Невеста для проклятого Императора
У меня пересохло в горле.
— Когда?
— Не завтра. Рейвен не дурак. Он будет ждать промаха, искать слабое место. Он умный — поэтому и опасный. — Дориан поднялся и поморщился от боли в плече. — Но ты будь начеку. Никому не верь, кроме Тали.
— Даже императору?
— Императору верь в одном: он не предаст. — Дориан посмотрел на меня долгим взглядом. — Он слишком горд для лжи. Но он слепой, когда дело касается тех, кого выбрал. Он не заметит предательства, пока кинжал не войдёт ему в спину.
— Он выбрал меня? — спросила я тихо.
— Невестой. — Дориан усмехнулся, и в этой усмешке не было злорадства. Только горькая правда. — Это не одно и то же. Но он не хочет твоей смерти. И это больше, чем он желал для прежних.
Он вышел. Не попрощался, не оглянулся.
Я осталась одна. В голове гудело, как в потревоженном улье.
***
В полдень постучали снова. Вежливо. Слишком вежливо, с паузами.
Лукан, секретарь. Я его не любила. У него вечно мокрые ладони, которые он потирает одну о другую, и бегающие глазки — ни на чём не задерживаются дольше секунды. Он зашёл, поклонился слишком низко, замер на мгновение.
— Император ждёт вас в малой столовой. — Он замялся, будто взвешивал каждое слово. — Велел передать… «Пусть придёт одна. Без охраны».
Я не стала спорить. Накинула серый плащ — тот самый, который пах нафталином и чужой тоской, — и вышла.
Коридоры тянулись бесконечно. Серые камни, тусклые факелы, тени, которые метались по стенам как испуганные птицы. Снег за окнами шёл гуще, залеплял стёкла снаружи. В одном переходе я заметила, что кто-то нацарапал на подоконнике слово. Я не стала вглядываться. Не хотела знать.
Малая столовая оказалась почти пустой. Две свечи догорали в серебряных подсвечниках, оставляя лужицы стеарина на полированном дереве. В воздухе пахло воском и холодом — будто окна не держали тепло.
Император сидел во главе стола. Один.
Перед ним стоял кубок с вином. Полный, нетронутый. Он не пил. Не ел. Просто смотрел в стену, на тёмный прямоугольник, где когда-то висела картина.
— Садись, — сказал он, не оборачиваясь.
Голос низкий, хрипловатый. Не от простуды — от долгого молчания.
Я села напротив. Между нами — широкая дубовая столешница, как крепостная стена. Я смотрела на его лицо: впалые щёки, тени под глазами, старый шрам на скуле. Он выглядел старше, чем вчера на балу. Или это мне только казалось?
— Ты вчера хотела сбежать, — сказал он. — Я видел твои глаза.
Я не стала врать.
— Хотела. Передумала.
— Почему?
— Потому что без меня вы пропадете.
Он усмехнулся. Коротко. Без радости. Так усмехаются люди, которые уже всё поняли про этот мир и не ждут от него подарков.
— Смелое заявление.
— Дориан сказал, что Рейвен готовит бунт. И я — повод.
— Знаю. — Он взял кубок, поднёс к губам — и поставил обратно, не отпив. — Доказательств нет. Казнить графа без улик — поднять мятеж раньше времени. Лорды не простят. Они и так называют меня узурпатором, только за спиной.
— Что вы сделаете?
— Буду ждать. И следить. — Он повернул голову и впервые взглянул мне прямо в глаза. И я увидела не лёд. Я увидела усталость. Такую глубокую, будто он тащил на себе годы, которые не жил. — Ты останешься рядом. Это лучшая защита для тебя. И худшая — для меня.
— Вы боитесь за меня?
— Боюсь, что ты умрёшь. — Его голос упал почти до шёпота. — А я останусь. Смотреть на очередной призрак. Это всё, что я умею. Смотреть, как они уходят, и оставаться.
— А если я найду способ обмануть проклятие?
