Невеста для проклятого Императора
— Слухи обычно врут, — ответила я.
— А вы? Вы врёте?
— Когда нужно для выживания.
Он рассмеялся — громко, наигранно, так, чтобы слышали все. Император, стоящий рядом, не засмеялся. Его лицо осталось каменным, только на скулах заиграли желваки.
— Берегите её, ваше величество, — сказал граф, отходя. — Такие не задерживаются.
Я не поняла, что он имел в виду — что я умру или что сбегу. Но в его голосе мне почудилась не угроза, а обещание.
***
Бал шёл своим чередом.
Музыканты — трое в углу зала — пилили на скрипках что-то тоскливое, похожее на плач по мертвецам. Гости пили, ели, сплетничали. Я стояла у окна, выходящего на озеро. Стекло запотело от дыхания, и я рисовала на нём пальцем круги — как те, что расходились по воде, когда Алиса прыгнула с пирса. Снег всё падал, белые мухи кружились в свете факелов и исчезали в чёрной воде. Лакрима дышала паром, как живая. Где-то там, на дне, лежали камни с письменами. И где-то там, в другой чёрной воде, за тысячу миль отсюда, Алиса смотрела на такой же снег — или на дождь, или на туман — и думала обо мне.
— Верея.
Я обернулась. Передо мной стояла незнакомая девушка — юная, с рыжими волосами, заплетёнными в толстую косу, и веснушками на бледном лице. Глаза голубые, испуганные. Платье простое, без вышивки, будто она приехала не на бал, а на похороны — и не ошиблась.
— Меня зовут Лира. Я дочь барона Блэквуда. — Она поклонилась неловко, как учили по книжкам, но движения вышли угловатыми, будто костюм жал. — Я хотела вас предупредить.
— О чём?
Она оглянулась — никто не слушал, все были заняты собой. — Мой отец… он говорил сегодня за ужином, что вы — не настоящая травница. Что вы — колдунья, посланная лесом, чтобы убить императора. И что вас нужно… — она запнулась, — убрать. Как предыдущих.
Я усмехнулась. Усмешка вышла кривой, недоброй — я видела своё отражение в тёмном стекле.
— Если бы я хотела убить императора, я бы сделала это ночью, когда он сидел в моей комнате. Без свидетелей. Без шума.
Лира побледнела ещё сильнее — так, что веснушки стали похожи на кляксы на белой простыне.
— Он сидел в вашей комнате? Ночью?
— Охранял. От тех, кто хотел меня убить. — Я понизила голос до шёпота. — Таких, как ваш отец, например.
Девушка попятилась, врезалась в какого-то лорда, извинилась и исчезла в толпе, как утренний туман над озером. Я осталась одна.
— Не надо пугать детей, — сказал император, подходя с бокалом. Губы его блестели от вина, но глаза оставались трезвыми — слишком трезвыми для человека, который пьёт третий час подряд.
— Кто ещё хочет меня убить?
— Все. — Он сделал глоток, не отрывая от меня взгляда. — Это замок Вэлнес. Здесь каждый второй — убийца, каждый третий — предатель, каждый первый — лжец. Вы — девятая. Вы — мишень.
— А вы? Вы кто?
— Я тот, кто не даст им выстрелить. — Он поставил бокал на поднос проходившей мимо служанки. — Пока я жив.
— А если вы умрёте?
— Тогда бегите. В лес. И не оглядывайтесь.
***
Среди гостей я заметила Дориана. Капитан стоял у колонны в дальнем конце зала, плечо его было перевязано, рука висела на перевязи, но он не ушёл — охранял, как верный пёс, которому плевать на боль. Наши взгляды встретились. Он кивнул — едва заметно, по-военному коротко. Я кивнула в ответ.
Я хотела подойти к нему, сказать хоть слово благодарности, но путь преградил граф Рейвен. Он будто ждал, когда император отойдёт.
