Багряный лес

За окном было тихо. Ветер, ещё вчера рвавший ставни и завывавший в трубах, сегодня затих, и в этой неподвижности было что-то тревожное — как в лесу перед грозой, когда звери замирают, чувствуя опасность раньше, чем она показывается из-за горизонта.

«Они могли продать тебя. Ещё как могли. Зачем им война из-за смертной девки?»

Я зажмурилась, прогоняя голос. Но он не уходил — шептал откуда-то изнутри, из той самой темноты, которая поселилась в голове ещё в Бронзовых землях и отказывалась покидать своё убежище. Он приходил по ночам, когда я оставалась одна в своей комнате, и сидел в углу — невидимый, но осязаемый. Я слышала его дыхание. Чувствовала его запах — пряный, терпкий, с горьковатой ноткой, которая въелась в мою кожу и не выветривалась, сколько бы я ни мылась.

Мелантир.

Его лицо. Его голос. Его руки, которые я до сих пор чувствовала на своей коже, когда просыпалась посреди ночи от кошмара, в котором он стоял у двери и улыбался.

Он придёт. Он всегда находит.

— Ты опять не спишь, — раздался голос Элеонор за спиной.

Я не обернулась. Стекло было холодным — я прижималась к нему лбом уже не знаю сколько, и кожа успела онеметь.

— Сплю, — соврала я.

— Врёшь.

Она подошла ближе, встала рядом. Её руки, сложенные на груди, были красными, с потрескавшейся кожей — она провела утро с Арейдой. Я заметила это сразу: сестра снова драила полы. Или мыла ставни. Или проверяла кладовые.

— Гейтан сказал, они вернутся завтра, — сказала она. — Или послезавтра.

— А если не вернутся?

— Вернутся.

— Откуда ты знаешь?

Она повернулась ко мне. Её глаза — синие, родные, с той холодной, колючей решимостью, которую я знала с детства — смотрели с той спокойной, почти пугающей уверенностью, которая появлялась у неё только в самые страшные моменты.

— Потому что если они не вернутся — нам конец, — сказала она. — А я не собираюсь сдаваться.

***

Мы спустились в библиотеку ближе к полудню.

Здесь, в замке летней резиденции, она была меньше, чем в центральном дворце, но с высокими потолками и узкими окнами, в которые с трудом пробивался свет. Пахло здесь старой бумагой, кожей переплётов и лавандой — тем же самым запахом, что и в той, первой библиотеке, которую я нашла случайно, бродя по коридорам дворца Роллана. Только здесь стеллажи были ниже, а кресла — старее, с потёртыми подлокотниками и продавленными сиденьями.

Элеонор уже обжила это место за эти два дня — насколько вообще могла обжить помещение, где не нужно было работать руками.

На столе, где мы обычно сидели, лежали стопки книг — раскрытые, с закладками из лоскутов ткани, с загнутыми уголками страниц. Сестра проводила здесь часы, перерывая один фолиант за другим в поисках хоть какой-то зацепки о роде Эрейдер. Но пока — ничего. Архивы центрального дворца они с Гейтаном изучили вдоль и поперёк, но ответов не нашли. Теперь принялись за эту библиотеку.

— Ты нашла что-нибудь новое? — спросила я, садясь в кресло напротив.

Она покачала головой, не отрывая взгляда от страницы.

— Всё то же самое: «Писание первых»; «История Сотворения»; «Первая война». Все это - пересказы, комментарии. Ни имён, ни дат, ни даже намёка.

— Может, здесь вообще ничего нет?

— Может, — она подняла на меня глаза. — Тогда придётся искать дальше.

— Дальше — это где?

Она помолчала. Её пальцы, красные, с потрескавшейся кожей, сжали край страницы сильнее. Солнце из узкого окна падало на её руки, высвечивая каждую трещинку.

— Гейтан говорил про Нефритовое озеро, — сказала она. — Там работают архивы. Настоящие. С доступом по разрешению.

— И ты думаешь, нам его дадут?

— Не нам. Королю.

Я вздохнула.

— Сначала пусть вернутся.