— Обмани. — Он вдруг накрыл мою руку своей. Пальцы горячие, сухие, с твёрдыми мозолями — от меча, от поводьев, от той жизни, которая была до короны. — Только не умирай.
Я не отдёрнула руку. Смотрела на его пальцы поверх моих и чувствовала, как сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом начинает биться чаще.
— Не буду, — сказала я, и голос не дрогнул.
— Ступай. Уже поздно.
Он убрал руку. Отвернулся к окну — на снег, на серое небо, на чёрные деревья за стеклом.
Я встала, прошла к двери, остановилась.
— Данияр, — сказала я впервые без титула.
Его плечи чуть дрогнули. Но он не обернулся.
Я передумала говорить и вышла.
***
Вечер начался с того, что в дверь постучали. Не как раньше — не вежливо и не солдатски. А как-то растерянно, почти робко. Я сразу поняла: что-то не так.
Лукан стоял на пороге, белый как мел. Губы тряслись, и он даже не пытался это скрыть.
— Император… — голос у него сел. — Ему плохо. Лекарь сказал — отравление. Яд.
Я вскочила. Сердце ухнуло куда-то в живот.
— Где он?
— В своей спальне.
Я бежала по коридорам, не чувствуя ног. Плащ накинула на ходу, но холод всё равно пробирал до костей. Или это был не холод.
Спальня императора была огромной — высокие окна, тёмные портьеры, камин, в котором бешено ревел огонь. Но огонь не грел. Данияр лежал на кровати, и лицо у него было не просто бледное — серое. Губы синие. Под глазами — провалы, каких я не видела даже утром.
Эдмон, лекарь, суетился рядом, пытаясь влить ему в рот какую-то жидкость из чашки. Половина выливалась на подушку.
— Что случилось? — спросила я, и голос прозвучал чужим, не моим.
— Вино, — выдохнул Эдмон, не оборачиваясь. — Кто-то подлил яд в кубок. Мышиный. Или что-то похожее. Доза… не знаю, какая доза. Он выпил не всё, но достаточно.
— Он выживет?
Эдмон поднял на меня глаза. Красные, бессонные, испуганные.
— Не знаю. Если яд не вывести… сердце может остановиться. А может, и нет. Я ничего не могу обещать.
Я посмотрела на Данияра. Он дышал тяжело, с хрипом. Иногда его тело вздрагивало — мелко, судорожно, как у зверя, который борется за жизнь.
— Слушай меня, Эдмон, — сказала я. Голос стал твёрдым, хотя внутри всё тряслось. — У тебя есть травы. Полынь, имбирь, корень солодки, зверобой, лакрица, гвоздика. Ты знаешь, где это всё хранится. Бегом принеси сюда, и мы вместе приготовим отвар.
Эдмон моргнул, будто не понял.
— Я сказала — бегом! — рявкнула я.
Он сорвался с места и вылетел из спальни.
Я осталась у постели. Данияр открыл глаза — мутные, стеклянные, с красными прожилками. Он посмотрел на меня, но вряд ли узнал.
— Верея… — прошептал он, и это был не вопрос — так, обрывок.
— Я здесь, — ответила я. — Ты не умрёшь. Слышишь?
Он не ответил. Глаза закрылись, и дыхание стало ещё тяжелее.
Я оглянулась. В углу, прижавшись к стене, стояли двое слуг — парень и девушка, оба молодые, оба бледные от страха. Я их раньше не замечала.
— Вы, — сказала я. — Подойдите.
Они приблизились, пятясь, как побитые собаки.
— Сейчас принесут отвар. Вы будете делать так. — Я перевела дыхание. — Один из вас каждые пять минут смачивает чистую тряпку холодной водой и протирает императору лицо — лоб, щёки, шею. Это поможет сбить жар. Второй следит, чтобы он не захлебнулся, если начнёт рвать. Поняли?
Они закивали.
— И ни на шаг не отходить. Если что-то изменится — сразу зовёте меня.
