Сказки Темных Городов: 13-тый полк
Вечный почесал лысый затылок, слегка причмокнул, прищурился.
— Ну, забыл, — он хмыкнул, постучал пальцами по столу. — Насколько сильно опаздывает Еж?
— Минут сорок, сэр.
— У него есть ещё пять минут, значит. Могу ли я придумать уже наказание? — спросил он сам себя, глядя на расписанный потолок. — Что же такое придумать? Отправить в Нагорную? Заставить его разобраться с архивом? А что, идея.
— И я ему так и говорю, что он не прав и что я теперь опаздываю! — раздался за дверью говор Ежа, явно столкнувшегося с Пулей в коридоре. — А он чо заявляет, что я нерасторопная крыса! Вообще-то обидно, ибо моя прабабка была из крысолюдов, а я так и близко на неё не похож. У неё были уши, что две сковороды! Ну, я ему так и пояснил, что вообще-то. — Еж замолк, пройдя в кабинет, и уставился точно на Вечного. — Ой, господин старший, вы уже туточки? Ей-богу, думал, что у меня есть ещё минуток так, пять, — затараторил Еж, отчего его говор стал ещё сильнее.
— Сорок минут! Ещё бы немного, — Вечный постучал пальцами по деревянной крышке, посмотрел на свой портрет, ибо говорить с умным человеком, повернулся к Ежу. — В архив! Наказан! Иди разбери архив! — он указал на дверь между двумя книжными шкафами.
— А чо сразу, так, Еж?! Пуля тоже только зашёл! Так, если наказание, то сразу Еж. А вот Фалькаты нет уже неделю — и чо? А вот чо я вам скажу: просто из Ежа сделали козла отпущения! Да, мой отец, возможно, был с рогами, но это не значит, что...
— Закройте ему пасть, ради Небесной Девы! — взвыл Вечный, закрывая лицо руками. Серые глаза с мольбой смотрели на Пулю, который всё ещё держал пакет с лекарством. Парень подошёл к столу, поставив его перед Вечным. Заветная баночка с таблетками чпокнула в руках. Спасательные кругляшки залетели в рот.
— В архив. Вот когда разберёшься с тем, что там происходит, тогда и приходи. Это твоё задание на сегодня, — Вечный выдохнул, откинувшись на спинку кресла. — Иди. Все идите! — замахал он рукой. Еж скривился, засунув руки в карманы. Он недовольно цокнул, направляясь в сторону архива. Из-за двери раздавались странные звуки: чавканье, перелистывание страниц и прочее.
— А может, всё же нет? Недели две назад он съел... — с надеждой произнёс он, взявшись за ручку и повернувшись к Вечному.
— Иди! — сказал генерал, хлопнув по столу. Еж открыл дверь.
Архив был местом странным. В нём часто приходилось искать информацию, если дела переплетались между собой, особенно если что-то было связано с артефактами, древней магией и прочей странной штукой, но всё это усложнялось беспорядком и тем, что иногда магические вещи не могли ужиться между собой. Тусклый зелёный свет падал на стены, мешаясь с грязно-жёлтым. Пахло старой бумагой и сыром с маринованными яйцами. Еж копался в коробках, перебирал старые фолианты, пока где-то сзади не раздалось пыхтение. Громкое, вонючее. Он повернулся в сторону звука, заметив, как из корзины смотрят чёрные глаза-бусинки. Мужчина потянул руку к крышке, но она прижалась сильнее, запыхтев.
— Так, что ты такое? — он взял с полки планшетку и перо, постучав кончиком по бумаге. — Говорить умеешь? Что ты такое? Демон, чёрт? Другая некая живность? Да вылезь ты из своего укрытия, я не кусаюсь и бешенством не болею. Как тебя записать? Ну чо ты дышишь, как старая бабка на ладан? Моя бабка сразу решила, что уйдёт красиво, поэтому до сих пор не может уйти на покой, а ты вроде бы не бабка и тем более не старый!