— Леди Верея, вы так печальны. Позвольте развлечь вас. Рассказать, как я убил первого медведя в двенадцать лет? Или как мой отец повесил трёх браконьеров на одних воротах?
— Не надо.
— Вы боитесь меня? — Его голос стал ниже, доверительнее, будто мы были старыми друзьями, а не невестой и чужим лордом.
— Я не боюсь никого. Я просто устала.
— Устали от внимания? — Он взял мою руку, погладил пальцы — слишком долго, слишком настойчиво. — Император слишком холоден для такой женщины, как вы. Вам нужно тепло. Я мог бы…
— Отпустите мою руку, — сказала я тихо. И он отпустил. Не потому, что испугался — потому что увидел за моей спиной императора.
— Граф, — голос Данияра был спокойным, но в нём слышался металл, как в клинке, который только что вынули из ножен. — Вы представлены. Отойдите.
Граф засмеялся — тем же наигранным смехом — и исчез в толпе. Император посмотрел на меня.
— Он прав, — сказала я, растирая запястье, где остались следы его пальцев. — Вы холодны.
— Я такой, какой я есть. Вы знали это с самого начала.
— Знала. И всё равно…
— Что?
— Ничего.
Я замолчала. Он ждал. Снег за окном всё падал.
***
К полуночи я сбежала во двор.
Не из страха — из духоты. Слишком много тел, слишком много запахов, слишком много лиц, которые улыбались и думали о смерти. Я выскользнула в боковую дверь и оказалась на балконе, выступающем над чёрной водой. Здесь не было гостей. Только снег, озеро и луна — круглая, жёлтая, как старый больной глаз.
Снег падал на решётку, таял на перилах. Озеро внизу дышало паром, и его чёрная гладь казалась мне окном в бездну — в которую я боялась заглянуть, потому что знала: там не моё отражение. Позади, через толщу стен, слышались голоса, смех, звон посуды. И вдруг тишина — все стихли одновременно, будто кто-то щёлкнул пальцами.
Я обернулась.
В дверях балкона стоял он. Император. Без плаща, с раскрасневшимся от вина лицом — или от чего-то другого. Глаза его блестели — не льдом, а чем-то живым, почти горячим. Он был пьян. Не так, чтобы шататься, а так, чтобы забыть, кто он и зачем пришёл.
— Вы сбежали, — сказал он.
— Я не люблю шум.
— И я. — Он подошёл к перилам, встал рядом. Снег падал ему на плечи, на ресницы, таял на губах. — Но мы должны были быть там. Вместе. Невеста и император. Подальше от этих стервятников.
— Мы здесь. Вместе.
— Здесь холодно.
— Но тихо.
Он усмехнулся. Недолго.
— Знаете, что мне сказали лорды сегодня, когда вы вышли в уборную? Что вы — слишком опасны, чтобы жить. И слишком опасны, чтобы умереть. Потому что если я полюблю вас — умру я. И тогда замок останется без наследника. А они не хотят войны за трон. Им нужна тихая смерть. Моя. Ваша. Любая.
— И что вы ответили?
— Что они могут попробовать. И что следующий, кто поднимет руку на мою невесту, умрёт не от проклятия, а от моей руки. Медленно. При всех. Чтобы другие запомнили.
Он повернулся ко мне. Снег кружился между нами, таял, не долетая до земли.
— Они того не стоят, — сказала я. Не вопрос — утверждение.
— Не знаю. — Он помолчал. — Но другого выбора у меня нет. Вы — девятая. Если вы умрёте, будет десятая. Одиннадцатая. Двенадцатая. А я устал. Устал хоронить. Устал смотреть, как они гаснут. С вами… с вами я хотя бы знаю, что вы будете сопротивляться. До последнего.
— Вы могли бы отпустить меня. В лес.
— Лес не отпустит. Вы его часть теперь. Как я — часть проклятия. — Он протянул руку. — Один танец. Для вида. Чтобы они видели — мы не боимся.
— Я не умею танцевать.
— Я научу.