Девушка уже взяла тряпку, намочила в тазу с водой, которую кто-то догадался поставить у кровати. Парень встал с другой стороны, готовый поддержать голову.
Я выдохнула. Теперь — ждать Эдмона.
Он вернулся через пять минут, запыхавшийся, с мешочком в одной руке и склянкой в другой.
— Всё, — выдохнул он. — Полынь, имбирь, корень солодки… Вот , всё принёс..
— Давай сюда.
Мы вместе замесили отвар. Я сыпала травы, Эдмон заливал кипятком, я мешала. Пальцы дрожали, но я не позволяла себе ошибиться. Полынь — щепотка, имбирь — на кончике ножа, корень солодки — чуть больше, чтобы сгладить горечь.
— Готово, — сказала я.
Я поднесла чашку к губам Данияра. Парень осторожно приподнял его голову. Я вливала отвар медленно, по глотку. Он давился, кашлял, но я держала чашку и шептала:
— Пей. Пей, чёрт тебя дери.
Он выпил почти половину. Потом его вырвало — густо, чёрно, с пеной. Девушка вовремя подставила таз, второй слуга удержал его за плечи.
— Ещё, — сказала я Эдмону. — Делай вторую порцию.
Мы повторили. И третью.
С каждым разом рвота была жиже, светлее. Яд выходил — медленно, тяжело, но выходил.
— Теперь уголь, — сказала я.
Размешали уголь в воде. Данияр пил уже почти без сознания, но глотал. Рефлекс.
Потом всё стихло. Он лежал неподвижно, грудь едва поднималась.
Я смотрела на него и не могла понять — жив ли он ещё.
Эдмон приложил пальцы к его шее, долго слушал. Потом убрал руку.
— Пульс есть, — сказал он тихо. — Но слабый. Очень слабый.
— Что теперь? — спросила я.
— Ждать. — Он устало опустился на стул. — Если организм справится… если яд не успел повредить сердце… Он может очнуться через несколько часов. А может — не очнуться.
Я села в кресло у постели. Взяла его руку — холодную, безжизненную.
— Протрите лицо, — сказала я слугам. — Продолжайте.
Девушка снова смочила тряпку и осторожно провела по лбу Данияра. Парень стоял навытяжку, готовый в любой момент подхватить.
Я сжимала его пальцы и смотрела на его лицо. На синие губы. На впалые виски.
— Не умирай, — прошептала я. — Ты обещал мне танец. Ещё один.
Он не ответил.
Огонь в камине прогорал. Свечи оплывали. Слуги молча меняли тряпки и протирали его лицо снова и снова.
А я сидела и ждала.
И не знала — проснётся ли он когда-нибудь.
Глава 17. Чёрный рассвет
Ночь растянулась в бесконечность.
Я сидела в кресле, вцепившись в холодные пальцы Данияра, и считала минуты. Не по часам — по его дыханию. Вдох. Выдох. Пауза. Слишком длинная пауза. Я задерживала своё дыхание, ждала, пока его грудная клетка снова поднимется, и только тогда выдыхала.
Эдмон давно перестал давать прогнозы. Он сидел в углу, на низкой скамье, и тупо смотрел на свои руки. Лекарь выглядел так, будто сам только что избежал смерти — осунувшийся, серый, с мешками под глазами. Дважды за ночь он подходил к постели, щупал пульс, заглядывал под веки, нюхал отвар в чашке. И дважды молча возвращался на место.
— Говорите, — сказала я в какой-то момент. — Мне нужна правда.
Эдмон поднял голову. Его глаза покраснели, веки набрякли.
— Правда в том, — сказал он тихо, — что я не знаю, выживет ли он. Сердце бьётся неровно. Яд мог повредить печень. Или лёгкие. Или мозг. Пока он не очнётся, я ничего не скажу.
— А если не очнётся?
Лекарь помолчал.
— Тогда будет мятеж. И нас всех убьют. Вас — первой.
— Мне плевать на мятеж. Я про него спрашиваю.
— Про него? — Эдмон усмехнулся горько. — Я уже все сказал.
