Кровь и слёзы: Часть I

Со страхом Родя смотрел в закрытые мамины глаза. Растрёпанные светлые волосы распластались по влажной подушке. Слёзы подступали, мальчик всеми силами держался, чтобы не заплакать. Ей не становилось лучше: уже много дней мама не вставала, а морозы становились всё суровее и суровее. «Вставай, — думал он. — Ты ведь обещала, что поправишься!» Родя хотел спросить, как она себя чувствует, но боялся… Боялся, что она опять ничего не ответит. Мальчик встряхнул головой. Он должен держаться.

— Мамуля, — из внутреннего кармана Родя вынул кусок ржаного хлеба. — Покушай. Я нашёл.

Родя сжал краюшку. Хлеб был плотный. С трудом он оторвал ломоть и протянул матушке. Женщина молчала. Её глаза судорожно двигались под веками. Родерик отложил еду. Он прислонил ладонь ко лбу матери. У неё был сильный жар. От прикосновения она дёрнулась, голова склонилась набок.

— Мамочка… — шепнул он.

Без ответа. Лишь её ресницы слегка разомкнулись, показав чёрные зрачки. Она безучастно смотрела в темноту. Родя вздохнул. Желудок урчал: он и сам давно не кушал. Мальчик протянул маме хлеб — она не ответила, — и он стыдливо проглотил кусочек. По языку со слюной растёкся кисловато-сладкий вкус. Ароматный пряный солод ударил в нос. Живот сжался. Родя не мог остановиться. Он кусал ещё и ещё раз. Корочка хрустела, мякиш словно таял во рту. Он жадно глотал хлеб, пока с ужасом не заметил, что остался всего ломоть.

— Нет, нет… — в смятении сказал Родя. — Ну покушай, мама!

Он толкнул её в плечо.

— Мамочка, поешь! — кричал он.

Вдруг тело женщины согнулось. Она закашляла. Тяжело. Со всхлипами. С кровью. Мокрота выходила на простыни, брызги оседали красными пятнами. Родя схватил тряпочку. Он обтёр маме лицо.

— Родя… — просипела она.

Её глаза, еле раскрытые, мутно смотрели в окно. Капли пота стекали по щекам.

— Родя… — снова простонала она, и рука потянулась куда-то в сторону, — Маруська… Её надо загнать в сени… такой буран… так холодно.

Родерик кивнул, а внутри всё сжалось: коровушка умерла ещё несколько дней назад. Вздрогнув, он протянул маме последний хлеб. Женщина безучастно опустила взгляд на еду. Непонимающе она оглядела кусок, резко скулы её вытянулись, словно испуг нашёл на неё. Желваки напряглись, смесь злости, разочарования и замешательства промелькнула на измождённом лице. Она отпрянула от Родерика как от волка, прыгнувшего из тёмной чащи.

— Откуда взял, Родечка? — неожиданно крепко схватила она мальчика за запястье.

Мама приподнялась. Сурово она смотрела в глаза Родерику. Её влажные зрачки беспокойно двигались. Бледные губы сомкнулись.

— Украл? — мягко, почти шёпотом спросила она.

Родя, опустив голову, закивал. Мама отпустила его руку. Без сил она упала на кровать, сжав ладонью рот. Брови сомкнулись, а на глазах проступили слёзы. Глядя в потолок, она беспомощно заплакала, плечи её вздрагивали от всхлипов. Она закрыла лицо руками.

— Иди, Родя, — как могла, спокойно попросила матушка, — загони Марусю…

Раздавленный виной, мальчик сполз со стула, он положил ломоть на мамину грудь и вышел из комнаты. Тусклый свет пробивался сквозь замёрзшее окно. Пыль блестела на столе. В тени лежал поломанный стул, а на полочке в углу стояла икона. Святой Воложба взирал с высоты на мальчика. Его голова, озарённая нимбом, склонилась набок. Тишина. За стенами гневно дул ветер, бушевала метель, и только мамин плач перебивался страшным исступлённым кашлем.

Родерик очнулся от удара. Мул дёрнулся, и мальчик стукнулся о спину Тадеуша. В глазах рябило. Солнце давно перевалило за полдень. Спросонья Родя огляделся. Они с капелланом уже спустились с хребтов и ехали вдоль цветущей долины. Под лучами розовел бескрайний зелёный простор, небольшие холмики, обросшие бородой из одуванчиков, и редкие раскидистые липы. Речка змеёй изгибалась между холмами. Она шла от самой крепости, а начиналась где-то высоко, дальше Дворца искусств, и, проходя Митридатовы пики, скрывалась в хвойных лесах.

Был день, а следом наступила бы вечерня. Сон быстро улетучился: Родя вспомнил, что должны подать поросёнка, зажаренного, с овощами. От этих мыслей в желудке заурчало. Он посмотрел на капеллана — как всегда хмурого и злого. С досадой понял: «Привала не будет».