Мы танцевали на балконе, под снегом, без музыки. Шаг вперёд, шаг назад, круг. Его рука на моей талии — горячая, тяжёлая, моя — на его плече. Я чувствовала тепло его тела, запах вина и снега, и биение сердца — его или моего, я не различала. Снег падал на наши волосы, на ресницы, застревал в складках одежды. Мы кружились медленно, неуклюже, как два призрака, которые забыли, что уже умерли.
— Вас трясёт, — сказал он.
— Просто замёрзла.
— Нет. Ты боишься.
— Боюсь. — Я подняла глаза. — Но не вас.
Он остановился. Посмотрел на меня долго — так долго, что снег успел покрыть наши плечи белым саваном.
— Чего же?
— Себя. — Я высвободилась из его рук. — Того, что начинаю привыкать.
Он не ответил. Только отступил на шаг. Потом ещё на один.
— Возвращайтесь в зал, Верея. Вы нужны им. Им нужно видеть вас. Чтобы бояться.
— А вы? Вам нужно меня видеть?
Он усмехнулся — горько, коротко.
— Я помню вас и так. Это страшнее.
Он ушёл. Я осталась одна.
Снег всё падал. Озеро Лакрима чернело внизу, дышало паром, не замёрзшее, не живое, не мёртвое — вечное. Как проклятие. Как этот бал. Как моя новая жизнь, в которой я начинала забывать, где заканчивается ложь и начинается правда.
Я подошла к перилам, провела рукой по холодному камню. Пальцы оставили след на тонком слое снега.
— Дура, — сказала я себе. — Ты — дура.
Но сердце уже не слушалось. Оно отбивало другой ритм — шаг вперёд, шаг назад, круг. Танец, который нельзя остановить. Танец, который можно только дотанцевать до конца.
В зале меня встретил шёпот. Гости расступались, давая дорогу. Я шла к трону, не глядя по сторонам. Император уже сидел на своём месте — прямой, холодный, непроницаемый. Никто бы не сказал, что минуту назад он танцевал со мной на балконе под снегом, как мальчишка, который забыл, что ему нельзя любить.
Я села рядом — на ступеньку ниже, потому что трон был только для него. Взяла с подноса кубок с вином, отпила.
— Я не умерла сегодня, — сказала я тихо, чтобы слышал только он.
— Я знаю.
— Завтра тоже не умру.
— Я буду здесь. — Он чуть повернул голову, но не посмотрел на меня. — Каждую ночь, если нужно.
— Это опасно.
— Я знаю.
Луна за окном накрылась облаком. Стало темнее. Снег пошёл сильнее. Бал продолжался, но для меня он уже закончился. Осталось только ждать — рассвета, нового дня, нового покушения, новой ночи, когда он снова придёт в мою комнату, сядет в кресло и будет охранять мой сон.
Я не знала, сколько это продлится. Я знала только, что выживу. Не от силы, не от хитрости, не от магии — от того, что у меня нет другого выбора.
Призрак Лидии стоял у двери, когда я выходила из зала. Она улыбнулась — той улыбкой, которая не касалась глаз.
— Ты танцевала с ним, — сказала она.
— Да.
— Я тоже танцевала. В ночь перед смертью.
— Я не умру.
— Все так говорят. — Она наклонилась, и её полупрозрачное лицо почти коснулось моего. — Но ты уже не боишься. Это хуже, чем страх. Это начало.
Она растаяла. Я пошла в свою комнату по пустым коридорам, освещённым редкими факелами. Тридцать два шага до лестницы, сорок до поворота, двадцать до двери.
Комната пахла лавандой и холодом. Я разделась, легла на кровать, свернулась калачиком. За стеной призраки молчали. Только снег шуршал за окном, падая на чёрную воду, которая никогда не замерзала.
Я закрыла глаза и уснула. Тяжело, глухо, как падает снег на чёрную воду. Впервые за много ночей — без снов, без призраков, без него. Только тишина. Только холод. Только я.
Визуал к главе 14.
