Невеста для проклятого Императора

Глава 12. Ночь в кресле

Той ночью я не спала. Не из страха перед призраками — их голоса за стеной давно слились с треском дров и завыванием ветра в трубе. Я лежала на боку, поджав колени к животу, и рассматривала трещину в штукатурке, которая при свете догорающих углей напоминала чей-то профиль. За этой стеной, через два каменных блока, находилась комната, где умерла Лидия. Призраки шептали её имя по ночам, когда думали, что я сплю.

Они ошибались. Я не спала. Я слушала.

Камин давно прогорел, угли ещё тлели багровыми глазницами, но тепла не давали. Холод подбирался к коже, заставляя глубже кутаться в одеяло, пахнущее лавандой и чужой печалью. Сегодня совет лордов решит мою судьбу. Император обещал защиту — холодную, как его взгляд, формальную, как брачный контракт. После ночного нападения я знала: этого мало. И всё же, когда за дверью послышались шаги, я не испугалась.

Мягкие, почти бесшумные, но не призрачные — те ступают босиком, оставляя за собой запах сырой земли. Этот кто-то носил кожаные сапоги с твёрдой подошвой: узкий носок, глухой удар пятки, пауза. Я узнала бы эту поступь из тысячи. Он остановился у моей двери. Молчал.

Я замерла, перестала дышать. В груди колотилось так громко, что, казалось, этот стук разбудит всех мертвецов северного крыла. Тишина стала плотной, как вода в Лакриме, и мне почудилось, что ещё миг — и я захлебнусь.

Потом щёлкнул замок.

Я вскочила, прижалась к спинке кровати, но не закричала. Ключ был не тот, грубый, что у стражников, — старый, тяжёлый, с бородкой, повторявшей очертания волчьей головы. Скважина лязгнула, пропуская его, будто нехотя. Такие ключи висели только на поясе императора.

Дверь отворилась без скрипа — петли смазывали, чтобы тайное не стало явным. В проёме замерла фигура в тёмном плаще с меховым воротником, от которого пахло дымом и снегом. Император.

— Вы? — прошептала я, хотя других вариантов не осталось. — Зачем? Сейчас ночь. Почему не спите?

Он не ответил. Вошёл, не спрашивая разрешения, закрыл дверь и задвинул тяжёлый дубовый засов — тот самый, который я сама с трудом передвигала. Я следила за его руками: длинные пальцы, чистые ногти, старый шрам на указательном, белый, как нить. Они не дрожали. Он действовал уверенно, будто зашёл не в спальню к невесте, а в свой кабинет — подписывать указы.

Снял плащ, повесил на спинку стула у камина — моего стула, с которого я обычно разглядывала догорающие угли, перебирая в памяти травы из книги Истры. Теперь стул занял он. Уселся, откинулся, положил руки на подлокотники. Я осталась на кровати, поджав ноги к груди, и чувствовала себя не хозяйкой этой комнаты — пленницей, которую пришли охранять. От кого — от собственного мужа?

— Вы не спите, — сказал он. Не вопрос — констатация.

— Не сплю. — Я помолчала. — А вы почему?

— Я сплю мало.

— Заметно. У вас круги под глазами.

Он усмехнулся — уголком губ, беззвучно, почти невесомо.

— Вы тоже не красавица после бессонной ночи.

— Я и в хорошие ночи не красавица, — вырвалось у меня без фильтра.

Он посмотрел на меня. В его серых глазах, окаймлённых тёмной полосой, не было льда — только усталость и странное, почти человеческое любопытство.

— Вы всегда говорите то, что думаете?

— Пытаюсь. Во лжи путаюсь.

— Непривычно. — Он замолчал, потом добавил: — Все мои невесты врали. С первой до восьмой.

— Чем же?

— Что счастливы. Что я им нравлюсь. Что они не боятся.

— А я не говорю, что счастлива. Вы мне не нравитесь. И я боюсь.

— Я заметил. — Он понизил голос: — И это единственное, что мне в вас нравится.

