Вот такие загадки жизни

Дон Эдуард, не проронив ни слова, лишь коротким, властным жестом ладони показал, чтобы Гриша присаживался. Патриарх Луи де Руа восседал прямо в шотландском кресле отца во главе стола из векового дуба. Выглядел основатель империи как живое, монументальное изваяние старой мафиозной Европы. Дедушке было уже восемьдесят, но от всей его поджарой фигуры с аристократически бледной кожей веяло пугающей, вековой силой. Его абсолютно белые волосы были безупречно, волосок к волоску зачёсаны назад, а суровые скулы обрамляла идеально подстриженная седая эспаньолка. Луи был одет в умопомрачительный, сшитый вручную парижскими мастерами винтажный костюм-тройку глубокого чернильно-чёрного цвета из тяжёлой премиальной шерсти. Его белоснежная сорочка из плотного хлопка была застёгнута на все пуговицы, а на шее благородно покоился строгий шёлковый галстук-аскот, скреплённый антикварной булавкой с редким, зловеще мерцающим чёрным бриллиантом. Из левого нагрудного кармана пиджака спускалась тонкая платиновая цепочка от раритетных карманных часов Breguet, а манжеты рубашки фиксировали платиновые запонки с гравировкой фамильного сокола. Старик лениво опирался обеими руками на свой главный артефакт — массивную трость из чёрного эбенового дерева, увенчанную тяжёлым литым набалдашником из чистого чернёного серебра в виде головы пикирующего сокола с изумрудными глазами.

Сам отец, Дон Эдуард, сидел чуть сбоку в глубоком кожаном кресле, удерживая на хищном лице маску тотального контроля. Но самое сильное напряжение создавали Даниэль и Себастьян. Братья монолитными изваяниями замерли по обоим бокам стола. Их лица были абсолютно каменными, руки сложены перед собою , а в ладонях у обоих хищно, со стальным блеском были зажаты заряженные пистолеты Glock 18, направленные ровно в пол, но готовые взлететь по первому приказу Высшего Суда.

Григорий Медведев плавной, хищной, но невероятно уверенной военной походкой прошествовал через зеркальный мраморный пол к столу. Он замер ровно по центру, расправил мощные плечи, и произнёс чётко, глубоко и уверенно по-французски:

— Приветствую вас, Патриарх Луи и Дон Эдуард.

Отец посмотрел на него своим леденящим, властным взглядом янтарных глаз, в которых сквозь маску Дона едва заметно промелькнула мужская гордость за выправку русского офицера, и ровно ответил:

— Мы также искренне рады этой встрече с тобою, Григорий. Можешь присаживаться.

Дедушка Луи в знак согласия лишь коротко, аристократично качнул головой.

— Благодарю, — спокойно отозвался Гриша.

Он плавным движением отодвинул тяжёлое дубовое кресло и сел, сохраняя идеальную, струнную армейскую осанку. На его мужественном, гладко выбритом лице не дрогнул ни один мускул — оно оставалось абсолютно хладнокровным, ровным и железобетонно уверенным. Гриша смотрел на Дона Эдуарда и Патриарха Луи прямым, верным и сосредоточенным взглядом. Конечно, Гриша прямо сейчас даже близко не мог знать, что отец в закрытом часовом разговоре уже полностью одобрил его кандидатуру в картель, Конклав утверждён, и его жизни в этих стенах больше абсолютно ничто не угрожает. Для него это по-прежнему был смертельно опасный допрос на выживание.

Дон Эдуард неторопливо открыл выдвижной ящик своего шотландского стола, достал оттуда толстую кожаную папку с полным, детальным досье на Гришу и плавно передал её дедушке Луи. Патриарх открыл папку, бегло, профессиональным сканирующим взором пробежался по ровным строчкам документов и заговорил на идеальном французском языке с благородной, тихой и обволакивающей шлейфовой хрипотой:

— Что ж... Григорий, я искренне рад этой официальной встрече с тобою и, конечно же, нашему личному знакомству.

Гриша сдержанно кивнул, глядя Патриарху прямо в зрачки:

— Я тоже искренне рад нашему знакомству, Патриарх Луи. Для меня это большая честь.