Глава 15. Женщина в серебре
Сон пришёл тяжёлый, как камень на груди.
Я лежала на кровати, свернувшись калачиком, и чувствовала, что сплю, но проснуться не могла. Тело стало чужим, неподъёмным, будто кто-то наполнил мои кости свинцом. Глаза открывались только наполовину — я видела трещину в потолке, тени от камина, чёрный прямоугольник окна. И силуэт.
Кто-то сидел на моём стуле. В кресле, где прошлую ночь провёл император.
Я хотела крикнуть, пошевелиться — бесполезно. Сон держал меня мёртвой хваткой, как вода в Лакриме держит утопленников. Только глаза жили. Я смотрела на тень, которая постепенно обретала форму, цвет, лицо.
Это была не Лидия. Не Истра.
Другая.
Она сидела, выпрямившись, положив руки на подлокотники. Платье — серебряное, переливающееся, как рыбья чешуя в лунном свете, — струилось до самого пола, скрывая ноги. Волосы — пепельные, почти белые, гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Лицо красивое, но не живое — как у куклы, у которой нет души. Глаза… я всматривалась, но не могла разглядеть зрачков — только блеск, холодный, металлический. Она смотрела сквозь меня, будто видела что-то за спиной, что-то, чего я не могла разглядеть.
Камин догорал, угли светились багровыми прожилками, но её лицо оставалось бледным, почти прозрачным. Она не отражала огня — сама была холодным светом.
— Ты проснулась, — сказала она. Голос — без интонации, как у чтеца, который давно потерял смысл слов. Он не поднимался и не падал, просто тек, как вода по камню.
— Кто вы? — Я хотела спросить вслух, но губы не шевелились. Спросила мыслью.
Она услышала. Кивнула. Лёгкое движение, но в нём чувствовалась тяжесть веков.
— Меня зовут Серафина. Я была женой императора. Пятой.
Я замерла. Пятая невеста. Ещё один призрак. Восьмая — Лидия, которую утопили. Первая — Элинор, из другого мира. А теперь пятая. Сколько их ещё бродит по этим коридорам, плачет за стенами, шепчет по ночам?
Серафина не походила на Лидию — та была полупрозрачной, мокрой, с дырами вместо глаз, пахла тиной и гнилью. Серафина сидела в кресле как живая, только свет проходил сквозь её плечи, оставляя на стене бледные блики. От неё пахло ладаном и сухими цветами — кладбищенским покоем.
— Почему ты не мокрая? — спросила я. Мысль, но она снова услышала.
— Я утонула не в озере. Меня убили в собственной постели. Задушили подушкой. — Она усмехнулась — уголком губ, беззвучно, одними морщинками. — Так что я сухая. Император тогда был в отъезде. Вернулся — а я уже остыла. Лежала на кровати, с открытыми глазами, и смотрела в потолок. С тем самым потолок, на который ты сейчас смотришь.
Я невольно подняла глаза кверху. Та же трещина, то же пятно от сырости. Она тоже смотрела на это перед смертью.
— Он не плакал, — продолжала Серафина. — Никогда не плакал. Ни при мне, ни после. Но три дня не выходил из комнаты. Не ел, не пил, не говорил. Просто сидел на этом стуле — на том самом, где я сейчас сижу, — и смотрел на пустую кровать.
— Кто убил? — спросила я. Теперь вслух — голос прорвался, хриплый, чужой.
— Те, кто не хотел, чтобы у него был наследник. Те же, кто хотел убить тебя. — Она наклонилась вперёд, и серебряное платье зашуршало, как змеиная кожа. — Совет лордов. Не все, но многие. Им нужен слабый император. Или никакого. Проклятие — им на руку. Жёны умирают, наследников нет, трон шатается. А они собирают земли, копят золото, ждут. Терпеливые, как пауки.
— Зачем ты пришла? — Я попыталась сесть, но тело не слушалось. Так и осталась лежать, глядя на неё снизу вверх.