Я не поняла, шутит он или говорит серьёзно. Его лицо оставалось непроницаемым, как крепостная стена.

— Зачем вы пришли? — спросила я. — У вас всегда есть причина.

— Есть. — Он повернулся к камину, к углям, которые вот-вот должны были погаснуть. — Дориан ранен. Охранять вас до утра некому. В этом замке есть люди, которые хотят вашей смерти. Двое нападавших мертвы, третий ушёл. Он может вернуться с подмогой. Я не хочу хоронить девятую.

— Потому что устали от похорон?

— Потому что девятую выбрал я. — В его голосе прозвучало нечто новое: не ледяное спокойствие, а глухая оборона. Собственничество?

Мы замолчали. Тишина стала вязкой, как смола. Где-то за стеной призрак вздохнул — протяжно, тоскливо. Я машинально посмотрела в ту сторону.

— Они не тронут вас, пока я здесь, — сказал он.

— Вы будете сидеть и смотреть, как я сплю?

— Я буду охранять.

— Одно и то же.

— Нет. — Он резко повернулся ко мне. — Когда смотрят — ждут чего-то. Когда охраняют — не ждут ничего. Я не жду от вас ничего.

Я хотела сказать, что это ложь, что все чего-то ждут, даже если не признаются. Но промолчала. В его глазах не было ни надежды, ни ожидания. Только пустота, в которой я могла бы заблудиться.

— Ложитесь, — сказал он. — Завтра совет. Вы должны выглядеть живой.

— А если я умру во сне?

— Не умрёте. Я разбужу.

Я легла на спину, оставив лицо открытым. Смотрела в потолок, слушала его дыхание. Он не шевелился — сидел как изваяние, лишь иногда перебирал пальцами по подлокотнику: туда-сюда, туда-сюда. Метроном, отмеряющий время до рассвета.

— Расскажите о первой жене, — попросила я. Не знаю зачем — то ли чтобы заполнить тишину, то ли чтобы понять, где я делаю ошибку.

Он молчал так долго, что я решила — не ответит. Потом заговорил, глядя на умирающие угли:

— Её звали Элинор. Из другого мира, как вы. Попала в тело здешней девушки, как вы. Не боялась меня, как вы. Говорила, что я ей безразличен, как вы.

— И что случилось?

— Я полюбил её. Она полюбила меня. Проклятие убило её через три месяца. Я держал её за руку, когда она умирала. Она сказала: «Не вини себя. Вини лес».

— Вы вините себя?

— Каждый день. — Он повернул голову, посмотрел на меня в упор. — Я не виню вас. Я боюсь, что вы повторите её судьбу.

— Я не повторю. — Мой голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя. — Я не полюблю вас.

— Не надо, — ответил он. — Этого достаточно.

Он снова замолчал. Я закрыла глаза.

Мне снился лес. Тропа вилась между сосен, и где-то впереди горел огонь — не костёр, маяк. Я шла к нему, но он отдалялся. Я бежала — он мерцал и таял, как утренний туман. За спиной слышалось чужое дыхание — тяжелое, хриплое. Я знала: это он. Император. Он шёл за мной, но не догонял.

Я проснулась от того, что в комнате стало светло. Солнце пробивалось сквозь щели в ставнях, и пыль плясала в воздухе золотыми мушками. Император сидел в кресле в той же позе — руки на подлокотниках, голова чуть откинута. Глаза открыты, смотрел не на меня — на окно, за которым серело утро.

— Вы не спали? — спросила я. Голос сел, будто я не говорила несколько часов.

— Спал. — Он чуть повернул голову. — Вы храпите.

— Я не храплю.

— Храпите. Немного. Как маленький котёнок.

Он улыбнулся. Впервые я видела его улыбку — не насмешливую, не кривую, недежурную. Просто уголки губ поднялись, и в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти живое. И от этой улыбки мне стало по-настоящему страшно. Не потому, что она была злой — потому что она была настоящей.

— Вам идёт, — сказала я.

— Что?

— Улыбка. Вам стоило бы улыбаться чаще.