Я отвернулась. Не хотела слышать эту старческую мудрость.
В комнате было душно. Камин прогорел до углей, но жар стоял невыносимый — или это у меня поднялась температура от страха. Я накинула на плечи плащ, хотя в нём было ещё хуже. Мира, та самая молодая служанка, всё ещё стояла у изголовья с мокрой тряпкой. Она не спала. Она вообще не выглядела уставшей — только испуганной. Каждые пять минут она аккуратно проводила холодной тканью по лбу императора, потом по щекам, потом по шее. Медленно, без лишних движений.
Лиам, второй слуга, поменял воду в тазу три раза за ночь. Молча. Без единого звука.
— Вы хорошие, — сказала я им. — Оба. Я запомню.
Мира кивнула, не поднимая глаз. Лиам что-то пробормотал в ответ — не разобрать.
Под утро я начала клевать носом. Тело требовало сна, но разум отказывался. Каждый раз, когда веки тяжелели, я представляла, что открываю их — а он уже не дышит. И снова распахивала глаза. Смотрела на его лицо. Грудь поднималась.
— Идите поспите, — сказал Эдмон. — Я посторожу.
— Нет.
— Вы не железная.
— Я сказала — нет.
Он не стал спорить. Только покачал головой и отвернулся к окну. Там уже серело. Снег перестал. В сером рассветном небе висела одна мутная звезда, последняя.
***
Данияр пошевелился в шестом часу утра.
Я почувствовала это — сначала его пальцы чуть сжали мои. Слабо, почти незаметно. Потом веки дрогнули. Потом он открыл рот и что-то прошептал, но звука не было — только воздух.
Я наклонилась к самому его лицу.
— Что?
Он попробовал снова. На этот раз я разобрала:
— Воды…
— Мира, воду. Быстро.
Мира метнулась к графину. Я приподняла голову Данияра — осторожно, чтобы не задеть шею, — и поднесла чашку к губам. Он пил мелкими глотками, давился, но пил. Глаза его были открыты, но смотрели сквозь меня. Неузнающие.
— Данияр, — сказала я громко. — Ты меня слышишь?
Он моргнул. Долго, медленно. Потом фокус сместился, и он наконец посмотрел на меня. Не просто в мою сторону — прямо в лицо.
— Верея, — сказал он. Это был не вопрос. Утверждение. — Ты… здесь.
— Я здесь. Ты в своей спальне. Тебя отравили. Но ты живой.
Он опустил взгляд на свою руку, на мои пальцы, обвивающие его ладонь. Потом перевёл глаза на потолок. Потом снова на меня.
— Пить, — повторил он.
Я дала ему ещё воды. Он выпил всю чашку, не отрываясь.
Эдмон уже стоял у кровати, щупал пульс, заглядывал в зрачки.
— Зрачки реагируют, — сказал он тихо, и в его голосе впервые за ночь прорезалось удивление. — Пульс ровнее. Он вышел из критической фазы.
— То есть выживет? — спросила я.
— Не уверен. Но шансы выросли. — Эдмон выпрямился. — Теперь нужен покой. И отвар каждые три часа. Тот же состав. И следить, чтобы он не срыгнул.
— Я прослежу.
Эдмон посмотрел на меня с чем-то похожим на уважение. Или на жалость.
— Вы спали сегодня?
— Нет.
— Тогда поспите. Он проспит ещё несколько часов. Организм восстанавливается. А вы рухнете — кому тогда его лечить?
Я хотела возразить, но поняла, что он прав. Тело ватное, голова чугунная. Если я упаду в обморок у его кровати — толку от меня не будет.
— Мира, — сказала я. — Ты остаёшься здесь. Смотришь за ним. Если что-то изменится — дыхание, цвет лица, температура — сразу будишь меня. Я в соседней комнате. Лиам, ты принесёшь мне туда воды и чистую простыню. Я посплю прямо на диване, не раздеваясь.
— Сделаем, — кивнула Мира.