— Предупредить. — Она сложила руки на коленях. Длинные пальцы, унизанные перстнями, которые поблёскивали даже сквозь призрачную плоть. — Ты слишком близко подошла к нему. Он уже думает о тебе каждую минуту. Это опасно.
— Я не люблю его, — соврала я. Слова вышли сухими, как прошлогодние листья.
Серафина покачала головой.
— Ты лжёшь хуже, чем все его невесты. Они врали искусно — с улыбкой, с солью, с клятвами. А ты просто говоришь «нет», и сердце твоё стучит, как заячий хвост. Я слышу его. Стены слышат. Лес слышит. Не обманывай себя, Верея. Это дороже стоит.
Я замолчала. Не потому, что нечего сказать — потому что она была права. Где-то под рёбрами уже зарождалось то самое чувство, которое я запрещала себе. Тёплое, липкое, опасное.
— Что ты хочешь? — спросила я, чтобы не молчать.
— Чтобы ты ушла. Пока не поздно. В лес. В другой мир. Куда угодно. — В её голосе впервые появилась эмоция — не боль, не гнев, а что-то похожее на усталую мольбу. — Он не должен привязываться к тебе. А ты — к нему. Проклятие не прощает. Оно ревнивое, как первая жена.
— Я не могу уйти. Замок заперт. Лес не отпускает.
— Я знаю путь. — Она встала. Серебряное платье не зашелестело — оно текло, как ртуть, облепляя бесплотное тело. — Тайный ход из подвала. Тали знает о нём, но не скажет — боится. Боится потерять место при дворе, боится, что лорды узнают о её помощи. А я не боюсь. Я уже мертва. Что они сделают со мной? Убьют второй раз? Тогда сначала им придется воскресить меня.
Она подошла к окну, провела рукой по стеклу. Пальцы не оставили следа — она была бесплотной, как утренний туман. За окном всё падал снег, и озеро Лакрима чернело внизу, дышало паром.
— Завтра ночью. В полночь. Спускайся в подвал, к Тали. Там есть дверь, обитая железом. Старая, ржавая, с волчьей головой вместо ручки. За ней — лестница в скале. Она выведет к озеру с другой стороны, там, где лес подступает к самой воде. Оттуда беги в чащу. Лес примет тебя — он принял однажды. Примет снова. Ты его часть.
— А император? — Голос дрогнул. Я не хотела, чтобы он дрожал, но он дрожал.
— Император переживёт. — Она повернулась ко мне. — Он пережил восьмерых. Переживёт и девятую. Будет брать десятую, одиннадцатую, двенадцатую. Пока не состарится или пока проклятие не заберёт его самого. Его род выбрал эту ношу. Не ты.
— А если он придёт за мной?
— Не придёт. Он не знает о ходе. Никто не знает, кроме мёртвых. — Она помолчала. — И Тали. Но Тали будет молчать.
Она снова села в кресло. Камин выбросил сноп искр, осветил её лицо. Я увидела глаза — бледно-голубые, выцветшие, как у столетней старухи. В них не было злобы. Только усталость. Усталость женщины, которая слишком долго смотрела, как любовь убивает тех, кто остаётся в живых.
— Я любила его, — сказала она тихо. — Очень. Думала, что и он меня. Но проклятие не пустило. Он пытался — и отступил. Боялся, что я умру. Отодвинулся, стал холоднее, реже приходил по ночам. А я всё равно умерла. Через полгода. Не от проклятия — от подушки. Но если бы не проклятие, может, он был бы рядом в ту ночь. И успел бы спасти.
Она замолчала. Призраки за стеной зашептались громче — будто подслушивали, будто знали, о чём она жалеет.
— Я не хочу, чтобы он снова прошёл через это. Или ты. — Она посмотрела на меня в упор. — Уходи, Верея. Пока не поздно. Не ради себя — ради него. Если ты умрёшь, он сломается. Я видела, как он смотрит на тебя. Так он не смотрел ни на кого после Элинор. Только на неё и на тебя.