Дорога проходила через Митридатов удел. Сама храмина располагалась на самом острие Митридатовых пик. Так называли два хребта, что огибали долину и на исходе едва соприкасались вершинами, а под ними сотни аршин свободного падения. Родерик вспомнил, как мама, плетя корзины в сенях, рассказывала, что в давние времена удел был укрыт от мира. Горы окружали его со всех сторон, пока Митридат не пробил в них разлом. Огромная дугообразная дыра являла долину людям. В горле вставал ком при одном взгляде, а воображение рисовало Митридата, бурящего камни потоками огня и молний. На контрасте даже храмина казалась лишь очередным булыжником, выпирающим из горной породы.

Капеллан скучающе вёл мула. Родерик теснился позади. Он не особо умел ездить, отчего у него жутко болели бёдра, но радости оно не умаляло. Мальчик весело вцепился в мантию Тадеуша, как в уздечку: в своих мыслях он уже скакал на гнедом коне с копьём наперевес.

— Чему так радуешься, Родя? — спросил Тадеуш, не сводя глаз с дороги. — Перестань ёрзать.

— Слушаюсь, мастер! — выкрикнул Родерик.

— Прекрати, говорю! Ты рано радуешься, мальчик — ты ещё не рыцарь. Знаю, ты считаешь, что и дальше всё будет легко, но Филарет не прост. Будь осторожен. Он злее, чем кажется… и опаснее.

Сначала раздражённая и порывистая, речь Тадеуша стала тихой, задумчивой. Капеллан краем глаза глянул на Родерика и продолжил:

— Ты ведь тогда так и представился: «Сир Родерик из Карп», — сказал старик и рассмеялся.

В голове возник образ заснеженной слободы, родного дома, с узкими улочками и соломенными крышами. В ту жестокую зиму мороз унёс жизнь мамы. А дальше были голодные месяцы одиночества. Родерик насупился.

— Потому что я и есть Родерик из Карп: мой патре был рыцарем! Его посвятили в сражении при Карпах. То случилось в Семигорнии.

— В Семигории, — поправил Тадеуш.

— Какая разница! Там теперь бедный папенька и лежит совсем мёртвый…

Тадеуш поджал губы.

— Сочувствую. Кто тебе рассказал?

— Мама.

— Ты поэтому к ним так рвёшься?

Мальчик пожал плечами.

— Мама хотела, чтоб я стал рыцарем. Но стал вором… — грустно заключил он. — Она плакала, когда я воровал. Стану рыцарем — будет смеяться.

— Не думаешь, что она соврала?

— Мой папенька лежит в Семигории, это точно так!

— Не сомневаюсь, он был казаком. Но солдат не посвящают в рыцари — так не бывает.

Капеллан обернулся. На сухом лице не проскользнуло и тени эмоций, только лоб слегка нахмурился, и недлинные седые волосы растрепал встречный ветер.

— Ты не первый сиротка, которого я воспитываю. Всем врали матери — кому от большой любви, кому от безразличия. Для них это как рассказать сказку перед сном. Матери создают для нас иллюзии, выдуманный мир, где всё лучше, чем есть.

— Матушка не врала, — упёрся Родерик. — Я уже рыцарь. По наследству.

Тадеуш вздохнул, отвернулся. Помолчав, продолжил:

— Ну ладно. Давай иначе. Знаешь ведь, кто рыцари ордена? Они не те же самые, что князь или граф. Рыцарь ордена другой. Он не поедет на войну, как казак, и не получит помещение на землю, как боярин. Долг ордена — защищать людей. Ты уже полгода в школе, почему тебя это так удивляет?

Родя не нашёл, что ответить. Тадеуш досадно цокнул.

— Лучше бы учился с таким рвением… Святые Отцы основали первый орден много столетий назад. Семь учёных мужей, три безродных рыцаря и нищий монах. Они открыли секреты природы и начали истреблять порождения. Твои братья готовились, чтобы стать демоноборцами.

— И я стану! — весело ответил Родя.

Но капеллан был отнюдь не весел и даже не зол. На него нашла неожиданная печаль.

— Половина из них умрут неофитами… Остальные — в первый год службы. Может один, или двое, встретят следующий десяток. Видишь речку?

Капеллан кивнул в сторону. Река дребезжала об острые камни, накатами уходя по склонам долины. Свет переливался в её неспешном течении, обнажая девственно чистые камни на дне. Ни рыб, ни растений. Вода была мёртвой.

— Заметил? — Тадеуш перевёл взгляд вдаль, в синеющие расщелины гор. — Её называют Безмолвной за мёртвые воды. Эта дорога ведёт на Заставу Гордия. Никто не видел исток реки, но он где-то там, в горах. Вы молодняк. В деревнях орден давно истребил чудовищ. Вы росли без страха перед порождениями, и все, как бараны, рвётесь в рыцари. Но там, — он снова кивнул на расщелины, — там иная жизнь. Поверь, люди часто врут, матери в том числе. Не губи себя ради небылиц.