Глазки-пуговки исчезли в корзине. Неожиданно она завибрировала, и из неё выскочил маленький некто. Большая голова, маленькие ручки и ножки, лысое тело розоватого цвета, чёрные свинячьи глазюки и пасть на весь огромный рот. Маленькие крылышки были за спиной и слегка подрагивали от пыхтения малютки.
— Ааааа, — протянул Еж. — Так ты архивик. И как тебя зовут? Ты понимаешь общий? Если ты тут, то должен его, так, понимать! Существо рыкнуло, затопотало ногами, махнуло крылышками.
— Пу. Пу... — затянуло оно. — Пупу... Пупуня! — выдало существо, подняв лапки вверх.
— А откуда ты такой взялся? Неужели тебя принесли из царской библиотеки? У тебя должны быть артефакты? Так покажи мне их, чтобы наконец понять, что мне с тобой, таким, делать.
Пупуня взял Ежа за руку и повёл среди стеллажей комнаты. На удивление, всё было сложено в аккуратные стопки, всё пронумеровано и записано на манер единственного стеллажа, который никто почти не трогал, ибо его делала Математик, а трогать то, что делала Мат, себе дороже. Существо, шатаясь из стороны в сторону, протянуло ему горшок с цветком, неразборчиво бормоча.
— Пу, пу! — выдало оно. Еж сел на пол, рассматривая горшок с цветком, а после подпёр голову.
— Так вот значит, каково дело, — выдал он. — Так ты прицепился к горшку бывшего садовника. Так, видимо, он призывал тебя, чтобы разобраться с садом. Жалко, что мужика пустили на боварскую колбасу два года назад. Еды палы, спёрли шпалы... Так это что получается? Выходит, что ты тут уже как года два тусуешься и тебя никто не нашёл? — Еж подпёр голову, поставив горшок на место.
— И ты вот в этой части навёл порядки? Это мне облегчает работу, а то у меня аллергия на пыль и прочее, но я вижу, что левое крыло всё так же в разрухе. Так, для вида нужно хоть что-то поставить и занести в списки. Ну и там в начале, где я стоял.
Он тяжело выдохнул, поднимаясь с пола. Где-то в глубине левого крыла раздалось рычание и чавканье. Пупуня спрятался за ногой Ежа, глядя на то, как мужчина пятится назад.
— Если это не мой живот и не твой, то значит, это что-то из того, что могло проснуться от вечного сна... Мне вот этого пробуждения спящей принцессы не нужно, — он положил руку на небольшую рукоять меча, но без лезвия, которая висела у него на поясе. — Так, если ты с миром, то пожалуйста, если с мечом, то сиди там. Мне тут не нужно твоего негуманного рррр, — сказал он, делая шаг и снимая с пояса рукоять. Из неё ярким светом появилось тонкое лезвие, напоминающее иглу, созданное из сгустков белого света. — Ты давай выбирай первый вариант, а то придётся узнать, почему я Еж, — заговорил мужчина, сжимая зубы от некого страха внутри. Из стены сверкнули глаза. Огромная склизкая щупальца поползла по полу к ногам мужчины. Она обвила его ступню и потащила вглубь левого крыла, затянув в неплотную дыру в стене.
Глаза защипало от соли, ибо щупальца тащили Ежа метра три под водой точно. Огромная тварь смотрела на него большими глазами, слегка прищурившись. Похоже, она была смесью кальмара и лысого мужика за пятьдесят.
— Я по гостям там не хожу! Нет, ну что это такое? Кто так в гости зовёт? — начал возмущаться Еж, глядя на существо, которое сидело на подобии каменного стула, подперев голову одной из щупалец.
— Бойся, смертный! Ты в логове великого ужаса! — начало существо, вскинув руки над головой.
— Чего? Ужаса? Ужас — это жена моего пятого брата. У этой стервы растут волосы на спине и из ушей! Я тебе вот что скажу: давай закругляй всю эту свою кутерьму и давай меня возвращай в архив! У меня ещё дел по горло, а рабочий день... — он посмотрел на часы. — Мать моя, заканчивается через два часа. Я провозился в этом архиве весь день! Так, говори, кто ты, потом возвращай меня назад, я чиркаю запись, и так и быть — ты будешь жить себе припеваючи.