— Вернутся, — повторила она. — Я же сказала.

***

В дверях библиотеки появился сам Гейтан, спустя час.

Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и выглядел так, словно не спал всю ночь. Каштановые волосы, обычно аккуратно собранные в хвост, сейчас были распущены и падали на лицо, закрывая глаза. Под глазами были тени — почти такие же, как у Элеонор. На нём была простая рубашка с закатанными рукавами, открывавшая сильные предплечья, и тёмные штаны. Без привычной брони.

Свет из окна падал на его лицо, высвечивая острые скулы и лёгкую небритость. Он выглядел уставшим. И взволнованным.

— Вы здесь, — сказал он.

— Мы здесь, — ответила Элеонор, даже не поднимая головы. — А ты что делаешь?

— Ищу компанию. — Он вошёл в библиотеку, прошёл к столу и опустился на стул напротив меня. — Оливер заперся в своей комнате. Сказал, что хочет побыть один. А мне не хочется быть одному.

— Присоединяйся, — сказала я.

Он кивнул.

Мы сидели втроём. Элеонор перелистнула страницу — шорох бумаги прозвучал громко в тишине. Гейтан смотрел на неё. Я смотрела на них обоих.

В воздухе пахло старыми книгами, воском и чем-то ещё — тем особенным, библиотечным запахом, который въедается в кожу, если проводить здесь слишком много времени. Пыль танцевала в луче света, падающего из окна, и мне казалось, что время застыло.

— Ты говорил про Нефритовое озеро, — сказала Элеонор после паузы, не поднимая глаз. — Про архивы. Думаешь, королю дадут доступ?

Гейтан чуть заметно расслабил плечи — видимо, этот вопрос был безопаснее других. Он откинулся на спинку стула, положил руки на подлокотники.

— Думаю, да. Моя мать работает в центральном архиве. Она рассказывала, что у них всё поделено по секциям. Есть такие, куда даже служителям вход воспрещён — только по особому доступу. Для королей и их доверенных лиц.

— Значит, нужен сам король, — сказала я.

— Или его подпись, — поправил Гейтан. В его голосе появилась лёгкая усмешка. — Но без него — никак.

Элеонор отложила книгу. Она сделала это медленно, закрыв её и положив на стол корешком вниз. Её пальцы задержались на обложке на секунду дольше, чем нужно.

— А твоя мать... она может помочь? Не официально.

Гейтан посмотрел на неё — долго, внимательно. Я видела, как он колеблется. Как его пальцы, лежащие на подлокотниках, сжимаются и разжимаются. Как дёрнулся кадык, когда он сглотнул.

— Она сделает это, если я попрошу, — сказал он наконец. — Но я не прошу. Пока.

— Почему?

— Потому что это может стоить ей места. А то и головы. — Он усмехнулся — горько, без тени веселья. Усмешка вышла кривой. — В Нефритовом озере не любят тех, кто делится секретами с чужаками. Там вообще все не очень спокойно сейчас.

— А мы — чужаки?

— Вы — люди. Для них — чужаки.

Я перевела взгляд на Элеонор. Её лицо оставалось спокойным — слишком спокойным, — но я заметила, как она чуть поджала губы. Единственное движение, которое выдавало её напряжение.

— Значит, будем ждать, — сказала она.

— Будем, — согласился Гейтан.

Элеонор снова взялась за книгу. Но я видела — она не читала. Её глаза скользили по строкам, не останавливаясь, пальцы водили по краю страницы, не переворачивая её. Она просто делала вид.

Я посмотрела на Гейтана внимательно. Впервые за всё время — в упор, не отводя взгляда.

— Можно спросить?

Он кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — то ли усталость, то ли обречённость. Будто он знал, что я спрошу, и ждал этого.

— А как вы оказались здесь? — я подняла на него глаза. — В смысле, в Багряном лесу, если ваши родители в Нефритовом озере?

Элеонор наблюдала за его реакцией поверх книги. Её палец замер на странице.