Он мгновенно посерьёзнел. Встал, поправил камзол, накинул плащ. Глаза снова стали холодными, как зимняя сталь.

— Завтрак принесут. Не выходите из комнаты, пока я не пришлю за вами. — У двери он остановился. — И, Верея?

— Да?

— Вы не похожи на неё. Совсем. Вы злее.

Он вышел. Я осталась одна.

Солнце поднималось над Лакримой, и его лучи упали на подоконник, где я нацарапала осколком: «Любовь убивает. Помни, дура». Я провела пальцем по буквам — они были шершавыми, глубокими. Потом подошла к стулу, на котором он сидел. Подлокотники ещё хранили тепло его ладоней. Я прижала свою ладонь к тому месту — дерево было гладким, отполированным до блеска.

— Дура, — сказала я себе. — Ты — дура.

Призрак за стеной не ответил. Только ветер пошевелил штору, и где-то далеко залаяла собака.

Я села на кровать, обхватила колени и стала ждать. Завтрака, совета, его. Я не хотела ждать. Но сердце уже начало отсчёт.

Глава 13. Совет лордов

Завтрак принесли затемно — солнце ещё не оторвалось от горизонта, и серая мгла за окном напоминала пепел. Незнакомая служанка поставила поднос на стол, поклонилась и вышла, не проронив ни слова. Овсянка, мёд, травяной чай. Всё как вчера, как в первый день. Замок Вэлнес не баловал разнообразием — или я ещё не заслужила лучшего.

Я сидела на кровати, кутаясь в одеяло, и смотрела на пар, поднимающийся от тарелки. Есть не хотелось. После той ночи, после его улыбки, после того, как я провела пальцами по ещё тёплым подлокотникам кресла, в горле стоял комок. Горячая боль от чая, обжёгшего губы, вернула меня в реальность. Я жива. Пока жива.

В коридоре зазвучали шаги. Не императора — его поступь я уже научилась различать: мягкая, крадущаяся, будто он вечно крался за добычей. Этот топал уверенно, тяжело, не таясь. Дверь открылась без стука. На пороге стоял Лукан, секретарь, с его вечно бегающими водянистыми глазами и бледным лицом, которое, казалось, никогда не видело солнца.

— Верея, император приказал проводить вас в тронный зал. Совет лордов ждёт.

— А если я откажусь? — спросила я, не двигаясь с места.

Лукан растерянно заморгал.

— Вы не можете. Вы — невеста.

— Я — девятая. Могу умереть в любую минуту. Какая разница, где?

Он не нашёлся, что ответить, только нервно сглотнул. Я встала, натянула тёмно-зелёное платье. Руки дрожали на мелких крючках, пальцы не слушались.

— Помогите.

Лукан покраснел до корней волос, но подошёл. Его холодные влажные пальцы торопливо застегнули ткань.

— Идёмте.

***

По пути я считала шаги — старый ритуал, который помогал не сойти с ума в этом каменном лабиринте. Тридцать два до лестницы, сорок до поворота, двадцать до галереи с портретами. Потом ещё одна лестница — широкая, парадная, по которой когда-то шествовали императоры. Здесь воздух казался другим — холодным, торжественным, как в соборе, где отпевают мёртвых.

Портреты на стенах провожали меня масляными взглядами — тяжёлые подбородки, тонкие губы. Род, который разучился улыбаться.

Лукан остановился перед дверью с волчьей головой на молотке. За ней гудели голоса — десятки мужчин спорили, перебивали друг друга, требовали.

— Подождите, — сказал он и скользнул внутрь.

Через минуту дверь отворилась.

— Входите.

Тронный зал оказался огромнее, чем в моём первом ночном визите. Дневной свет из высоких окон выхватывал колонны, уходящие в полумрак, и герб над троном — волк, дуб, камень. На скамьях вдоль стен сидели лорды. Двадцать, тридцать — я сбилась со счёта. Все они смотрели на меня.

Я пошла по красной дорожке. Каждый шаг отдавался эхом. Платье тянуло плечи, волосы лезли в лицо. Я не поднимала глаз — смотрела прямо на трон, где замер император.