— Замолчи! Я сожру твою душу!
— Ой, да брось. Какая душа? Я крашеный рыжий, а у таких души не водится, да и вставай в очередь. Сначала мою душу заберёт Фалька, а она ещё та тварина шаманская, потом на неё покушается Рогатый, повор нашей столовой, — тараторил Еж, перечитывая по пальцам каждого.
— Замолчи! — заорало существо, начиная размахивать щупальцами из стороны в сторону.
— Что значит «замолчи»? — заговорил снова Еж. — Ты меня к себе, так, затащил. Не предложил ни чая, ни колбасы, ни закурить. Что это за такое приглашение? Я уже молчу, что у меня во рту пуда два соли. Нет, спасибо, конечно, но мы живём в пятом веке, и с солью проблем у нас нет. На дворе, как бы, шестьсот девятнадцатый, чтобы мне в подарок давать соль, которая ещё к тому же на мне! Или ты хочешь сказать, что я похож на стейк?
Существо взвыло. Выдержать Ежа не смог даже ужас, а с ним ещё и люди работают. Оно ударило одним из своих щупалец по месту, где стоял мужчина. Подняв его, оно обнаружило, что под ним пусто.
— Так, мы будем драться? Я лучший физтовальщик в инквизиции! Правда, с конца, но всё же. И так, расклад такой: я...
Существо заревело. Оно схватило Ежа и пульнуло его в воду через открывшийся портал, снова проталкивая метра три по солёной воде.
— То есть ты хочешь сказать, что у НАС был артефакт, который ведёт к Глубинному богу, и лежал он в левом крыле, и сейчас на него наткнулся Еж, и он там? А ещё ты хочешь мне сказать, что у нас всё это время сидел незаписанный архивик?! — сдерживал себя в руках Вечный, глядя на Математика, которая даже не повела бровью.
— Да, и Ежа, вероятно, затянуло в это морское зеркало. Так сказал, — она посмотрела на Пупуню, который сидел и жевал конфеты на стеллаже — Это некто не оформленный архивик.
— Ладно, архивик. Ладно, я смирился, что Фалька будет через неделю шесть, но Еж! Он хоть и болтливый, но полезный! Где я найду ему замену?.. — мужчина не успел договорить, как Еж вылетел из зеркала, кубарем прокатившись по полу и влетев в один из стеллажей, с которого посыпались книги. Пупуня сразу же подскочил и расставил их на место.
— Так, ну что за дела! Кто там обращается с гостями! — завёлся Еж, поднимаясь на ноги. В зеркале появилось отражение Глубинного Бога лишь на миг. Зеркало разбилось в дребезги. Вечный стоял неподвижно. Голова снова начала болеть.
— Мы никому об этом не скажем, — сказал он. — Всё, что происходит в архиве, остаётся в архиве. Этого, — он указал на Пупуню, который уже подметал осколки, — в штаб и выделите ему место в вашей квартире, — сказал Вечный. — Оформить, записать, должность — архивариус. Место работы — архив тринадцатого инквизиторского полка его величества. Ни больше, ни меньше. А ты! — он посмотрел на Ежа. — Молчишь до конца рабочего дня! И тихо! Тихо сидишь на стуле! Тебя даже древние боги не выдерживают!
— Так, что сразу — Еж! — завёлся парень, раскидывая руки в разные стороны. — Я вообще...
— Молчать! — крикнул на весь архив Вечный, а после выдохнул, приложив палец к губам, в второй снова начиная массировать висок - Только голова только начала проходить.
Еж хмыкнул, вытер лицо, которое было всё мокрое, полотенцем, брошенное Математиком. Рабочий день подходил к концу, правда, тишины так и не было. И голова не могла пройти окончательно, ибо пришлось слушать всю историю Ежа. Зато можно смело говорить, что болтливость уничтожает города и даже древних богов.
