Багряный лес

Глава 8

Я носила книги из библиотеки в свою комнату. Странно, что теперь мне никто не запрещал туда ходить — напротив, слуги кланялись и указывали дорогу. Читать я любила в тишине, вдали от шума и чужих взглядов.

Элеонор почти не появлялась в библиотеке.

Она проводила дни в исследованиях, либо в своей комнате, либо с Гейтаном в зале. Они штудировали какие-то старые карты, структурировали ту информацию, которой уже владели и искали еще места, которые могли бы посетить, чтобы найти новые. Иногда я заставала их в тихом дружеском молчании над раскрытым фолиантом. Сестра больше не каменела при его появлении. Но стоило ему отлучиться — а он отлучался часто, всегда неожиданно, всегда по делам, которые не объяснял, — её лицо снова становилось каменным. Она находила себе другое занятие: те что отвоевывала у Арейды: реставрировала антиквариат в дальней галерее, составляла списки провизии на время нашего здесь пребывания, чем неимоверно бесила Магду, которой пришлось сменить свою огромную кухню центрального дворца на эту, небольшую, но уютную кухню в резиденции.

А когда работа заканчивалась — она нервно теребила край рукава и бросала короткие взгляды на дверь.

Святая Водная дева, неужели Гейтан сдался?

Он появлялся, проводил с ней час-другой, а потом исчезал. И это странным образом вызывало в ней раздражение, которое она не могла скрыть.

Когда она наконец перестала делать вид, что ей всё равно? Я не знала. И не спрашивала. Это не моё дело.

Иногда я видела их гуляющими по саду. Элеонор шла чуть впереди, Гейтан — рядом, не касаясь, но слишком близко для неё. Они не держались за руки, не смотрели друг на друга — но между ними было что-то, что я не могла назвать, но чувствовала кожей.

Эрик уехал в центральный дворец вскоре после возвращения. Он проверял новости, собирал информацию, пытался найти способ попасть в человеческие архивы — до наступления следующей Рахмы. Мы понимали безнадёжность этого плана, но он хотел попытаться. Иногда я ловила себя на мысли, что скучаю по его язвительным комментариям. Но Эрик был там, где должен — на границе, в разъездах, на страже благополучия своего королевства. Ри-ри его сопровождала.

А ещё здесь был Роллан.

Не то чтобы до этого он был сильно незаметной фигурой, просто теперь его поведение… настораживало. Я никак не могла понять, как с ним общаться после его возвращения со встречи с королевой. До того, как подтвердилась моя беременность, он едва меня замечал, неделями пропадал на пирах и военных советах. Иногда он казался легкомысленным весельчаком, иногда — серьёзным и опасным. Иногда просто — странным.

Он мог запнуться посреди разговора с Эриком, завидев меня в коридоре, и замолчать на полуслове. Мог неожиданно появиться в библиотеке, где я проводила большую часть времени, взять с полки первую попавшуюся книгу и сделать вид, что читает, хотя я чувствовала его взгляд — короткий, брошенный украдкой. Он не заговаривал. Просто был где-то рядом. И в этом молчаливом присутствии мне чудилось, что его что-то мучает, но он молчал даже после того, как я спросила, всё ли нормально. Только отшучивался.

Однажды он обсуждал с пажом защиту крепости и прошёл мимо, просто кивнув. Другой раз во время обеда переговаривался с Эриком и поглядывал на меня — то ли с недоверием, то ли с опасением. В третий раз он играл с принцем Оливером во что-то, что они называли «теннис» — весёлый и задорный, с азартным блеском в глазах. Меня даже пригласили сыграть, но я отказалась: бегать в моём положении за мячом не хотелось. Оливер, наоборот, всегда выглядел скучающим и уставшим. Принц был ещё более неохотлив на слова, чем король.

А одним вечером, где-то спустя неделю после его возвращения, слуга принес мне приглашение на пир, подписанное рукой короля.

Я хотела отказаться. После прошлого раза мне не хотелось снова чувствовать себя лишней. Но внутри жила глупая, отчаянная надежда: раз меня не забирают в Бронзовые земли — значит, я могу позволить себе хотя бы один вечер не прятаться.

Я надела простое тёмно-синее платье. Своё, старое, рабочее. Мне хотелось чувствовать себя собой. А не той, кем меня хотели видеть.

Пир оказался странным.