Дедушка Луи неотрывно смотрел на Гришу своими пронзительными серо-стальными глазами, в глубине которых читались абсолютная, вековая хладнокровность, непреклонная властность, жестокость и резкость основателя империи. Он буквально рентгеном сканировал внутренний стержень парня, проверяя его на излом, а затем неторопливо, но кристально чётко произнёс:

— Григорий, я досконально просмотрел всё твоё личное досье, от корки до корки ознакомился с твоей родословной асов контрразведки, со всеми боевыми заслугами и послужным списком в России. Должен признать — это довольно хороший, мощный и солидный актив. Твои профессиональные навыки и ликвидаторские качества мне искренне нравятся, я вижу огромную, жирную пользу от твоего опыта для нужд нашего картеля де Руа. И ты действительно чертовски пригодишься нам в грядущих операциях. Но также... — Луи глухо, весомо стукнул набалдашником серебряного сокола по мраморному полу, и этот звук эхом разнёсся под кедровыми сводами, — я в полной мере осведомлён о твоих амбициозных планах на мою внучку Ариан. Что именно ты мне сейчас открыто расскажешь по этому поводу, парень?

Дедушка Луи с явным, жёстким мафиозным вызовом посмотрел на Гришу — пристально, максимально внимательно и изучающе, ожидая, когда бывший капитан ФСБ под этим ментальным прессом Высшего Суда выдаст свою первую тактическую ошибку.

Гриша ни на секунду не растерялся под этим свинцовым, рентгеновским давлением Высшего Суда. Он лишь сильнее зафиксировал свой прямой, стальной взгляд на Патриархе Луи и ответил кристально чётко, чеканя каждое слово на безупречном французском:

— Мои планы на Ариан абсолютно чисты, прозрачны и не имеют двойного дна. Я нахожусь здесь сегодня с одной-единственной целью: официально просить у вас, Дон Эдуард, и у вас, Патриарх Луи, руки и сердца вашей дочери и внучки.

В этот миг лицо Гриши стало абсолютно серьёзным, жёстким и монолитным, а в его серых глазах зажглось то самое первобытное мужское пламя, которое невозможно подделать:

— В свою очередь, перед лицом вашего клана я твёрдо гарантирую, что стану для Ариан самой надёжной опорой, её непоколебимой каменной стеной и абсолютной защитой. Я буду с ней всегда, каждую земную секунду — и в глубоком горе, и в безумной радости. Я никогда в этой жизни её не брошу, никому не позволю её обидеть, и совершенно не важно, какие смертельные опасности или трудности встанут на нашем пути — я помогу ей справиться со всем. Я никогда не уйду. Я защищу её от абсолютно любой угрозы этого криминального мира, а если потребуется — без малейших колебаний отдам за неё собственную жизнь. Я люблю её больше жизни, Патриарх Луи. Она для меня — всё в этом прогнившем мире. Она и есть мой единственный мир. И если надо будет, я штурмом возьму и положу весь этот мир к её ногам, только ради того, чтобы Ариан была по-настоящему счастлива. И именно поэтому я прошу у вас вашего официального благословения.

В кабинете повисла оглушительная, торжественная тишина. Даниэль и Себастьян, продолжавшие держать свои Glock 18 стволами в пол, едва заметно, солидарно переглянулись, а Дон Эдуард медленно выдохнул коньячный шлейф, внимательно считывая реакцию отца.

Дедушка Луи несколько секунд неотрывно всматривался в Гришу, а затем самым краешком своих сухих губ едва заметно, аристократично улыбнулся. Он плавно перевёл руки на серебряный набалдашник трости и произнёс со своей фирменной, бархатной хрипотой:

— Я чертовски хорошо чувствую в твоих словах, Григорий, беспрекословную, чистокровную преданность, абсолютную уверенность и настоящую любовь. Это сильный манифест. Ариан, моя любимая внучка, — запредельно строптивая, своенравная, ершистая и безумно упёртая девушка. Найти к её дикому сердцу правильный тактический подход — задача не из лёгких, а уж заслужить её подлинное доверие — это и вовсе высший пилотаж. Моя внучка идеально знает толк как в жёстком криминальном бизнесе , так и в тонких любовных делах. И раз уж её окончательный выбор пал именно на тебя, парень, я её интуиции полностью и безоговорочно доверяю. А что касается лично тебя, Григорий... Я взором вижу в тебе колоссальную внутреннюю силу. У тебя есть редкий, хищный талант спецслужб, в тебе горит та самая правильная мафиозная искра и опасный вызов. И мне, признаться, это чертовски нравится. В твоём характере пульсируют именно те качества, которые веками нужны нашему картелю де Руа и нашей семье для доминирования. Ты принесёшь нам колоссальную выгоду и пользу. Но... — старик Луи внезапно прищурил свои леденящие серо-стальные глаза, и изумруды в соколиной голове его трости зловеще блеснули, — скажи мне честно, Григорий: ты ведь до безумия хочешь отомстить за смерть своих родителей? Хочешь пролить кровь?