Сегодня он был в парадном чёрном мундире с серебряным шитьём, с высокой стойкой, подпиравшей подбородок. На груди — волчья голова из потускневшего металла. Лицо непроницаемо. Взгляд — ни холода, ни тепла. Только спокойствие хищника, уверенного, что добыча никуда не денется.

Я остановилась. Лорды зашептались.

— Не нужно речей, — сказал император, подняв руку. — Лорды хотят задать вам вопросы.

Первым поднялся глава совета — старик с длинной седой бородой, в тёмной мантии, расшитой серебром.

— Верея, вы — травница?

— Да.

— Где учились ремеслу?

Я вспомнила наказ Тали: никто не должен знать. Сглотнула.

— Лес Морраль научил меня. Я жила в нём с детства. Собирала травы, читала записи Истры. Лес не скрывает своих секретов от тех, кто не боится войти в чащу.

— А правда, что вы вышли из Лакримы? — спросил молодой лорд с острым лицом.

— Да. Меня утопили. Лес вернул меня.

— Вы ведьма? — крикнули из глубины зала.

— Нет, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я травница. Я умею лечить травами. Я не насылаю порчу.

— А проклятие, что убивает невест? — подал голос толстяк с багровыми щеками. — Вы непричастны?

— Я здесь несколько дней. Я могу только выжить — если получится.

— Если получится? — усмехнулся толстяк. — А если нет?

— Тогда вы найдёте десятую. И одиннадцатую. Пока не надоест хоронить.

В зале повисла тишина. Император смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло одобрение.

— Вы дерзки, — сказал глава совета.

— Я честна.

— Честность не спасёт от проклятия.

— Но спасёт от лжи.

Вопросы сыпались ещё час. О прошлом, о травах, об Истре. Я отвечала коротко, не вдаваясь в подробности — ни слова о картах Тали, о женщине в серебре, о том, что император просидел у моей постели всю ночь.

Лорды разошлись во мнениях: казнить, оставить под стражей, сослать в монастырь. Когда шум стих, император встал.

— Верея остаётся. Она моя невеста. Будет жить в северном крыле и не покинет замок без моего разрешения. Совет распущен.

Лорды нехотя поклонились и потянулись к выходу. Я осталась у трона. Император спустился ко мне.

— Вы дерзки, — повторил он слова старика.

— Вы уже говорили.

— Я передумал. Вы не дерзки — вы смелы. В этом замке редкость.

— Вы тоже смелы, — сказала я. — Остались в моей комнате на всю ночь. Это могло стоить вам репутации.

— Моя репутация ничего не стоит. Я император, который хоронит своих жён. Какая репутация может быть у такого?

Он повернулся и пошёл к выходу.

— Ваше величество? — окликнула я.

Он обернулся.

— Благодарю. За защиту.

— Не за что.

Он вышел. Я осталась одна в пустом зале, где пахло воском и древностью.

***

В коридоре меня ждал призрак. Лидия. Восьмая невеста. Она стояла, прислонившись к стене, полупрозрачная, с тёмными провалами вместо глаз.

— Ты выжила, — сказала она.

— Пока да.

— Сегодня ты была на виду. Совет запомнит твоё лицо. Это опасно.

— Он и так знал, кто я.

— Но теперь он видел, как ты держишься. — Лидия шагнула ближе, и холод потянулся от неё. — Лорды боятся не проклятия. Они боятся того, кто не ломается под ними. Ты им не понравилась.

— А ты? — спросила я. — Ты боялась их?

— Я боялась умереть. И всё равно умерла.

Она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то человеческое.

— Он был у тебя. Всю ночь.

— Ты следила?

— Я всегда здесь. Не могу уйти. И я видела, как он на тебя смотрел.

— И что?

— Он так же смотрел на меня. Перед смертью.

— Я не умру, — сказала я.

— Не умрёшь. Но изменишься. Любовь к нему меняет всех.

— Я не люблю его.