Запись 2: Моя Вечность — вечный дар. Моя Вечность — вечное проклятье.
— Почему Вечный? — маленький мальчик в слегка рваной отцовской фуфайке смотрел на мужчину в строгой форме инквизиторского полка. На плаще был вышит трёхглавый пёс, который лапой стоял на туше кабана, а на груди пса красовалась цифра три.
— Потому что мы прибыли в Вечность. Мы прокляты. Навечно прокляты, — сказал мужчина, поворачивая голову к ребёнку.
Солнце вставало над городом. В висячих садах Столица выглядела по-особенному красивой. Районы, маленькие улочки, парки — и ты возвышаешься над всем этим. Выше облаков. Выше королевского дворца. Ты на летающем острове, почти что бог.
— А у меня всё ещё нет имени. Я просто Мальчик.
— Ты будешь просто Мальчиком долго, — сказал Вечный, выпрямляясь. — Нет. Даже не Мальчиком. Салагой. А потом будет страшное. И тогда ты станешь Вечным.
— Я не хочу, чтобы было страшное, — Мальчик взял булочку из корзины.
— Это не имеет значения, — сказал мужчина, вытягивая ноги, свесив их с края острова.
— Но я боюсь страшного!
— Оно неизбежно.
— А если я его избегу?
— Не сможешь, ибо встретишь женщину.
— Фу... Девчонки — это глупо.
Мужчина усмехнулся, глядя на город.
Вниз — больше двух километров. Если лететь, расправив руки, можно представить себя птицей, особенно если закрыть глаза. Большой птицей. Огромной птицей. Он Вечный. Ему можно. Тяжкое бремя старшего инквизитора и его полка. Тяжкое до невозможности. Мало кто его понимает, только такой же... почтимёртвый. Именно. Почтимёртвый. В одно слово. Он сделал глоток терпкого кофе. Горечь вертелась на языке, а в серебряных глазах застыли тоска и боль.
— Я не стану таким, как ты, — сказал Мальчик, откусывая булку, из которой вытекал джем, пачкая лицо. — Не хочу! Я буду счастливым, а не грустным стариком!
— Так, я не старик. Я ещё молод по местным меркам.
— И что? Ты грустный и унылый, а значит — старый! Я вот уйду в Страну Чудес и буду там! Чудеситься!
— Да, Страна Чудес, — Вечный усмехнулся. Там он встретил ЕЁ. Там он нашёл ту, которая сделала его таким тягучим. Ту, которая дала ему всё и это же всё отняла. Её алые губы до сих пор стояли перед глазами, стоило их закрыть. Её терпкий, слегка сладковатый с нежной хрипотцой голос. Волосы, от которых пахло персиковой жвачкой. Глаза. Карие. Прекрасные. Глубокие.
— Ты скучный, — сказал Мальчик.
— Я знаю, — Вечный закрыл глаза.
— Я не такой. Меня все любят! И мама! И папа! И друзья! У меня много друзей! Воооот, столько - Парень раскидывает руки в разные стороны, улыбаясь.
— Хорошо. Наслаждайся этим, — инквизитор снова сделал глоток кофе, отламывая кусок от булки. Он усмехнулся, глядя на ребёнка. Мальчик резко погрустнел.
— Мама с папой вчера ругались из-за меня. Папа говорит, что я обуза. Я сбегу! Я сбегу, или они сдадут меня в интернат. Я не хочу туда!
— Не попадёшь, — соврал Вечный. Он попал. И Мальчик попадёт. Его прошлое не изменится, даже с учётом того, что сейчас он говорит с собой из детства. Его прошлое соткано из боли. Он видел, как умирали города, он был там, где была смерть. Он и есть смерть.
