действовал как гениальный гроссмейстер любви: он то наращивал темп, совершая быстрые, мощные движения, которые Рени мгновенно подхватывала всем телом, то плавно сбавлял обороты, делая прикосновения невероятно нежными, томящими, желанными и глубокими. Ирен тоже ни в чём не отставала от своего мужчины, чутко подстраиваясь под его ритм и полностью растворяясь в его силе. Даниэль ювелирно доводил Ирен до пика блаженства — шёлковые простыни судорожно сжимались под её тонкими пальцами, а матрас прогибался под их совместными, слаженными движениями. Они дико желали друг друга, хотели до умопомрачения и без остатка отдавались этой всепоглощающей страсти. На самом пике блаженства, когда мир вокруг них окончательно взорвался миллионами огней, они оба без сил упали на измятую кровать, а сердца обоих колотились в груди как бешеные.

Когда пульс немного успокоился, а рваное дыхание выровнялось, Рени лениво, с обволакивающей женской нежностью легла на плечо Дея, пряча лицо у него на груди. Даниэль крепко, собственнически обнял её своей сильной рукой, укрывая их до пояса мягким одеялом. Они молча лежали в обнимку минут десять, прислушиваясь к биению сердец друг друга и просто наслаждаясь этим долгожданным, святым моментом абсолютного покоя.

Потом Дей плавно повернул голову, заглянул в её изумрудные глаза и тихо, но со стальной, уверенностью произнёс :

— Мы живём в безумном, жестоком и прогнившем мире, Рени... Но поверь мне, ради тебя, ради нашего сына Рафаэля я переверну этот мир под ноль. Я перепишу абсолютно все правила, кодексы синдиката и дурацкие законы отца, чего бы мне это ни стоило. Больше я тебя никогда в жизни не потеряю.

Ирен внимательно посмотрела в глаза Дея, увидела в них несокрушимый стержень лидера картеля де Руа, тепло улыбнулась своими острыми губами и тихо прошептала:

— Я верю тебе, Дани. Верю как самой себе.

Даниэль нежно поцеловал Рени в губы, оставляя на них вкус марсельского заката, и с лёгкой ухмылкой заметил:

— Нас, к слову, уже слишком давно нет в малой обеденной зоне... Нас там Ари и Басти, наверное, наглухо потеряли и вовсю разворачивают контрразведку.

Рени тихо, заливисто рассмеялась, убирая рыжие пряди со лба:

— Наверное, ты прав. Нам обоим стоит побыстрее собраться, привести лоск в порядок и появиться в обеденной зоне ради приличия. Как считаешь?

Даниэль засмеялся — искренне, открыто и очень тепло, качая головой:

— Тогда план прежний: как и всегда, иди первая в душ, смывай венесуэльский перелёт, потом пойду я, и порадуем своим сияющим присутствием остальных.

Рени ласково поцеловала Дея, скользнула с кровати и ушла в ванную комнату. А Даниэль остался лежать на шёлковых простынях, закинув руку за голову. Он прикрыл глаза и внезапно поймал себя на прекрасном осознании: прямо сейчас он отчётливо слышит, как его единственная любовь включила воду в душе... Как он вновь, спустя четыре года ада, ощутил её прикосновения, вновь чувствует на своей коже её неповторимый запах, её тепло рядом. И главное — у него есть сын от любимой девушки, его маленький Рафаэль. Дей глубоко вздохнул, ухмыляясь своим мыслям, и отчётливо понял, что он впервые за очень, очень долгое время по-настоящему, абсолютно счастлив.

Глава 41

В малой обеденной зоне резиденции Марселя воздух по-прежнему дышал ароматами свежих хрустящих круассанов, сочного филе-миньон Матьё и крепкого горячего кофе. Мы с Гришем, Басти и Кристиной сидели в глубоких креслах вокруг круглого стола из белого прованского камня и вовсю вели стратегическое обсуждение того, как именно по секундам будет происходить наша грандиозная встреча в Провансе, в родовом гнезде де Руа. По сути, мы составляли подробную карту предстоящего ментального боя с Патриархами.

— Итак, абитуриент Медведев, расклад перед высадкой на враждебную территорию следующий, — Басти вальяжно отхлебнул из фарфоровой чашки ароматный чай, нагло ухмыляясь своей мафиозной ухмылкой. — Сразу с бронированного кортежа тебя ждёт закрытый разговор тет-а-тет с Доном Эдуардом. Отец будет прощупывать твои личные границы, искать триггеры и проверять, насколько крепко ты держишь зубы за закрытыми дверями.