— А если я не уйду?
— Тогда ты умрёшь. Или он. Третьего не дано. — Она встала. — Проклятие не терпит счастливых концов. Оно голодное. Ему нужно горе, слёзы, кровь. Вы вдвоём — слишком лакомый кусок.
Она шагнула назад. Платье метнулось серебряным хвостом.
— Завтра. В полночь. Не опаздывай.
— Постой, — крикнула я. — Как мне найти дверь? В подвале темно, я заблужусь.
— Тали поможет. Скажи ей: «Серафина прислала». Она поймёт. — Призрак уже таял, становясь прозрачнее стекла. — И запомни: лес не враг. Лес — единственный союзник. Доверяй ему. Он вывел тебя к избушке, он выведет и отсюда.
Она растворилась в темноте, оставив на стуле серебристый след — такой же, как после Истры. Свечи мигнули, камин всхлипнул.
Я проснулась.
Камин горел. Часы показывали полночь. Стул был пуст, но на подлокотнике лежало белое перо — такое же, как то, что я нашла у Тали. Только это было не чёрным, а серебряным, с тонкими прожилками, будто кто-то нарисовал на нём вены.
Я села, взяла перо. Оно было тёплым — будто его только что выдернули из крыла живой птицы. Провела пальцем по краю — не резануло. Не острое. Мёртвое.
За стеной призраки замолчали. Даже ветер затих. Только моё сердце стучало — гулко, медленно, как набат перед пожаром.
— Уходи, — шепнул кто-то из-за стены. Женский голос, незнакомый, тонкий, как паутина.
— Уходи, — повторил другой. Ниже, грубее.
— Уходи, — третий. Детский. Я вздрогнула. Дети? В замке умирали дети?
Хор призраков пел мне колыбельную бегства. Не ласковую — тоскливую, как вой волков в зимнюю стужу.
Я сжала перо в кулаке и посмотрела на дверь. Там, за ней, спал замок — и ворочался во сне, как раненый зверь. Стонал половицами, скрипел петлями, дышал сквозняками. А где-то в подвале, за железной дверью с волчьей головой, ждала свобода. Чёрная вода, лес, холод — и никакого императора. Ни его взгляда, ни его рук, ни того, как он говорит «я помню вас и так».
Я не знала, выйду ли когда-нибудь отсюда живой. Но знала, что эта ночь — первая, когда я всерьёз задумалась о побеге. Не потому, что испугалась. А потому, что услышала правду: третьего не дано.
Я спрятала перо под подушку.
Закрыла глаза.
Сон не шёл. Я лежала и слушала, как за окном падает снег на чёрную воду, которая никогда не замерзает. Вспоминала его лицо, когда он танцевал со мной на балконе. «Вас трясёт. — Просто замёрзла. — Нет. Ты боишься». Он был прав. Я боялась. Не его — себя. Того, что начинала привыкать.
За стеной призрак вздохнул — протяжно, бесконечно, как ветер в трубе.
Я открыла глаза. Потолок всё так же треснут. Огонь в камине догорел, остались только угли — багровые глазницы, которые смотрели на меня из тьмы.
— Я не уйду, — сказала я шёпотом. Или подумала? Я уже не различала.
Тишина была ответом.
.
Глава 16. Заговор
Завтрак принесли, когда я уже перестала его ждать.
Овсянка застыла одной сплошной массой. Ложка входила в неё с трудом, как в сырую глину. Я заставила себя проглотить один комок — второй уже не смогла. Чай пах дымом и чем-то кислым, будто его заварили в прокопчённом котелке. Я отодвинула чашку.
Служанка, которая всё это притащила, стояла у двери и тряслась. Мелкой дрожью. Не театральной, не для жалости — самой настоящей, от которой зубы вот-вот начнут выбивать дробь. Я её раньше не видела. Совсем молоденькая, с белыми костяшками пальцев, вцепившихся в поднос. Она боялась меня. Серьёзно, по-настоящему боялась. Как будто я могла одним взглядом превратить её в камень. Или призвать то, что живёт за этими стенами.