Гейтан слегка побледнел. Это было едва заметно — тень, пробежавшая по его лицу, — но я увидела. Его скулы напряглись, губы сжались в тонкую линию. А потом — вежливая, чуть натянутая улыбка появилась у него на губах. Та самая, которую он надевал, как доспех, когда не хотел показывать правду.

— Мы родились в Нефритовом озере, — сказал он. — Эрик прожил там большую часть жизни.

Он замолчал. Задержал взгляд на окне, на багряных деревьях, на чём-то, чего мы не видели.

— Но последние сто тридцать лет мы живём здесь.

— Сто тридцать лет, — тихо повторила я.

— Много для меня, — кивнул он, улыбнувшись, — потому что это почти вся моя жизнь.

Я внимательно смотрела на него. Он смотрел на меня. Элеонор следила за нами обоими — её взгляд перебегал с моего лица на его, как маятник.

— Мне говорили, что фэйцы редко сменяют королевства, — сказала я. — Служат вечность своим правителям, которым дают клятву. Как получилось, что вы с братом оказались на службе в другом королевстве? Разве это не считается… изменой?

Слово повисло в воздухе — тяжёлое, неудобное. Я немного пожалела, что произнесла его вслух.

Гейтан сжал челюсть. Я видела, как заходили желваки под тонкой кожей, как напряглись мышцы на шее. Он посмотрел на стол — на потёртую поверхность, на стопки книг, на пятна от воска, которые остались здесь, наверное, ещё от прошлых хозяев резиденции.

— Считается, — сказал он наконец.

Мы ждали продолжения. Я — затаив дыхание. Элеонор — положив пальцы на раскрытую страницу, но не читая.

Но его уже были обращены к окну. В них отражалось серое небо, мокрые ветки, тяжёлые капли, которые всё ещё изредка срывались с листьев.

— Вы дезертировали? — спросила Элеонор спокойным голосом, без обвинений. Просто констатация факта.

Гейтан продолжал смотреть в окно. Задумчиво. Отстранённо

— Можно и так сказать, — произнёс он наконец, оборачиваясь ко мне.

Его лицо было спокойным, но в глазах — в этих янтарных, тёплых глазах — мелькнуло что-то. Не боль. Не гнев. Горечь. Старая, застарелая горечь, которую он носил в себе, наверное, всю жизнь.

— Но что касается меня… когда меня забрали сюда, я ещё не успел принести клятву Нефритовому озеру.

Он грустно усмехнулся. Усмешка вышла кривой, и от этого стало ещё больнее.

— Я тогда и говорить-то ещё не умел. Мне было шесть.

Шесть лет.

Я представила маленького мальчика с каштановыми волосами, которого увозят из дома. Который не понимает, что происходит. Который доверяет старшему брату, потому что больше некому.

— Я давал клятву только Багряному лесу, — продолжил Гейтан. — И королевской семье Лангенетов. И буду служить здесь вечность. Даже если это ничего не значит для нашего отца.

Если в его голосе сначала слышалась гордость — твёрдая, несгибаемая, — то последнюю фразу он почти выплюнул. В ней зазвенела злость. Холодная, давно остывшая, но не угасшая до конца.

— А Эрик? — спросила Элеонор.

Гейтан покачал головой.

— Мне не положено об этом говорить. — Он посмотрел на неё. — Это не моя история.

— Случилось что-то плохое? — спросила она.

Я перевела взгляд с неё на него.

— Если он говорит, что это не его история — значит, так это и есть, — сказала я. — И она наверняка не очень хорошая. Хорошие обычно не скрывают.

Гейтан повернулся ко мне. Кивнул. Скривил красивые губы в подобие улыбки — но улыбка не коснулась глаз.

Значит, Эрик свою клятву нарушил. Иначе его бы не было здесь.

Я не произнесла эту мысль вслух. Но она повисла в воздухе, как ещё один не заданный вопрос.

Элеонор отложила книгу. Положила её на стол, прижав ладонью. Посмотрела на Гейтана — долго, внимательно. Я видела, как она изучает его лицо: тени под глазами, напряжённые скулы, пальцы, которые сжимали подлокотник кресла.

— Ты всегда такой? — спросила она.

— Какой?

— Верно хранящий чужие истории.