Роллан сидел в дальнем конце стола — не в центре, как в прошлый раз, а с краю. Перед ним стоял нетронутый бокал. Он не танцевал, не разговаривал с дамами, которые то и дело поглядывали в его сторону. Иногда к нему подходил кто-то из свиты, они о чём-то тихо переговаривались, и собеседник хлопал его по плечу, словно пытался приободрить. Но он разговаривал только с Оливером, которому пир был тоже не очень-то интересен. А когда принцу и это наскучило, и он ушел с пира, Роллан остался один.

Я заметила его взгляд, когда танцевала с каким-то фавном — он пригласил меня, несмотря на лёгкую тошноту, которая мучила меня по утрам и иногда накатывала без предупреждения. Роллан смотрел — долго, внимательно, не отводя глаз, — а потом резко отворачивался, делая вид, что рассматривает гобелен на стене.

Что с ним?

Я хотела подойти. Спросить, всё ли в порядке. Но что-то удерживало меня на месте. Может, страх, что я вторгаюсь туда, куда меня не звали. Может, неловкость, которая возникла между нами после его возвращения.

В итоге я ушла с пира раньше всех. А на следующий день он снова смотрел на меня в коридоре. И через день — в библиотеке, куда зашёл за какой-то книгой и задержался на полчаса, листая её, хотя я видела, что он не читает.

Я привыкла. Но так и не поняла, что это значит.

А Мелантир всё не оставлял меня в покое. Или это я сама не позволяла ему отпустить меня.

Он приходил ночами — невидимый, но осязаемый. Я просыпалась от того, что его голос шептал где-то у самого уха: «Ты всё ещё моя». Я зажигала лампу — никого. Только тени на стенах. Только колотящееся сердце.

Поэтому я не хотела засыпать.

И к утру чувствовала себя разбитой. Добивала еще и утреняя тошнота. Я научилась с ней жить — пила мятный отвар, заедала сухарями, которые Магда оставляла для меня на кухне. Живот ещё не был заметен, но тело изменилось — я чувствовала это по тому, как быстро уставала, как кружилась голова, если я слишком резко вставала.

Элеонор замечала. Она ничего не говорила, но я видела, как её взгляд скользит по мне, оценивающий, встревоженный. Она не лезла — ждала, когда я сама заговорю.

Я молчала. Не потому, что боялась. Потому что не знала, что сказать.

Дни летели, как листья на ветру.

В один из этих быстро сменяющихся дней, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая стены летней резиденции в цвет запёкшейся крови, Роллан сам нашёл меня в библиотеке.

Я сидела в кресле у окна, перелистывая страницы «Истории сотворения» — пыталась отыскать хоть какую-то нить, объясняющую, почему моя жизнь превратилась в череду чужих замыслов. Живот ещё не был заметен, но мне всегда казалось, что его всё равно все видят, и я старалась прикрываться мешковатой одеждой.

Мелантир не оставлял меня в покое. Но сегодня, впервые за много дней, его голос молчал. Я не знала, почему — может, устал, может, затаился. Я боялась этому радоваться. Но не могла не радоваться

— Ты слишком много читаешь, — сказал Роллан, прислоняясь плечом к косяку. В его голосе не было упрёка, скорее лёгкое беспокойство. — И слишком мало дышишь свежим воздухом.

Я отложила книгу, потёрла глаза. За окном багряный лес светился в предзакатном мареве, его ветви тянулись к небу, словно молящие руки.

— Здесь есть свежий воздух? — усмехнулась я. — Кажется, даже он пропитан магией.

Роллан улыбнулся — той мягкой, чуть грустной улыбкой, которая так редко появлялась на его лице. Светлые волосы, собранные в низкий хвост, блестели в лучах заходящего солнца. На нём была простая льняная рубашка с закатанными рукавами, открывавшая сильные предплечья, покрытые едва заметными серебристыми шрамами — память о давних битвах с нечистью.

— Пойдём, — сказал он. — Я покажу тебе сад. Там воздух чище.

В его голосе не было приказа, но я уловила в нём что-то ещё — странную, почти невесомую ноту, как будто он искал повода остаться со мной наедине. Не для того, чтобы обсудить дела королевства. Для чего-то другого.

Я не стала спорить. Поднялась, и мы вышли в коридор. Роллан шёл медленно, подстраиваясь под мой шаг, и впервые за долгое время я не чувствовала себя обузой.