Гриша, даже не моргнув, ответил со стальной, режущей прямотой:

— Да. Хочу. И сделаю это.

Патриарх Луи одобрительно, веско качнул головой, и его трость глухо стукнула по тёмному мрамору пола:

— Благодарю за абсолютную честность, парень. На совете клана это ценится превыше всего. Знаешь, Григорий... кровная вендетта за свою уничтоженную семью — это самое бравое, святое и законное дело в криминальном мире. За свой род и семью каждый мужчина обязан стоять насмерть, горой. И мне безумно нравится, что при всей твоей ярости в тебе есть трезвый, холодный здравый смысл. Ты не кидаешься сломя голову на амбразуры врага, как изнеженный дурак. Дон Эдуард уже подробно доложили мне, что ты, мои внуки и Алехандро Вальдес Гутьеррес на ходу продумали четкий, ювелирный план тактических действий против наших врагов. Должен признать, этот план мне весьма пришёлся по вкусу. Но вот что мне скажи теперь, Григорий... Ты действительно хочешь узнать подлинное имя того, кто лично хладнокровно убил твоих родителей, и кто объявил на тебя тотальную международную охоту?

Гриша от этого внезапного вопроса Патриарха Луи внутренне замер, чувствуя, как контуры его шпионской выдержки натянулись до самого предела.

Григорий устремил свой пристальный, монолитный взгляд на Патриарха Луи, ни на секунду не поддаваясь внутреннему шторму эмоций от близости разгадки, и ответил со всей своей выправкой:

— Во-первых, Патриарх Луи, я хочу выразить вам свою огромную, глубокую благодарность за столь высокую похвалу в адрес моего опыта и за ваше доверие к моим навыкам. А во-вторых... Да. Я бы хотел прямо сейчас услышать это имя.

Дедушка Луи понимающе, едва заметно кивнул, и изумруды в серебряной голове сокола на его трости блеснули в свете люстры:

— Что ж, Григорий... Я с удовольствием удовлетворю твой личный интерес и раскрою карты. Человек, который хладнокровно убрал твоих родителей и перечеркнул твоё детство, — это Рикардо Васкес. Он по сей день официально является одним из самых безжалостных, результативных и лучших киллеров-ликвидаторов и элитных наёмников испанского картеля «Бездушных». И ты должен чётко,умом осознавать, парень: как только на Конклаве тебя официально примут в наш картель, и по криминальному миру Франции, Испании и Латинской Америки пойдёт громкая молва о новом Капо де Руа... Рикардо Васкес непременно тебя узнает. Его аналитики мигом сопоставят твоё лицо с выжившим сочинским мальчишкой, на которого открыта охота. А Васкес органически не любит оставлять свои кровавые дела незаконченными. По сути, Григорий, переступая порог нашей семьи, ты автоматически и добровольно снова становишься живой мишенью под прицелом его винтовки. Ты готов к этому затяжному раунду?

Старик Луи резко подался вперёд, и его серо-стальной взгляд стал леденящим, как прованский рассвет:

— И всегда помни, Григорий: отныне на твоих плечах лежит колоссальная, просто запредельная ответственность. Это не просто твоя личная вендетта. Это священная жизнь моей любимой внучки Ариан и дочери моего сына Дона Эдуарда. Ты сам в полной мере осознаёшь весь тот многотонный груз ответственности, который с этой секунды будет на тебе? Ты понимаешь, что если, не дай бог, с головы моей Ариан упадёт хотя бы один русый локон... Какими катастрофическими, расстрельными последствиями это обернётся лично для тебя, для твоего будущего в Европе? Я спрашиваю тебя прямо и без масок, Григорий: ты действительно готов к этому, ты осознаёшь весь масштаб нашего Кодекса и гарантируешь ли ты мне абсолютную, стопроцентную безопасность Ариан де Руа?