Он усмехнулся — уголком губ, без тени веселья. Усмехнулся так, будто этот вопрос ему задавали уже сотни раз.

— Это моя работа.

— Работа — выполнять приказы. — Она не отводила взгляда. Её голос был ровным, но в нём слышалось что-то — не давление, нет. Понимание. — А ты хранишь чужие тайны, даже когда тебя не просят.

Гейтан сжал пальцы в кулак, потом разжал. Провёл большим пальцем по костяшкам — старый нервный жест, который я замечала у него раньше. Он делал так, когда собирался с мыслями. Когда боялся сказать лишнего.

— Может, потому что я знаю, как тяжело, когда твои тайны становятся чужим оружием, — сказал он тихо.

Он помолчал. Свет из окна падал на его лицо, высвечивая каждую морщинку, каждую тень под глазами. Он выглядел уставшим. Не тем утром — годами.

— Тем более, если это тайны самого родного существа на свете.

Его голос сел, стал хриплым. Что кровоточило под тонкой кожей, сколько бы лет ни прошло.

— Я не предам доверие брата. — Гейтан поднял глаза на Элеонор. В его янтарных глазах — тёплых, мягких — вдруг мелькнула сталь. Не та, что ранит. Та, что защищает. — Если захочет, он сам расскажет.

Элеонор замерла.

Я видела, как её пальцы, лежащие на книге, дрогнули. Как она перестала дышать — всего на секунду, но я заметила. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах — синих, родных — мелькнуло что-то. Может, понимание. Может, уважение. А может — боль.

Она знала, что такое защищать чужую тайну. Она носила свои шрамы, не показывая их никому. Даже мне. И она знала, что такое нести ответственность за родного человека — даже когда эта ответственность чрезмерна.

Я переводила взгляд с одного на другую и чувствовала — между ними было что-то, чего я не понимала. Что-то, что родилось не сейчас. Что-то, что росло в тишине библиотек, в обрывках разговоров, в тех самых «завтра в то же время», которые она бросала ему, не глядя.

И что-то, что никогда не сможет стать больше, чем есть. Потому что Гейтан уже сделал свой выбор. Много лет назад.

— Не расскажешь, — сказала Элеонор. — Твоё дело.

Она снова взялась за книгу. Но я видела — она не читала. Её глаза были открыты, но взгляд ушёл внутрь — туда, где она прятала свои собственные тайны.

Гейтан смотрел на неё. Так, будто она была единственной, кто имел значение в этой комнате. Но он не сказал больше ничего. Потому что всё, что нужно было сказать, он уже сказал.

— Я, пожалуй, пойду к себе, — сказала я, поднимаясь.

Стул скрипнул по каменному полу — резко, неприятно. Я замерла на секунду, чувствуя, как оба взгляда обратились на меня.

— Устала что-то. И живот крутит. Перенервничала, наверное.

Элеонор посмотрела на меня. Кивнула. Её лицо было спокойным, но я заметила — она благодарна. За то, что я ухожу. За то, что оставляю их вдвоём.

— Отдохни, — сказала она.

Гейтан не сказал ничего. Просто смотрел на неё.

Я вышла в коридор и прикрыла за собой дверь.

Оставив их вдвоём.

***

Третий день. Утро.

Я проснулась от того, что кто-то ходил по коридору.

Шаги были быстрыми, нервными — не как у слуг, которые сновали по своим делам, а как у человека, который ищет что-то и не может найти. Я села на кровати, прислушиваясь. Тишина. Потом снова шаги — ближе, настойчивее.

Солнце пробивалось сквозь окна.

— Лирия! — голос Элеонор раздался из коридора. — Вставай. Они вернулись.

Я накинула плащ — тёмно-синий, шерстяной, который когда-то подарила Магда, — и вышла.

Сестра стояла у двери, уже одетая — тёмно-синее платье с высоким воротником, тугая коса, ни одной выбившейся пряди. Только под глазами залегли глубокие тени — она тоже не спала эту ночь. И руки её, сложенные на груди, слегка дрожали — не от страха, от напряжения, которое копилось три дня и вот-вот готово было выплеснуться.