— Пока нет, — ответил призрак. — Но ты уже запоминаешь его запах. Ты уже ждёшь его шагов. А он… он уже потерял счёт тем, кто ушёл.

Она растаяла, оставив после себя запах тины и гнили.

Я осталась одна в коридоре.

Я не побежала. Пошла в свою комнату, считая шаги — тридцать два, сорок, двадцать.

И когда я закрыла дверь, я поняла: замок Вэлнес уже не казался мне чужим. Он стал моей тюрьмой. И, кажется, я начинала привыкать к решёткам.

Глава 14. Бал зимнего двора

Бал назначили на первый снег. Таков был обычай замка Вэлнес, древний, как корни дуба, что когда-то рос на месте тронного зала: зимний двор открывали только после того, как белая пелена укрывала чёрные камни, а озеро Лакрима, назло морозу, оставалось жидким — дышало паром, как раненый зверь. Говорили, вода в нём никогда не замерзала, даже в самую лютую стужу.

Снег выпал на рассвете. Я проснулась от тишины — призраки за стеной смолкли, даже ветер затих. Ни всхлипов, ни шёпота, ни привычного перебирания чёток. Мёртвые тоже ждали бала. За окном всё было белым: крыши, дворы, шпили, зубцы стен, каменные львы у входа — каждый выступ, каждую трещину замело, сгладило, превратило острую каменную плоть в нечто мягкое, почти живое. Только озеро внизу чернело провалом, дышало паром, смешивая его с падающими хлопьями. Красиво. Мёртво-красиво, как лицо императора в те редкие минуты, когда он забывал не улыбаться.

— Сегодня бал, — сказала Тали, появившись на пороге без стука. Она не поздоровалась, не спросила, как спалось — зачем, если и так знала, что я не спала? В руках она держала длинное платье — тёмно-синее, почти чёрное, расшитое серебряными звёздами. Ткань переливалась при свете свечей, как ночное небо, в котором кто-то рассыпал горсти ледяной пыли. — Император прислал это. Сказал, чтобы вы надели.

Я посмотрела на платье. Потом на Тали.

— Не пойду.

— Пойдёте. — Тали положила платье на кровать, расправила, разгладила ладонью невидимые складки. — Совет лордов будет там. Если не покажетесь — сочтут слабостью. А слабых здесь убивают первыми. Вы живы до сих пор не потому, что сильны. А потому, что напугали их. Вы вышли из озера. Вы вылечили солдата, которого лекарь отпевал. Вы не плакали на допросе. Теперь они смотрят и ждут: когда вы оступитесь?

— Меня и так пытались убить.

— И вы живы. — Она усмехнулась — сухо, безрадостно. — Одевайтесь. Я помогу.

Я вздохнула, сжала кулаки, но спорить не стала. В этом замке споры кончались так же, как улыбки: их просто не было.

— Я не умею танцевать, — буркнула я, когда Тали принялась за крючки.

— На этом балу никто не танцует, — ответила она, дёргая ткань сильнее, чем требовалось. — Здесь пьют, сплетничают, замышляют убийства и иногда женятся. Танцы — это на юге. У нас — только холод.

***

К вечеру замок преобразился.

Факелы в парадных залах горели ярче обычного — их вставляли в новые серебряные подвесы, и отблески плясали на полированном камне, превращая серые стены в золотые. Зимний двор — открытая галерея между северным и восточным крыльями, где обычно гулял ветер и выли призраки, — был затянут тканью цвета воронова крыла, тяжёлой, плотной, чтобы ни один сквозняк не задул свечи. Пол устелили соломой и свежей хвоей — запах сосны смешивался с дымом, жареным мясом и сладковатым ароматом глинтвейна, который разносили слуги в длинных серых фартуках.

Гостей было много — больше, чем я видела на совете. Лорды с севера и юга, их жёны в платьях, похожих на многослойные пироги, дочери с наигранно скромными улыбками, сыновья, уже пьяные, с расстёгнутыми воротами рубах. Все они толпились, переговаривались, смеялись слишком громко, слишком фальшиво. Смех в замке Вэлнес был такой же редкостью, как улыбка императора. Когда он звучал — хотелось проверить, не случилось ли чего дурного.