Сад оказался не таким, как я ожидала. Не чопорные клумбы с ровными дорожками, а дикое первозданное буйство. Деревья с корой цвета старого серебра тянули ветви к небу, их листья переливались всеми оттенками багряного — от нежного розового до густого кармина. Между стволами вились тропинки, усыпанные алым гравием, который хрустел под ногами, словно сухие кости.

В воздухе пахло влажной землёй, горечью полыни и чем-то сладким, приторным — ночными цветами, которые уже начинали раскрывать бутоны в ожидании луны.

Я шла и касалась пальцами листьев, вдыхала их запах, старалась запомнить каждое мгновение. Здесь, среди этой живой, пульсирующей красоты, забывались тревоги. Ненадолго.

— Ты можешь сорвать всё, что тебе понравится, — сказал Роллан, останавливаясь у куста шалфея. Его листья светились мягким голубым светом, словно впитали в себя лунный свет.

— Оставлю их жить, — ответила я, проведя кончиками пальцев по листьям.

Я осеклась.

Перед глазами на мгновение всплыла совсем другая картина: ночь, тусклый свет лампы в кабинете, мои пальцы, аккуратно заворачивающие в льняную салфетку пучки валерианы и маковые лепестки. «Чай» для Мелантира.

«Будь услужливой».

Зуд поднялся откуда-то из-под рёбер — липкий, холодный, знакомый. Он всегда появлялся, когда я вспоминала. Мелантир. Его голос. Его руки. Мне казалось, что стоит мне закрыть глаза — и я снова в той комнате, на шёлковых простынях, и он улыбается. «Ты можешь лучше, Лирия».

Я открыла глаза. Здесь был сад. Здесь был Роллан. Он ждал.

— …собирала травы, — заставила я себя закончить. — Сейчас мне достаточно просто смотреть.

Роллан кивнул. Он заметил заминку — я видела это по тому, как на мгновение сузились его зрачки, — но не стал спрашивать. Только предложил руку, помогая обойти корягу. Его пальцы были горячими, и он отпустил мою ладонь на секунду позже, чем требовалось.

Мы пошли дальше.

Я наклонилась, чтобы рассмотреть низкорослый кустарник с ягодами цвета индиго, и вдруг услышала его вопрос — негромкий, почти небрежный, но в этой небрежности мне почудилась какая-то тщательно скрываемая настороженность:

— У тебя большая семья? Кроме сестры.

Я выпрямилась, стирая с пальцев влагу от раздавленной ягоды.

— Теперь — только она.

— А родители?

— Отец умер несколько лет назад, — ответила я, отводя взгляд к серебристым стволам. — Мать… жива.

Я не стала продолжать, не зная, чем вызван его интерес и не понимая, насколько ему нужно знать мою сложную семейную драму. Он выжидал, но молчание затягивалось. Тогда я всё же пояснила коротко — как отрезала:

— Мы не поддерживаем связь.

Роллан кивнул и больше не спрашивал. Но взгляд его на мгновение задержался на моём лице — словно он хотел прочесть между строк то, что я не сказала вслух. Я сделала вид, что не заметила.

Мы пошли дальше, и в тишине, повисшей между нами, слышался только хруст алого гравия под ногами.

Он не настаивал. Просто шёл рядом, и его молчание было комфортным. Я была благодарна ему за это.

— А ваша семья? — спросила я, когда мы миновали заросли дикой лаванды. — Кроме Оливера, конечно.

Роллан чуть помедлил, и я заметила, как его пальцы коснулись медальона — едва заметный, привычный жест, который я уже успела запомнить. Эрик однажды сказал о своем, что это — память. Может, для Роллана его медальон означал то же самое.

— У меня нет родителей, — сказал он. — Мать умерла во время рождения Оливера. С отцом мы… не поддерживаем связь.

Я грустно улыбнулась, оценив отзеркаливание своих слов.

— Мне жаль.

— Не стоит, — он дёрнул плечом, и в этом жесте не было ни горечи, ни обиды. Только старая, засохшая рана, которая давно перестала кровоточить. — Я его почти не знаю.

— А её… — он помолчал, глядя на витиеватые корни багряных деревьев. — Мне повезло. Я застал её в своей жизни. В отличие от Оливера.

Я не спросила, что он имел в виду. И так было понятно: принц родился после смерти матери.