Город начал кипеть. Дворец озарялся светом. В окнах бегала прислуга. Внизу, под островами, начали носиться кареты, редкие паровые кибитки и машины. Новое чудо техники. К кибиткам все привыкли, как и к лифтам для спусков. Что делать, если места не хватало на земле и люди запустили острова вверх? Благо, всё держалось не только на технике. Вечный помнил, как это было. Чтобы это произошло, старый мир должен был умереть. Он и умер. И маленький Мальчик вместе с этим миром, а потом и Салага. И родился он. Родился Вечный, который видел, как появляются новые страны и умирают миры. Таков закон его жизни. Таков закон, который он оберегает. Сейчас он не хотел что-то менять.
— Знай, что сейчас ты счастлив, — сказал он.
— Почему?
— У тебя есть работа, верные товарищи.
— Это будет после страшного?
— Да, но не сразу.
— А можно пропустить это страшное?
— Нет.
— А если я его сильно-сильно попрошу?
— Оно тебя не послушает.
— Тебя не послушало. А меня послушает. Мама говорит, что слова города берут.
— Возможно.
— Каково это — быть в инквизиции? Здорово, наверное, ходишь важный, — Мальчик вытер рот рукавом. — У тебя есть жена?
— Нет, — усмехнулся Вечный. — Но у меня есть дочь. Приёмная. И ещё три оболтуса, которые почти что дети. Тебе бы с Ежом познакомиться. Он болтливый, но смешной. Он из страны Песков.
— Что это за страна? Я такой не знаю, — мальчик пожал плечами. — Она находится на западе или на востоке? Я видел четыре больших материка и больше не знаю.
— Это новая страна. Тебе нужно подождать немного. Тебе сейчас девять?
— Вообще-то десять с половиной! Почти одиннадцать! — скривился мальчик, протягивая банку с соком Вечному. Мужчина открыл крышку с лёгкостью, крутя её в шершавых пальцах. Железо гладкое. А пальцы все в ранках от использования оружия и прочего, подписывается особыми чернилами.
— В общем, когда ты станешь юношей... — он посмотрел на ребёнка, который пил сок, внимательно слушая Вечного. — Ай, не важно. У нас осталось мало времени. Давай посидим вот так, — он откинулся назад, закрывая глаза. Мальчик пожал плечами. У него было много вопросов, но задавать он их не стал. Не успел.
Вечный повернул голову туда, где был ребёнок. Он провёл рукой по траве. На руках осела пыль воспоминаний. Она покрыла руки лёгким золотом. На запах — как что-то сладкое и тёплое. Как мамины духи. Как отцовские слова. Как уют, тепло и дом. Мужчина провёл рукой по лицу, чтобы ещё немного побыть в этом тепле. Он Вечный, потому что проклят. Он Вечный, потому что некогда ЕГО ЛЮБОВЬ одарила его даром вечности. Мальчику ещё нужно будет всё это прожить. Он же всё пережил и стал тем, кто он есть. Стал Вечным страдальцем, который готов отдать голову его величеству, только бы и дальше жить спокойно. Только бы и дальше жить. Жить вечно.
Запись 3: Трещина внутреннего алгоритма
— Человек - человеку друг или враг? — бурчало моторное сердце. — Если друг, то как он ложится на цифры? Если враг... То как он?
— Никак, — раздался голос носителя. — Человек — человеку никто. Он существует как оболочка материи. Цифры на нём не сходятся.
— Разве всё измеряется в цифрах?
— У нас — да.
— А есть ли в нас место для любви? Мы же тоже были людьми.
— Были, — глаза смотрели в стол, где лежала пачка документов. Цифры, графики, подсчёты и прочее. Сердце стучало. Тихо. Чётко: «Тук. Тук. Тук». Оно состояло из цифр и бездны. Бездны, которую одни называли серостью, другие — вечностью. Сердце когда-то принадлежало другому человеку. Человек исчез, а сердце осталось. Так когда-то была покорена бездна. Так получилось зачерпнуть то невиданное, что находилось за пределами смерти. Ты не бессмертен, не вечен, ты просто существуешь как разум. Ты знаешь, что когда-то в прошлом твоё сердце было человеком, который видел старый мир. Он видел прекрасный большой город. Он видел, как человечество запустило то, что раньше звалось «ракетой». Он ходил по тому, что раньше было «метро». А потом появилась магия. Технологии стали развиваться вместе с ней. И произошёл «Бум». Архидревнейшая война. То, что стало закатом той эпохи и рассветом этой. Людям пришлось заново развиваться и всё познавать, но теперь у них есть магия. И с ней всё становится чуточку легче. Благодаря ей ты живёшь. Математик. Мат. Человек, но с железным сердцем. С сердцем бездны, которое теперь отвечает тебе. Говорит с тобой.