Я встала. Ноги затекли, спина болела так, будто меня били палками. Я сделала три шага к двери, остановилась, обернулась.
Данияр смотрел на меня.
— Не уходи далеко, — сказал он тихо.
— Я через стену. Позовешь — услышу.
Он кивнул и закрыл глаза.
Я вышла в соседнюю комнату — маленькую гардеробную с диваном, обтянутым выцветшим бархатом. Лиам уже принёс воду и простыню. Я бросила плащ на пол, легла на диван, подложила простыню под голову и закрыла глаза.
Сон пришёл мгновенно — чёрный, без сновидений, тяжёлый, как камень.
***
Разбудил меня голос Миры.
— Госпожа, — шептала она, тряся за плечо. — Госпожа, проснитесь.
Я открыла глаза. В окнах было светло — ярко, по-зимнему. Солнце? Не может быть. Снегопад кончился.
— Что случилось?
— Император очнулся. Он зовёт вас. И ещё… — она замялась. — Пришёл граф Рейвен. Хочет навестить. Мы не пускаем, но он настаивает.
Я села. Голова закружилась, но я удержалась.
— Как он узнал, что император очнулся?
— Не знаю, госпожа. Может, у него есть свои люди.
— Конечно, есть. — Я встала, поправила волосы, одёрнула платье. — Где сейчас Рейвен?
— В приёмной. Дориан с ним. Не пускает.
— Хорошо. Иди к императору. Скажи, что я сейчас приду. А Рейвену передай — пусть ждёт. Я сама с ним поговорю.
Мира выбежала. Я ополоснула лицо водой из таза, пригладила волосы мокрыми пальцами и вышла в коридор.
***
Приёмная оказалась небольшой комнатой с двумя узкими окнами, выходящими во внутренний двор. Рейвен стоял у камина, в котором никто не разжигал огня. В холодном свете его лицо казалось высеченным из камня — острые скулы, тонкие губы, глаза цвета старой стали.
Он был одет в чёрное, без украшений, но в каждой складке его камзола чувствовалась дороговизна. Граф Рейвен не нуждался в блеске. Он сам был блеском — холодным, режущим.
Дориан стоял у двери, скрестив руки на груди. Его перевязанное плечо топорщилось под рубахой, но он даже не морщился.
— Верея, — Рейвен развернулся ко мне, и на его губах появилась улыбка — вежливая, чуть печальная. — Рад видеть вас в добром здравии. Как император?
— Спрашиваете так, будто не знаете.
— Я знаю только то, что мне говорят. А говорят разное. — Он шагнул ко мне, но я не отступила. — Кто-то шепчет, что он при смерти. Кто-то — что уже здоров. Я хочу увидеть его сам.
— Не сегодня.
— Почему?
— Потому что лекарь запретил. Посетители — это лишний стресс. Вы же не хотите, чтобы императору стало хуже?
Рейвен посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.
— Вы изменились, — сказал он тихо. — Вчера вы были другой.
— Вчера никто не травил императора.
— Вы думаете, это я? — Его брови взлетели вверх — идеально сыгранное удивление.
— Я ничего не думаю, граф. Я просто делаю своё дело.
Он усмехнулся. Не зло — скорее устало. Как человек, который привык, что его подозревают во всём, даже в том, чего он не делал.
— Берегите его, Верея. — Рейвен направился к выходу, но на пороге остановился. — И себя тоже. В этом замке легко стать призраком. Особенно невесте.
Он вышел. Дориан проводил его взглядом, потом повернулся ко мне.
— Он врёт, — сказал я.
Дориан подошёл ближе.
— У него был человек в спальне. Я проверил. Один из ночных сторожей пропал сегодня утром. Никто не знает, куда.
— Рейвен его убрал?
— Или припрятал. Но факт: кто-то доложил ему, что император очнулся. Не прошло и десяти минут.
— У нас есть крысы.
— У нас их целая свора. — Дориан вздохнул. — Я займусь. А вы идите к нему. Он ждёт.