— Выйди, — сказала я тихо.
Она вылетела, чуть не уронив поднос. Дверь за ней щёлкнула.
Я осталась одна.
И тут меня накрыло.
Вчера был бал. Я помню каждую секунду. Как вошла в зал, где горели сотни свечей, а воздух был тяжёлым от духов и страха. Как лорды отводили взгляды, а дамы прижимали платки к лицам, будто я была заразной. Я шла по живому коридору, чувствуя на себе десятки глаз, и думала только об одном: не упасть, не споткнуться, не показать, что мне страшно.
А потом он подошёл.
Император. Данияр.
Он взял меня за руку — молча, не спрашивая. Его пальцы были горячими, сухими, с мозолями на ладонях. Он повёл меня в центр зала, и музыка заиграла сама собой — оркестр, которого никто не видел. Почему я вообще об этом думаю и проворачиваю это в голове?
Я сидела перед застывшей овсянкой и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Как тяжёлая волна. Как будто я тону в этом замке, в этой тишине, в этих взглядах, которые до сих пор жгут спину.
Три удара в дверь. Резких. Коротких. Солдатских.
Я вздрогнула.
Дориан вошёл без спроса. Я уже привыкла. Он притворил за собой дверь, окинул комнату быстрым взглядом — по привычке человека, который привык проверять углы, — и опустился на стул у стены. Его правое плечо было перевязано. Белый бинт топорщил рубаху, под мышкой темнело неровное пятно. Кровь. Но он держался прямо. Так могут только люди, которые привыкли терпеть боль и не показывать слабость.
— Я думал, ты уйдёшь, — сказал он.
— С чего вдруг?
— По лицу видно. — Он посмотрел на меня в упор, и я не отвела взгляд. — Такие лица бывают у тех, кто прощается. С замком. С ним. С собственной глупостью.
Я промолчала. Потому что он был прав. Вчера, после бала, я сидела на подоконнике и смотрела на тёмный лес. И думала: а что, если просто уйти? Пока никто не видит. Пока не рассвело.
— Передумала, — сказала я.
— Умно.
Дориан замолчал. Прислушался. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают угли в камине. За стеной кто-то всхлипнул — тонко, высоко, как струна. Призраки после бала расходились по своим углам. Некоторые плакали. Я уже научилась различать.
— Тогда слушай, — сказал Дориан, и голос его стал тише. — Вчера на балу граф Рейвен слишком долго сжимал твою руку. И слишком пристально смотрел на императора.
— Он предлагал мне уйти, — сказала я. — Говорил, что здесь меня ждёт только смерть.
— Знаю. — Дориан наклонился ближе, и я почувствовала запах старой кожи и табака. — Но это не всё. Рейвен собирает недовольных лордов. Земли, золото, титулы — он раздаёт всё, лишь бы его поддержали, когда он ударит.
У меня внутри всё похолодело. Я положила ложку, хотя уже не ела.
— Ударит?
— Убьёт императора. Или заставит отречься. Подробностей не знаю. — Он помолчал, и в тишине снова раздался всхлип за стеной. — Но ты — его козырь, Верея. Если ты умрёшь — император сломается. У него и так не осталось никого, кроме тебя и призраков. Если ты выживешь — Рейвен объявит тебя ведьмой. Скажет, что ты отравила разум повелителя. В любом случае, ты станешь поводом для мятежа.
Я сжала край стола так, что ногти впились в дерево.
— Откуда ты знаешь?
— У меня есть слуги, которые слушают не только за обедом. — Дориан усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Один из них слышал разговор в винном погребе. Рейвен с бароном Блэквудом. Блэквуд сомневался, мол, солдаты верны императору. А Рейвен ответил: «Убери невесту — и он рухнет сам. Девятую потерю он уже не перенесёт. Никто не поднимет меч за человека, у которого отняли всё».