— Когда? — спросила я.

— Час назад. — Она взяла меня за руку. — Пойдём. Они уже в совещательной комнате.

— Гейтан с ними?

— Да. Он встречал их у ворот.

Мы пошли по коридору. Слуги сновали туда-сюда — гномы в расшитых жилетах, фавны с охапками свежего белья, полудницы, перекликавшиеся через весь коридор высокими, звенящими голосами. В их суете чувствовалось облегчение — то самое, которое бывает, когда страх отступает и можно наконец выдохнуть. Кто-то даже улыбался.

Они вернулись. Живые.

У дверей совещательной комнаты стояли стражники — в потемневшей меди, с копьями, с каменными лицами. Дверь была закрыта. Стражники нас не пускали. Сказали, что король велел никого не впускать.

Мы не стали спорить. Просто остались ждать в коридоре.

***

Ждать пришлось недолго.

Первым вышел слуга — молодой парень с острыми ушами, в простой льняной тунике, испачканной чем-то тёмным на рукаве. Он распахнул дверь, пропуская свет из коридора внутрь, и замер, увидев нас. Поклонился и поспешил прочь.

За ним показались Гейтан, Эрик и Роллан.

Эрик и Роллан даже не сменили одежду с поездки — оба выглядели потрёпанными и уставшими. Рубашки мятые, под глазами тени. Эрик теребил пальцами медальон на груди — тот самый, который никогда не снимал. Я заметила это движение. Он делал так, когда нервничал. Или когда уставал настолько, что не мог контролировать свои жесты.

Они удивились, увидев нас в коридоре.

— Ты не мог сообщить, что они стоят здесь? — обратился Роллан к одному из стражников. В его голосе не было злости — только глухая, выжатая досуха усталость.

Стражник виновато пожал плечами.

Король перевёл взгляд на сестру, на меня, а затем опустил в пол — так, будто ему было стыдно, что мы ждали. Или что он заставил нас волноваться.

— Доброго дня, дамы, — произнёс он. — Извиняюсь, что заставил вас ждать.

Эрик отодвинулся от прохода, пропуская нас внутрь.

Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то ещё — потом, дорогой, усталостью. Этот запах — смесь лошадиного пота, промокшего плаща и железа — ударил в ноздри, как только мы переступили порог. Здесь, в этой маленькой комнате, где обычно пахло только воском и древними фолиантами, теперь чувствовалась дорога. Долгая, тяжёлая — без сна.

Свет из узких окон падал на стол, заваленный картами, — серыми, потрёпанными, с загнутыми краями. На них краснели отметины: флажки, стрелы, кружки, нарисованные второпях, дрожащей рукой. Война. Даже здесь, в тишине, она чувствовалась. Запахом. Тенями. Напряжением, которое висело в воздухе, как капли перед грозой.

Роллан прислонился к столу, скрестив руки на груди.

Его длинные светлые волосы были влажными и наспех собраны в небрежный хвост — он только что умылся, но тени под глазами остались. Глубокие, почти чёрные. Скулы заострились от усталости. Но верная улыбка играла на его губах — та самая, которую он надевал, как доспех, когда не хотел показывать, как сильно устал. Или как сильно боялся.

Эрик стоял по его правую руку, заложив руки за спину. Его рубашка была мятая, на рукаве темнело бурое пятно — не кровь, нет, просто грязь. Но лицо было напряжённым. Он смотрел на нас, но видел, кажется, что-то другое — то, что осталось там, за горами.

Гейтан — по левую. Он выглядел уставшим, но спокойным. Поймал взгляд Элеонор — и чуть заметно кивнул.

Она не ответила. Но я заметила, как чуть расслабились её плечи.

— Всё хорошо? — спросила я. Голос прозвучал хрипло — я не говорила вслух с самого утра. — Вы смогли договориться с королевой?

В тот же миг Элеонор спросила:

— Армия продолжает двигаться сюда?

Роллан вздохнул. Вздох вышел тяжёлым, как камень, который он нёс на плечах все три дня и только сейчас позволил себе сбросить. Но улыбка не исчезла — только стала мягче. Грустнее.