— Об этом решении она не жалела, — продолжил Роллан. — Родить второго ребёнка в такой короткий промежуток — мне было всего сто сорок шесть лет

Он поднял глаза на меня.

— Это было только её решением.

Я кивнула, понимая, о чем он говорит. Может ситуации у нас и были разные, но решение- общее.

— Она любила Кирая, — добавил он тише. — Даже хотела заключить с ним узы и воспитывать Оливера вместе. Для королевы это было невероятной роскошью. А обернулось… этим.

Он замолчал.

Я не знала, кто такой Кирай, но подумала, что он был фаворитом королевы и их отцом. Роллан не упомянул его как будущего короля-консорта, при том что тот являлся родителем наследников короны. Эта мысль зацепилась где-то на краю сознания.

— Можно вопрос? — спросила я осторожно. — Наверное, глупый. Но я всё ещё пытаюсь понять, по каким правилам вы живёте.

Он кивнул.

— Твоя мать была королевой. Если бы она заключила узы с ним, он бы стал королём-консортом? В Бронзовых землях я замечала, что фэйцы избегали браков, но были те, кто заключал узы между собой. Это ведь не одно и то же?

Роллан покачал головой. В этом движении мне почудилась вековая усталость — не его личная, а целого народа, жившего по законам, которые он не выбирал.

— Нет, — ответил он. — Даже если бы мать заключила с Кираем узы, он не стал бы королём-консортом. Узы — это признание чувств перед двором, обещание верности, но не власти. Они не дают титулов. Не дают права на трон.

Он сорвал травинку, повертел её в пальцах и отбросил в сторону.

— А брак… брак — другое. Если бы она вышла за него замуж, он стал бы королём-консортом по закону. Со всеми правами. Со всей властью, которую это даёт. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Именно поэтому фэйцы и не женятся. Власть не делят. Даже с теми, кого любят. Для низших фэйри, да, брак часто обязателен. Им нужна стабильность в пополнении рода.

— А как же узы? — спросила я.

— Узы так… не ограничивают. Это честное признание принадлежности, но не формальность, — пояснил он. — Мы долго живём, можем позволить себе выбирать. Не связывать себя навечно, но и не скрывать своих чувств. Это когда ты говоришь миру: «Я выбираю её». Но оставляешь себе право уйти, если выбор окажется ошибкой.

— А брак — навсегда.

— Брак — навсегда, — подтвердил он.

— Значит, брак для фэйцев — запрещён?

— Это не так, — он странно усмехнулся. — Просто фэйцы Багряного леса женятся только по острой необходимости. Иногда ради защиты. Иногда — ради настоящей любви. Либо из-за серьёзной политики.

Он шагнул вперёд, и его длинная светлая коса, перевитая алыми лентами, качнулась в такт движению. Красные светящиеся ветки отражались на его фигуре багряными бороздами, делая его похожим на ожившую статую из храма.

— Человеку это осознать сложно, — продолжила я, выпрямляясь. — Мне с детства твердили, что брак — моя единственная перспектива в жизни. Относиться к нему с таким пренебрежением, как фэйцы, я просто не могу. Тогда, в детстве, мне казалось, что именно любовь должна заставлять людей быть вместе. Вступать в брак. Проводить друг с другом всю жизнь. И это нерушимые узы.

Роллан обернулся. Его льдисто-голубые глаза смотрели на меня с озорством, которое было ему так свойственно, но в глубине плескалась тень — память о чём-то несбывшемся.

— А что случилось потом? — спросил он тихо.

— Я выросла.

Улыбка увяла на его губах, но почти сразу заиграла вновь — он умел менять настроение, как хамелеон, пряча боль под маской веселья.

— По меркам фэйри ты считалась бы совсем ребёнком. Оливеру тридцать семь, но он едва ли вышел из детства. — Он кивнул в сторону замка, где в окне мелькнула фигура принца. — Ваши жизни больше насыщены. Мудрость постигается вами намного раньше.

— Потому что наш век короток, — ответила я, и он кивнул, заметно мрачнея.

Мы помолчали. Ветви над нами тихо шелестели, роняя редкие алые листья. Один упал мне на плечо — холодный, как лёд.

— Вообще-то, я был помолвлен, — вдруг сказал Роллан. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась давняя, застаревшая боль. — Так что о важности брака я осведомлён.