Гриша, выдержав этот колоссальный ментальный пресс Патриарха, от которого у любого другого Капо подкосились бы колени, ответил без единого колебания, со стальной мужской силой в голосе:

— Да, Патриарх Луи. Я всё абсолютно точно, до последнего параграфа Кодекса понимаю и принимаю. Я железно гарантирую вам, что со мной Ариан будет в полной, абсолютной безопасности, чего бы мне это ни стоило. Я смогу защитить её от любого и от любой пули . Даю вам своё священное слово офицера и мужчины.

После этих слов Гриша пристально, не мигая, посмотрел прямо в глаза Дедушке Луи, всем своим монолитным видом, жёстким разворотом широких спецназовских плеч в шоколадном костюме Tom Ford и мёртвой хваткой взгляда демонстрируя, что он абсолютно, железобетонно уверен в каждом своём слове. В кабинете шотландского дуба повисла звенящая, триумфальная тишина.

Дедушка Луи внимательно досмотрел его немую подачу, а затем глубоко, одобрительно выдохнул и веско произнёс:

— Что ж, Григорий... Я услышал тебя, принял твои стальные обещания и полностью зафиксировал в памяти твой ультиматум верности. Я своими глазами увидел твоё настоящее, трепетное отношение к моей внучке Ариан, по достоинству оценил твои блестящие шпионские навыки, аналитические способности и боевой опыт ФСБ. И мой окончательный вердикт Высшего Суда таков. Я официально принимаю тебя в наш картель де Руа и с гордостью принимаю тебя в нашу большую мафиозную семью. Я официально допускаю тебя, парень, до завтрашнего Священного обряда посвящения на крови перед лицом всех Капо синдиката. Добро пожаловать в семью де Руа, дорогой Григорий. Ты заслужил это место в картели.

Даниэль и Себастьян синхронно отпустили пистолеты и убрали их обратно в кобуру. И едва заметно переглянулись и улыбнулись краешком губ.

Дон Эдуард, сидевший в кресле поодаль, довольно, хищно улыбнулся самым краешком своих острых губ , полностью одобряя решение отца.

Затем Дедушка Луи дважды громко, оглушительно ударил набалдашником своей серебряной трости в виде сокола по зеркальному мраморному полу, переводя взгляд на замерших Даниэля и Себастьяна, и глухо, с лукавой ухмылкой Патриарха скомандовал:

— Господа , Ваше официальное слово.

Первым взял слово Дон Эдуард. Он плавно поднялся со своего кожаного кресла, оправил лацканы безупречного пиджака и, обведя присутствующих тяжёлым, но искренним взглядом, веско произнёс на французском:

— Моё слово будет таким: я официально принимаю предложение Григория руки и сердца моей дочери Ариан. А также я полностью одобряю его кандидатуру, принимаю Григория в наш картель и в нашу семью де Руа. Как отец и как Дон, я спокоен за тыл своей дочери.

Следом со своего места плавно подался Даниэль. Ледяной принц Парижа убрал руки в карманы графитовых брюк и чеканил слова со свойственной ему министерской выправкой:

— Моё слово будет таким: я безоговорочно признаю шпионскую силу, выдержку и аналитический ум Григория. Я готов безо всяких сомнений принять его в картель и в нашу семью де Руа. Нам в Париже не помешает верный союзник со стержнем офицера ФСБ.

Дальше широким мафиозным шагом вперёд выступил Себастьян. Пижонская ухмылка Капо Марселя на миг уступила место искренней мужской солидарности, и Басти громко, азартно подхватил:

— Уникальные боевые таланты Григория нам чертовски пригодятся в доках , и он кажется нашему картелю невероятно полезным для зачистки Южного транзита. Поэтому моё слово: я с огромным удовольствием принимаю Григория в картель и в семью де Руа. Добро пожаловать под крыло сокола, брат!

Патриарх Луи де Руа, выслушав этот монолог наследников крови, удовлетворительно, медленно качнул своей абсолютно белой головой, и изумруды в серебряном набалдашнике его эбеновой трости поймали блики. Старик тихо, обволакивающе прохрипел:

— Что ж... Раз семья де Руа единогласено в своём решении, на этой прекрасной, триумфальной ноте я официально предлагаю всем вместе выпить за единение, нерушимую прочность и долгожданное пополнение нашего картеля и семьи.