— Наступление остановлено, — сказал он. — У нас были сложные моменты, но мы смогли их уладить.

Элеонор выпустила облегчённый вздох — такой глубокий, что, казалось, вместе с воздухом из неё вышли все три дня ожидания. Она сжала мою ладонь.

— Лирия свободна? — спросила она.

Роллан кивнул. Но кивок вышел тяжёлым, каким-то неполным. Он смотрел не на неё — на меня.

— Бронзовое королевство хотело получить её назад, — ответил он. — Они уже знали о беременности. И готовы пойти войной, лишь бы ребёнка сохранить.

Моя рука неосознанно легла на живот. Плоский пока, ничего не выдающий, но я чувствовала его — маленькую тайну, спрятанную под сердцем. И страх, который рос вместе с ним.

— Я не собиралась ничего делать с ним, — сказала я. Голос мой был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Даже зная обо всех рисках.

— Я им это и сказал. — Роллан помолчал. Провёл рукой по лицу — усталым жестом, который состарил его на несколько лет. Улыбка на секунду дрогнула, но вернулась. — И добавил, что прослежу, чтобы твоя беременность протекала как можно спокойнее. Ты останешься здесь, под нашим присмотром. Такой вариант устроил королеву.

Он посмотрел прямо на меня. В его льдисто-голубых глазах — уставших, но всё ещё острых — мелькнуло что-то. Не жалость. Предостережение.

— Но не принца.

Я похолодела.

По спине поползли мурашки — не от холода, от чего-то другого. От того самого чувства, которое появлялось каждый раз, когда я вспоминала его руки на своей шее.

В ушах зашумело. Перед глазами на секунду встало его лицо — не злое, хуже — ласковое. То самое, которым он улыбался мне на прогулках, когда я ещё верила, что он меня любит.

— Ему нужна и я, и ребёнок, — произнесла я.

Роллан кивнул.

Эрик, не меняя позы, ответил:

— Его желания могут идти к Морене. Королева согласилась. Это главное.

— Согласна, — сказала Элеонор. Коротко, как отрезала.

— Он считает, что ты его собственность, — Роллан понизил голос. — Раз он заплатил за тебя.

Элеонор фыркнула — резко, зло. Я видела, как побелели её костяшки, сжимающие мою руку.

— Эти деньги я не приняла, — сказала она. — Даже не знаю, где они. Наверное, у Арика или у распорядителя. — Она бросила на меня быстрый взгляд. — Я найду ему эти деньги, если они так ему нужны.

— Нет! — я вскрикнула громче, чем хотела. Голос отразился от каменных стен, и на секунду мне показалось, что он всё ещё звучит, хотя я уже замолчала. — Ты не будешь выплачивать этот долг за меня. Никогда.

Она хотела возразить — я видела это по тому, как дёрнулась её рука. Но Роллан покачал головой.

— Я предложил ему деньги, — сказал он. — Двойную сумму. Золотыми.

Я ахнула. Золото. Настоящее золото. Не железяки, которые мы пересчитывали по вечерам в Равенсте, молясь, чтобы хватило на хлеб. Не медяки, которые были способны закрыть все наши долги. Золото, целое состояние.

— Он не согласился. — Роллан скорчил гримасу — кривую, болезненную. Улыбка на миг исчезла, и я увидела под ней настоящую усталость. Но только на миг. — Но армия слушается королеву. Против воли сестры он ничего не сможет сделать.

Я посмотрела на Гейтана. Он стоял молча, но его глаза — , тёплые — смотрели на Элеонор. Он кивнул — чуть заметно, только для нас.

Что ж. Это давало надежду.

Маленькую, хрупкую, как тот росток, что однажды пробьётся между плитами. Но надежду.

***

Мы вышли в коридор.

Элеонор молчала всю дорогу до комнаты — только её пальцы, красные, с потрескавшейся кожей, сжимали мою руку так сильно, что костяшки побелели. В коридорах было тихо — слуги разошлись по своим делам, и только наши шаги гулко отдавались от каменных стен.