— Мат, так ты идёшь есть? — раздался быстрый говор Ежа. — Так, Пуля уже там, и держать стол он не сможет вечно. Ты же знаешь, насколько опасно сидеть среди новопосвящённых. Вечный тебя не привязывал, чтобы тут сидеть, как уставший слон у водопоя! Так, давай, подняла свою жэпу и пошли.
«Пуля!» — раздалось в голове, что испугало Математика. Она посмотрела на Ежа, который взял её за руку и потащил в столовую. Пуля... Быстрый, прекрасный, тихий. Очень хочется поговорить с ним наедине. Мат не будет. Что вообще происходит?
Столовая была почти пуста. Начальные уже о обедали, опустошив половину всех яств. Мужчина сидел за столом, скидывая капюшон с головы. Перед ним было три порции с макаронами и фаршем к ним, с каким-то соусом
— Я привёл её, — гордо заявил Еж.
— Я сама пришла, — Мат хмыкнула. «Потому что Пуля тоже тут», — шепнуло сердце, что испугало девушку. Никогда она не испытывала тепла внутри. Голос холоден, как и лицо, а вот сердце... Сердце билось. Оно хотело тепла... Она хотела быть любимой.
— Так, давай не трынди! Мой дядя по маминой линии тоже, когда говорил, что его затащили на ограбление и что вообще он не при делах... По итогу отсидел два года и вышел, — начал Еж. Мат его не слушала. Она смотрела на Пулю. То, как он накалывал макароны, то, как он улыбался. Как говорил.
— Ты же говорил, что у тебя дядя был верховным магом, — раздался бархатный бас Пули.
— Так это совсем другой дядя! Семья у меня огромная, такая же, как у всех этих земляных товарищей. Послушай, у нас в деревне все друг другу братья, — снова завёлся Еж. Мат не слушала. Пуля улыбался.
Уже дома она лежала на кровати, глядя в потолок. Сердце стучало бешено.
— Он красивый, — говорило сердце.
— По вычислениям — да, — холодно сказала Мат.
— А без цифр? — засмеялось сердце.
— Как это?
— Просто. Без цифр.
Математик повернулась на бок, глядя на серую стену с трещинами. Она сейчас — эта стена. Что-то в алгоритмах дало трещину.
— Чему равна любовь? Она десять или единица? Может, у неё есть формула? Ее нельзя высчитать, значит ее нет. Все должно быть высщетано. Даже воспоминания. Даже любовь!
Сердце начало стучать быстро. В голове раздался смех Пули. Тёплый смех. Что? Как это прочитать?
— Мы влюбились, — сказало сердце.
— Нет, — ответила Мат.
— Да, — стучало сердце.
Мат повернулась на спину, глядя в потолок. Она закрыла глаза. Алгоритм сломался. Не подходит код. Нет формулы. Странное чувство в животе и в горле. Такого не было. Сердце право...
— Ошибка! Ошибка! Перегрев сердечного двигателя! Мы падаем! Мы влюбились! — орала уже и голова. Мат поднялась и открыла окно. Пуля стоял на улице, помогая Коту выгружать вещи из кибитки.
— Чёрт, — Математик закрыла глаза, признавая сломанность своего алгоритма.