Гриша, чувствуя, как внутри наконец-то окончательно расслабились невидимые струны, поднялся, с достоинством склонил голову перед Патриархами и искренне, со всей мужской статью ответил:

— Я бы хотел от всего сердца выразить вам всем огромную, безграничную благодарность за оказанное мне колоссальное доверие. И отдельно благодарю за высказанные в мой адрес сильные слова похвалы и столь высокой оценки моего шпионского прошлого. Я не подведу эту семью.

Дон Эдуард понимающе, хищно улыбнулся самым краешком острых губ. Он неторопливо подошёл к антикварному шкафу из благородного дуба, достал из потайного ящика хрустальные бокалы, выудил с дальней полки столетний коллекционный коньяк, который де Руа открывали только в самые переломные моменты истории синдиката, и гостеприимно скомандовал:

— Прошу всех пройти к Английскому камину. Присаживайтесь, господа, и давайте выпьем.

Все присутствующие в монументальном кабинете Прованса мужчины — Дедушка Луи, вальяжно опирающийся на трость, Дон Эдуард, сияющий Дей, азартный Басти и сам Григорий — плавно прошли в уютную зону отдыха у потрескивающего очага. Они расслабленно расселись на мягкий диван в стиле барокко и глубокие кожаные кресла.

Дон Эдуард аккуратно, ювелирными движениями разлил густую янтарную жидкость по бокалам, комната мгновенно наполнилась ароматами выдержанного дуба, кардамона и дорогого табака, и отец веско, торжественно провозгласил первый тост:

— Что ж... Поднимем наши бокалы за нового, невероятно ценного, сильного и преданного члена нашего картеля — за Григория!

Мужчины синхронно подняли тяжелые хрустальные бокалы над шотландским столиком и с глухим, породистым звоном зазвенели ими под ласковый треск поленьев, скрепляя этот великий пакт крови перед лицом грядущего Конклава.

А в это же самое время, пока в монументальном кабинете отца за закрытыми дверями происходил этот серьезный, судьбоносный мужской разговор, я наконец-то дошла до правого сектора центрального замка. Я подошла к высокой двери, повернула ручку, уверенно прошла внутрь своих девичьих покоев и замерла на пороге, внимательно оглядываясь вокруг.

В комнате абсолютно всё оставалось ровно так же, как и десять лет назад, в день моего безумного побега в Москву. Слуги отца, разумеется, регулярно и очень бережно убирались здесь, стирая пылинки, но больше ни к чему не прикасались и ничего не трогали. Моя комната — это был взрывной, дерзкий, но невероятно стильный микс изящного французского стиля рококо и бунтарского, опасного стиля современного Парижа, идеально отражающий весь мой ершистый характер.

С самого порога мои покои встречали гостей колоссальными пятиметровыми потолками и потрясающими панорамными арочными окнами в пол, из которых прямо сейчас открывался умопомрачительный, кинематографичный вид на бескрайние фиолетовые лавандовые дали Прованса и строгую кипарисовую аллею. Высоко под потолком величественно красовалась изящная, выполненная на заказ люстра из розового и матового венецианского стекла, а вдоль стен были установлены авторские кованые торшеры в виде тонких, причудливых ветвей деревьев.

У левой стены гордо высился массивный камин из белоснежного прованского мрамора, искусно украшенный тонкой ручной резьбой. Но вместо привычного антиквариата на каминной полке в порядке были расставлены сделанные по заказу отца для меня уникальные статуэтки из чистого золота в виде боевого оружия, а рядом с ними покоились ряды отлитых из чистого серебра коллекционных пуль. Около камина уютно расположились два мягких глубоких кресла нежно-розового цвета с высокими анатомическими спинками, обитые приятным, дорогим и бархатистым велюром. Рядом с креслами стоял белоснежный антикварный журнальный круглый столик на тяжелой бронзовой кованой ножке.

По самому центру огромной комнаты величественно высилась королевская кровать из белёного дуба под пышным, струящимся балдахином из тяжелого шёлка цвета пыльной розы. Изголовье ложа было украшено высокой резной спинкой с нашими фамильными узорами сокола, а сама постель была аккуратно укрыта мягким бархатным покрывалом глубокого винного оттенка. Около кровати по правую и левую сторону стояли прикроватные тумбочки, тоже выполненные из белоснежного дуба на тонких золотых ножках. На лакированных столешницах тумбочек красовались аккуратные маленькие антикварные вазы, в которых благоухали свежие живые пионы, наполняя прохладный воздух комнаты сладким девичьим ароматом.