Мои брови удивлённо изогнулись.

— Мне не сообщили, что у вас есть королева.

— Потому что её нет. — Он вздохнул, отводя глаза к цветнику. Длинными пальцами он поглаживал кремовую розу, которая светилась изнутри, словно фарфоровая. — Это был политический союз, устроенный моей матерью. С принцессой Нефритового озера.

То, как он произнёс «принцесса», заставило меня насторожиться. В его голосе звучало сожаление. Глубокая, незаживающая печаль.

— Что случилось? — спросила я, хотя уже боялась ответа.

Роллан пристально смотрел на розу. Затем перевёл взгляд на меня.

— Наш брак не состоялся.

Он замолчал на мгновение, и в этом молчании было столько недосказанного, что у меня защемило сердце. Я оперлась о ствол ближайшего дерева, давая отдых ногам.

— Она была очень красива, — продолжил он, и лёгкая улыбка осветила его лицо, сделав его моложе. — Очень своевольна и весела. Озёрная принцесса во всей её красе. — Он улыбался своим воспоминаниям, но в уголках глаз залегли морщинки, которых я раньше не замечала. — Но когда я познакомился с ней, сердце принцессы уже было занято.

Я ощутила изумление. Разве могут чувства быть сильнее политики? А затем закралась новая мысль: отнять невесту у принца мог только принц. Мои брови нахмурились.

— Это не Мелантир?

Роллан поморщился, словно от зубной боли.

— Нет, конечно. Она бы и не взглянула на него. Бронзовые всегда были одержимы силой и своими… поисками. А Мелантир уже на тот момент погряз в этом полностью. Ему было не до политических браков.

Я никак не отреагировала, но его слова удали по мне. Я выдавила улыбку, поощряя продолжать.

— Принцесса родилась с силами, — сказал он. — Несоизмеримыми с теми, что были у наших предков, но всё равно довольно внушительными. Заполучить её как союзника было бы невероятно. — Он почесал нос и выдавил кривую, горькую улыбку. — Но, как я и сказал, её выбор уже пал на другого. Он не был принцем, если что. Он был её стражем.

Я заморгала.

— Она предпочла вам простого стража? Ого.

Я улыбнулась, восхищаясь силой воли этой незнакомой девушки. Я не представляла, как можно пойти наперекор всему и выбрать то, что хочешь, вместо того, что нужно.

Роллан покачал головой, срывая ту саму розу, которая так привлекла его внимание. Затем протянул её мне с хитрой улыбкой.

— Ну, не совсем простым стражем он был, — усмехнулся Роллан. — Сын генерала нефритовой армии. А генерал командовал фэйри, водными существами и ши. Неплохая такая родословная.

Я улыбнулась. Вот как, все же чудес не бывает .

Он сорвал травинку, покрутил её в пальцах.

— Но парню не повезло с терпением. Как-то раз он послал своего папочку. Отказался принимать всё то наставительное дерьмо, которым его пичкали.

И бросил травинку на землю, в рослую траву, где она мигом затерялась.

— И как только у генерала появился новый наследник… — Роллан пожал плечами. — Старшего отправили стеречь королевский замок. Подальше с глаз.

В голосе Роллана звучала усмешка. Мне показалось, что он одобрял поступок возлюбленного принцессы.

— Достойный конкурент, — произнесла я.

Он засмеялся — негромко, но искренне.

— Да. Самый достойный. — Он посмотрел на меня с большей серьёзностью, и его глаза потемнели. — Это была настоящая любовь.

Роллан замолчал, прикусывая губу, но затем все же продолжил.

— Как бы я ни злился, что бы ни делал — конкурировать было невозможно.

Он замолчал, провёл рукой по лицу.

— Я не стал мешать. Даже несмотря на договорённости родителей. Согласился разорвать помолвку. А он сделал предложение принцессе.

Моя улыбка расплылась на губах.

— Звучит как «долго и счастливо» в людских сказках.

Улыбка исчезла с лица Роллана. В глазах отразилась боль. Настоящая, живая боль, которую он не смог скрыть.

— Они не успели пожениться.

— Что случилось? — спросила я, хотя уже боялась ответа.

— Мятеж. — Он выдохнул, потянувшись к медальону на своей шее и стискивая его в кулаке. — Племянник её отца устроил переворот. Всю королевскую семью вырезали. Шиву — обезглавили.