Запись 4: Огонь в отражении
"День за днём тьма съедает нас, не
жуя. Бог уснул, и ночью блестит на
нём серебристая чешуя"
Пол... Ера...Война не меняет людей. Она отражается на глазах. Оседает пеплом на языке, путая мысли. Он никогда не брал оружие. Оно ему было не нужно. Его оружием было слово, и словом оно всегда остаётся. Некогда наследный принц, а теперь монах без имени. Отречённый от своего имени. Отречённый от себя. Он стоял на коленях в храме перед образом Небесной Богини. Перед ликом той, что дала людям самое ценное — НАДЕЖДУ. Она дала её, и у неё отняли жизнь, но Небесная навсегда в сердцах людей.
— Красивая, — раздался голос за спиной в отражении одного из зеркал. — Такая спокойная.
Отражение село на лавку, которую было видно в стекле. Парень сжал руки сильнее. Отражение. Это его отражение. Его второе лицо, которое всегда везде с ним. В тенях, в разговорах, в отражениях — будь то витрина магазина или вода в лохани. Оно везде. Оно — его Зеркало.
Лицо отражения было более вытянутым, с мёртвым спокойствием и улыбкой, которая не сходила с его лица. Отражения, которое не давало покоя. Поэтому он и отказался от имени. Он прошёл через обряд и стал ничем. Парень хмыкнул, закрывая глаза.
— Давай признаем, что мы не можем жить друг без друга. Грехи не замолишь, — мужчина поднялся, подходя к отражению ближе, наклоняя голову набок, раскидывая руки по обе стороны. — Понимаешь, я шут. Я Барон Зеркало! А ты... Ты жалкая пародия на человека? — он сложил руки в замок. Монах встал, отряхивая рясу и поправляя капюшон на голове.
— Я молюсь за нас двоих, Зеркало. И за все души, подобные мне.
— Я даю людям то, что нужно. Они рады всему, что получают. Я выполняю их желания. Выполнял, пока ты не решил, что всё, хватит. Я не уйду, — он развернулся и упал на лавку, раскидываясь на ней. — Можешь идти дальше протирать колени, монах.
Мужчина тяжело выдохнул, уходя за край стекольной рамы. Зеркало проводило его взглядом, недовольно цокнув. Оно провело языком по зубам, кидая взгляд на статую, и исчезло, как только спина монаха скрылась за дверью.
Боль внутри разрывала на части. Боль от того, что уже ничего нельзя изменить. Слишком много было возложено тогда. Монах шёл по парку среди других гуляющих в храмовом дворике. Белые стены успокаивали. Дети играли друг с другом. Старики раздавливали партию в домино. Он держался рукой за белую стену, стараясь не мешать другим проходящим, но его даже не замечали. Он — тень. Его нет. Он не осязаем. Любое существо — человек или нелюдь — имеет имя. Он нет. Он ничто. Не потому что ему так захотелось, вернее нет, ему так захотелось, но... Проблема была в другом. Он отрёкся от имени и престола, чтобы запереть внутри Зеркало. Хотя сегодня всё решится. Он нашёл способ. Нашёл способ избавить мир и себя от той твари, которая надменно смотрела на него со всех вещей, отражающих его оболочку.
Пустая комната, где нет ничего, кроме кровати и большого зеркала в пол. Доски усыпаны чем-то солёным ровно в круг. Зеркало накрыто тряпкой. Отражение не должно видеть подарок. Ни в коем случае. Он открыл несколько бутылочек и вылил их содержимое по кругу, снимая тряпку с зеркала. Отражение смотрело пристально.
— Что ты удумал? Неужели собрал яйца в кулак? Ты поменяешь нас местами?
Зеркало засмеялось. Монах не реагировал. Он привык к нему. Ему хотелось всё, а на деле получил ничего. Ему не нравилось его отражение. Не нравилось, что оно бесполезно, но никто ему не сказал, что за всё нужно платить. До этого, будучи принцем, он получал всё, и новое отражение получил у какого-то продавца туфель. Зеркало ему нравилось. Оно было весёлым, пока... Пока тот не понял, что вместо его лица живёт демон, крутящий жизнью как угодно.