Гриша хладнокровно, удерживая то самое каменное лицо мафии, которому его вчера усердно муштровали, спокойно ответил на безупречном французском:

— С допросами один на один агент Медведев умеет справляться со времён первых командировок ФСБ. Ваш Дон, конечно, суров, но ломать допросы на инстинктах — это моя базовая специальность. Что там дальше по протоколу?

Я лукаво прищурилась, поправляя на шее золотую многоуровневую цепочку, и заговорщически подхватила:

— А дальше, Гриш, начнётся самый настоящий ад контрразведки. Второй этап — закрытый совет в монументальном кабинете отца. За дубовым столом тебя лично, под микроскопом и через призму вековых устоев, будет оценивать наш величественный Дедушка Луи де Руа. Это абсолютный Высший Суд клана. На этом совете также будут присутствовать Себастьян и Даниэль, но они будут обязаны хранить гробовое молчание, пока дед сканирует твой стержень.

Кристина от таких суровых мафиозных декораций испуганно округлила свои огромные карие глаза, поправляя серьги-бабочки с алмазами:

— Боже, Гриш... Это звучит так, будто тебя отправляют не с семьёй знакомиться, а как минимум на закрытый трибунал в Гаагу! Себастьян, скажи, что они утрируют.

Себастьян раскатисто, очень тепло рассмеялся, качая шоколадным крокодиловым лофером под столом:

— Крис, дорогая, поверь мне, Гаага по сравнению с дедушкой Луи — это просто детский лепет на прогулке! Дед Луи — ходячая легенда криминального мира Европы. После тотальной, скрупулёзной проверки всей твоей биографии от детского сада до звания капитана ФСБ и этого затяжного разговора по душам, дед вынесет вердикт. И если он поднимет вверх свой палец — всё, парень, ты в игре.

— А если не поднимет? — Гриша иронично приподнял бровь, и на его скулах заходили жёсткие спецназовские желваки. Рубашка оверсайз нежно-голубого оттенка слегка натянулась на его мощных плечах, полностью скрывая свежие медицинские бинты.

Я перевела взгляд на его затянувшуюся рану и язвительно вставила, сделав преувеличенно снисходительный вид:

— Если дед не одобрит, Гриш, то малиновое суфле на десерт тебе уже точно не понадобится. Но мы этот вариант даже не рассматриваем, у напарника Ариан де Руа родословная ого-го, ведомственные гены асов разведки ФСБ обязаны сработать. В общем, сразу после одобрения деда собирается официальный Конклав. В Прованс со всех подконтрольных нам территорий Европы и Латинской Америки слетятся все старшие Капо нашего картеля. И перед лицом всего синдиката тебя официально представят как моего жениха и нового полноправного члена картеля де Руа.

— А дальше — самое весёлое, — Басти азартно потёр руки, и его кольца блеснули в лучах солнца. — Священный ритуал посвящения в картель, клятва на крови перед знаменем сокола. И только после того, как твой криминальный статус будет легализован под прицелом всех Капо, в семейное поместье съедутся абсолютно все остальные члены нашей огромной семьи на грандиозный светский раут. Тётушки из Монако, кузены из Ниццы, Хлоя со своими подружками... Там тебе предстоит познакомиться с кругом де Руа «в штатском» и потихоньку обживаться в нашем сумасшедшем семейном прайде.

Гриша лениво крутанул в руке пустую кофейную чашку и весело заметил:

— Что ж, план операции «Прованс» утверждён. Сначала меня пытаются расстрелять взглядом Дон и Патриарх, потом я присягаю на верность соколу, а под конец — отбиваюсь от твоих тётушек из Монако на светском рауте. Честно сказать, Ари, штурм подмосковного бункера Вольфсона сейчас кажется мне лёгкой курортной разминкой.

Мы в обеденной зоне дружно и громко рассмеялись, окончательно разбивая остатки официоза. Крис, сияющая в своём пурпурном брючном костюме после ночи любви с Себастьяном, кокетливо улыбнулась и толкнула Басти в плечо кулачком:

— Себастьян, ну ты хоть защитишь Гришу на Конклаве? Вы же теперь вроде как союзники против «Бездушных».

Басти широко, белозубо оскалился, подмигнув Кристине:

— Крис, на Конклаве я буду держать каменное, невозмутимое лицо, как истинный босс Марселя. Но под столом я обязательно скрещу пальцы за нашего породистого русского жеребца, обещаю!

Но вот на светском рауте, от Хлои и ее подружек я помогу отбиться.

Во время этой весёлой, непринуждённой беседы Себастьян вдруг мельком, как бы невзначай, бросил короткий взгляд на настенные интерактивные часы. Время неумолимо близилось в одиннадцати вечера , а из левого крыла, куда ушли «обсуждать рабочие моменты» Даниэль и Ирен Борель, до сих пор не доносилось ни единого звука.