***
Данияр сидел в кровати, опираясь на подушки. Лицо всё ещё серое, губы сухие, но глаза ясные. Живые.
Я села на край кровати, взяла его руку. Она была тёплой — почти нормальной температуры.
— Рейвен приходил, — сказала я. — Я его не пустила.
— Умно.
— Он знал, что ты очнулся. Сразу. Дориан говорит, у нас есть свои крысы.
— Конечно, есть. — Данияр усмехнулся, и этот смех перешёл в кашель. Я поддержала его за плечи, пока он не откашлялся. — В замке всегда есть те, кто продаёт информацию. Не всех можно купить верностью.
— Нужно найти того, кто продал нас.
— Найди, — сказал он. — Ты теперь мои глаза. Я пока не могу.
— Я всего лишь травница.
— Ты — моя невеста. — Он посмотрел на меня твёрдо. — Это даёт тебе право приказывать слугам. И даже некоторым лордам. Пользуйся.
Я открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку.
— Не спорь. Я не умер. Значит, ты будешь действовать.
Я замолчала. Он был прав. Впервые за двое суток я почувствовала не страх, не отчаяние — злость. Чистую, холодную злость на того, кто посмел подлить яд в его кубок.
— Хорошо, — сказала я. — Я найду.
— Тогда начинай с кухни. С вина. С того, кто имел доступ к кубку.
— Эдмон уже всё проверил. Остатки вина пропали. Графин промыли.
— Значит, ищи того, кто промыл.
Я кивнула. Мысль была железной: кто-то уничтожил следы. Кто-то из своих.
— А теперь ты будешь отдыхать, — сказала я, поднимаясь.
— Ты не моя нянька.
— Нет, я твоя невеста. А невеста имеет право заботиться о женихе. Даже если он император.
Он хотел что-то сказать, но усталость взяла своё. Веки тяжелели, дыхание становилось глубже.
— Оставайся рядом, — прошептал он, уже засыпая.
— Я рядом, — ответила я.
Он уснул. Я сидела и смотрела, как его лицо постепенно расслабляется, как уходят морщины со лба, как он становится моложе — почти мальчишкой, который никогда не был императором, не нёс на себе проклятие призраков, не терял всех, кого любил.
— Я найду их, — сказала я тихо, сжимая его руку. — Всех, кто хотел тебя убить.
***
В полдень я вышла в коридор. Там, прислонившись к стене, стояла Тали, кутаясь в чёрную шаль, хотя в замке было тепло.
— Он спит? — спросила она.
— Да.
— Долго не протянет, если не убрать яд до конца.
— Эдмон сказал, острая фаза прошла.
— Эдмон — лекарь. Он лечит тело. А я вижу то, что не видит он. — Тали посмотрела на меня своими чёрными, бездонными глазами. — Яд не весь вышел. Часть осела в крови. Организм справляется, но медленно. Если Рейвен повторит попытку через пару дней — император не выживет. Второй раз сердце не выдержит.
— Что мне делать?
— Укрепить его. И убрать угрозу. — Тали шагнула ближе. — Ты знаешь, кто это сделал.
— Рейвен. Но доказательств нет.
— Тебе и не нужны доказательства. — В голосе Тали прозвучало что-то змеиное. — Тебе нужна уверенность. Ты в ней. Остальное — вопрос того, кто первый нанесёт удар.
Она развернулась и ушла, оставив запах полыни и горечи.
Я осталась в коридоре, слушая, как где-то далеко плачет призрак.
И поняла, что выбора у меня больше нет.
Я не просто травница. Не просто невеста.
Я — та, кто не даст ему умереть.
Даже если для этого придётся убить.
Глава 18. Тот, кто трогал кубок
Проснулась я оттого, что кто-то тряс меня за плечо.
— Госпожа. Госпожа, проснитесь.
Мира. Опять Мира. Её лицо было бледным, но не испуганным — скорее встревоженным. В руках она держала чистую тряпку и графин с водой.
— Император? — спросила я, садясь на диване. Голова была тяжёлой, во рту — горечь невыспавшегося страха.