Вдоль стен тянулись монументальные встроенные шкафы-стеллажи в классическом французском стиле. Если бы Крис или Гриша заглянули туда, они бы точно поразились моему внутреннему миру. Здесь на полках в идеальном порядке соседствовали тяжелые исторические романы, серьезные труды по международной экономике, старые учебники по высшей математике, хакерские журналы моего подросткового периода, английская проза, классические романы и американские детективы в оригинале, а также редкие книги по психологии, дедукции и углубленному анализу человеческого поведения.

В глубокой нише у панорамного окна расположился изящный дамский секретер XVIII века из дорогого розового дерева. На его полках была аккуратно расставлена элитная французская косметика, баночки с кремами и тоники, которые мне регулярно со шпионской точностью привозила и дарила любимая тётушка Беатрис. Там же стояли флаконы дорогих французских духов селективных брендов.

Стены всей залы были обтянуты дорогой тканевой драпировкой нежно-оливкового цвета, которая идеально поглощала любые звуки, обеспечивая мне полную конфиденциальность. На них гордо висели подлинники картин известных французских художников с изображением диких соколов в стремительном полёте, а также уникальные холсты, на которых было детально запечатлено огнестрельное оружие — эти картины были специально написаны мастерами лично для меня по заказу отца.

Я закрыла дверь, сделала глубокий вдох, впитывая этот забытый запах родного дома, и с тихой, ночной улыбкой подумала: «Ну что ж... Я действительно вернулась в своё соколиное гнездо.»

Я присела на край своей огромной кровати под балдахином, лениво провела тонкими пальцами по тяжелому винному бархату покрывала и сбросила свои Diamond Stilettos. На лакированном паркете они звякнули подозрительно громко в этой звенящей, изолированной тишине.

Десять лет... Десять долгих лет в Москве, среди серых зданий Лубянки, постоянного оперативного стресса и полевых выездов, я пыталась внушить себе, что Прованс стерт из моей памяти. Но комната встретила меня так, словно я вышла из нее всего пять минут назад за стаканом утреннего сока. Каждая золотая статуэтка оружия на каминной полке стояла ровно под тем углом, под которым я её выставляла в свои шестнадцать лет, а отлитые из чистого серебра пули хищно поблескивали в лучах полуденного солнца, напоминая о моей врожденной первобытной любви к хорошему калибру.

Но главное, что по-настоящему приковывало взгляд и заставляло сердце болезненно сжиматься, — это уединённый уголок памяти у камина. Там, в аккуратных, начищенных до блеска серебряных рамочках, застыло моё безвозвратно утерянное детство.

На самой первой фотографии мы были запечатлены всем нашим главенствующим кланом, большой семьёй де Руа, в огромном паральном зале этого самого поместья. На снимке — я, Басти, Дей, отец, мама, дедушка Луи, бабушка Мари, дядя Анри с тётей Клодин и кузеном Люка, а также тётя Беатрис с дядей Марселем и кузиной Хлоей и наши дальние но не менее значимые родственники дядя Жан-Пьер двоеборцы брат отца,тетя Франческа и еще два наших кузена Марсель старший и младший Луи . Все при полном параде, эталон мафиозного лоска. Рядом висела другая фотография: там мы, совсем ещё маленькие, чумазые и абсолютно счастливые, до ушей испачканные фиолетовой пыльцой, прячемся с Себастьяном в густой прованской лаванде. На следующем фото Даниэль, уже тогда пытавшийся казаться взрослым конгрессменом, строго и по-медвежьи обнимает меня, свою младшую сестрёнку, перед моим самым первым в жизни балом. Вот снимок, где мы у Эйфелевой башни стоим в обнимку с улыбающейся мамой, ловя тёплый парижский ветер. На соседнем фото — мы с мамой и отцом стоим на палубе белоснежной яхты в открытом море, щурясь от яркого солнца. Чуть дальше — кадр, где мы с отцом вместе стоим высоко в горах, и он своей сильной рукой бережно направляет моё ружьё, уча целиться в мишень. А вот мы с Себастьяном и Даниэлем, предоставленные сами себе, дурачимся на диком марсельском пляже.