Я стояла у входа, переминаясь с ноги на ногу, и ловила на себе взгляды. Любопытные, враждебные, оценивающие — как на ярмарке, когда смотрят на лошадь и прикидывают, сколько выдержит до первого падения.

— Вы держитесь так, будто идёте на казнь, — сказал голос за спиной.

Император. Он был в чёрном камзоле с серебряным шитьём — таком же, как на моём платье. Та же ткань, те же звёзды. Нас одели парой, как кукол. Я не знала, злиться на это или благодарить — за то, что хотя бы не выставили одну против всех.

— А разве нет? — ответила я, не оборачиваясь. — Восемь невест до меня — и все они были здесь. На балу, в этом зале, в этом платье? — Я провела пальцами по рукаву. — Может, оно передаётся по наследству.

— Вы живы. — Он повторил слова Тали, но иначе — не как угрозу, а как факт.

— Пока.

Он подал мне руку. Ладонь его была сухой и горячей — совсем не ледяной, как я ожидала после всех рассказов о ледяном сердце. Я взялась. Секунду он смотрел на наши сцепленные пальцы, потом поднял глаза.

Мы вошли в зал под шёпот толпы.

— Девятая, — пронеслось за спинами. — Смотрите, жива. — Глаза какие… — Говорят, она вылечила солдата. — Ведьма, точно ведьма. — Тише, она слышит. — Плевать, пусть слышит.

Я шла, глядя прямо перед собой, и считала шаги — старый ритуал, помогавший не сойти с ума. До трона было шестьдесят. До первого ряда гостей — двадцать пять. До кубка с вином, который толкнул ко мне лакей, — восемь. Я считаю все, чтоб успокоить свои нервы. Я взяла, отпила. Горькое, терпкое, с запахом дыма и мёда.

— Сегодня вы должны улыбаться, — сказал император тихо, наклоняясь к самому уху. — Хотя бы иногда.

— Я не умею улыбаться фальшиво.

— Научитесь. В этом замке без этого не выжить. Улыбка дешевле кинжала, а ранит больнее.

Я попыталась. Получилась кривая гримаса, от которой лорд, стоявший ближе всех, попятился.

— Лучше бы вы заплакали, — сказал император.

— Успеется.

***

Меня представляли лордам, как лошадь на ярмарке — с той разницей, что лошадь хотя бы могли купить и увести, а меня должны были терпеть.

— Барон Блэквуд из южных земель. Его поместья граничат с лесом Морраль, где вы жили.

Барон был похож на хорька: длинное худое лицо, острый нос, маленькие глазки, бегающие под редкими бровями, тонкие бледные губы, которые никогда не знали тепла. Он поцеловал мне руку — сухими, холодными губами, будто приложился к мощам.

— Наслышан о вашем искусстве, леди Верея. Говорят, вы вылечили солдата, которого лекарь уже мысленно похоронил. Чесноком? — В его голосе сквозила насмешка.

— Чесноком и корой ивы, — ответила я, глядя прямо в его бегающие глазки. — Природа лечит лучше любого заклинания.

— Вы верите в природу? — Он приподнял бровь. — А в проклятие?

— Проклятие тоже природа. Только больная.

Барон усмехнулся — сухо, как треск сухой ветки. Отошёл. Я почувствовала, как император чуть сжал мою руку — предупреждение? Одобрение? Не поняла.

— Граф Рейвен, хранитель восточных рубежей.

Граф был молод, красив, с копной чёрных волос, падающих на плечи, и длинными бледными пальцами музыканта. В его взгляде читалось что-то волчье — не голодное, а выжидающее. Он смотрел на меня не как на невесту императора — как на добычу, которую ещё предстояло загнать.

— Вы так же прекрасны, как говорили слухи, — сказал он, наклоняясь слишком близко. От него пахло вином и чем-то пряным — корицей, может, или гвоздикой.