— Спит, госпожа. Ровно. Эдмон сказал, что температура почти пришла в норму. — Она поставила графин на столик. — Но пришёл другой человек. Солдат. Говорит, от Дориана. Сказал передать, что «мальчишка нашёлся».
Я вскочила. Сердце ёкнуло.
— Какой мальчишка?
— Он не сказал. Велел идти в старую башню, к винному погребу. Только велел никому не говорить.
— Который час?
— Около полудня, госпожа.
Чёрт. Я проспала почти пять часов. Пять часов, пока Данияр лежал больной, а Рейвен, возможно, готовил следующий шаг.
Я плеснула в лицо воды из графина, пригладила волосы пальцами. Платье было мятым, но переодеваться не было времени.
— Иди к императору, — сказала я Мире. — Сиди рядом. Если кто-то кроме Эдмона попытается войти — зови стражу. Громко.
— Сделаю, госпожа.
Я вышла в коридор и почти столкнулась с Лиамом. Парень стоял у двери, сжимая в руке короткий нож — не оружие, скорее кухонный тесак.
— Ты чего?
— Дориан велел охранять, — сказал Лиам. — Мало ли.
— Молодец. Стой здесь. Я скоро вернусь.
Старая башня находилась в северном крыле замка — туда редко заходили слуги. Полуразрушенная лестница, запах сырости и плесени, факелы не горят — только тусклый свет из узких бойниц. Вино там хранили какое-то дешёвое, для прислуги, но последние годы, говорят, и его почти не осталось.
Спуск занял минуты три. Я шла медленно, держась за скользкие каменные стены, и на каждом шагу ждала, что кто-то выскочит из темноты.
Внизу горел одинокий фонарь. Ржавый, коптящий, но света давал достаточно, чтобы разглядеть фигуру.
Дориан стоял у дубовой бочки, скрестив руки на груди. Рядом с ним — мальчишка. Лет тринадцати-четырнадцати, тощий, в грязной рубахе, с трясущимися руками. Лицо в синяках — свежих, багровых. Губа разбита.
— Это он? — спросила я, подходя ближе.
— Он, — кивнул Дориан. — Звать Ник. Подавал вино вчера вечером. Не императору — сам Рейвен приказал принести кубок в малую столовую. Сказал, что хочет выпить за здоровье повелителя перед сном.
— Рейвен сам попросил?
— Да, госпожа, — мальчишка заговорил быстро, глотая слова. — Он пришёл на кухню, сказал: «Принеси-ка лучшего вина императору». Я принёс графин и кубок. Поставил на поднос. А он… — мальчишка сглотнул, — он велел мне выйти. Сказал, сам донесёт.
— То есть Рейвен остался с кубком один?
— Да. Я вышел. Через минуту он позвал меня обратно, сказал, чтобы я отнёс кубок в малую столовую и поставил на стол. Я так и сделал.
— Ты видел, он что-то сыпал в вино?
Мальчишка замолчал. Глаза его бегали, он облизывал разбитую губу.
— Не бойся, — сказала я тихо. — Говори как есть.
— Я не видел, — выдавил он. — Но когда я вернулся… кубок стоял на подносе, а рядом были крошки. Белые. Как соль. Я подумал, может, он сахар сыпал. А потом… — его голос сорвался, — потом я услышал, что императору плохо. И испугался. Убежал.
— Кто тебя избил?
Мальчишка опустил голову.
— Люди Рейвена. Сегодня утром. Нашли меня в конюшне, где я прятался. Сказали, если я кому-то расскажу, они убьют меня. И мою сестру.
— Сестра у него в замке работает, — вставил Дориан. — Прачкой. Я её уже перепрятал в безопасное место.
— Умно, — сказала я. Повернулась к мальчишке. — Ник, ты сделал правильно, что рассказал. Теперь слушай меня. Ты будешь жить в моих покоях, пока всё не утихнет. Рядом с императорской спальней. Тебя никто не тронет. Понял?