— А я не боюсь, — ответил Родерик, стукнув ногами об мула.

— Не боишься смерти?

— Не-а, — бравировал мальчик. Чуть умолк, задумавшись, и сказал: — Маменьку забрал мороз. Не демон, не чудовище. Просто мороз.

Тадеуш хмыкнул. Без разговора они проехали холм. Сверчки прыгали по траве, пчёлы жужжали среди золотисто-алого покрывала из одуванчиков и тюльпанов. За следующим холмом показалась крепость. На таком расстоянии она походила скорее на продолжение гор.

— Вижу, тебя не переубедить, — прервал тишину Тадеуш.

— Не-а, — ответил Родя. — Мастер Филарет сделает меня оруженосцем, и я стану рыбой!

— К слову, о Филарете. Мы, Родя, орден Святого Воложбы. Познаём науку, ищем промысел в механизмах природы. Мы монахи и архонты. Откуда среди нас рыцарь?

Мальчик не ответил.

— Какой первый завет Отцов? — задал следующий вопрос Тадеуш.

Его Родерик знал с детства:

— Нет бога на земле…

— И всякий идол есть отражение твари в материи, — продолжил капеллан. — Это первый. А второй?

— Не сотвори себе кумира и никакого изображения. Не служи им и не поклоняйся.

— Всё-таки в голове что-то есть. Мы все живём по этим законам. Но Филарет плевал на них.

Мальчик опешил.

— Он язычник? — шёпотом спросил Родя.

— Поклоняется идолам. Он не по своей воле стал братом ордена.

— Может, он как вы, экзорцист?

— Наивное дитя! Какие обеты дают рыцари? Раз метишь в их ряды, пора бы знать.

— Защищать завет Отцов.

— Вот именно, — пригрозил пальцем в небо Тадеуш. — А экзорцисты служат демонам.

— Вы тоже? — приподнял брови Родерик.

Тадеуш едва кивнул.

— Я предал заветы, чтобы бороться с тем, что им противно. Неважно, какой путь в служении добру изберёшь — всегда придётся чем-то пожертвовать.

— Но ведь нет никого выше завета…

— Это так.

— Тогда для чего? Ну… нет же никого главнее Отцов. Зачем их предавать?

Родерику не хватало слов, чтобы выразить вопрос, застрявший на языке. Тадеуш лишь огляделся на бескрайний простор и вдохнул полной грудью.

— Попробуй тоже, — посоветовал он.

Родерик недоверчиво посмотрел на еретика, но последовал его примеру. Он повернулся, перекинув одну ногу через мула, и перед взором предстала долина, охваченная неприступным спокойствием. Щебетания птиц сливались с ровным журчанием реки. Лёгкий ветерок проносился над цветочным одеялом, покрывшим мокрую землю, точно лисёнок кружился среди одуванчиков, срывал пушинки, щекотил лицо мальчика, будто бы дразня за хмурость. Грудь наполнил аромат тысяч цветов, что росли в долине, а в глаза ударило солнце, плывшее над шапками гор.

— Чувствуешь великолепие мира? — начал Тадеуш.

Но Родерик не понимал наставника. Он с упрёком выпалил:

— Это просто одуванчики!

— Это и есть завет, — покачал головой капеллан.

— Ради одуванчиков можно предать Отцов?

Тадеуш с усмешкой посмотрел на обозлённое лицо подопечного.

— Ради одуванчиков, ради мирного неба и глупых мальчишек, которые ничего из этого не ценят, — и потеребил Родерика за волосы. Лохматые кудри перепутались и упали на глаза мальчика.

Родерик закричал, лишённый зрения. Он схватил руку капеллана в попытке остановить, но большие, мозолистые пальцы продолжали лохматить вьющийся волос.

— Ну хватит! — уже взмолился мальчик, когда капеллан отвернулся, громко смеясь.

— Ладно-ладно, — ударил поводьями Тадеуш. — Уже подъезжаем.

— Вот вы гнуситесь на мастера Филарета, — продолжал Родерик. — А сами отступничаете!

Капеллан обернулся. Он ткнул пальцем в безжизненную реку, протекавшую мимо, и сказал:

— Видишь эту мёртвую воду? Не будь её, никакой крепости не было бы. Она не солёная, не горькая. В ней нет рыб, но нет и заразы. Эта река мертва, чтобы живые пили из неё. Negatia negatie tolletiao ducet15[15]. Это формула магии, основа праздного искусства, Родя. Любая служба требует жертв.

— А чем пожертвовал мастер Филарет? — взвинтился мальчик, готовый уже вот-вот снова возразить, но осёкся.

Что-то в Тадеуше переменилось, едва различимо, и мальчик остро почувствовал эту перемену. Изменилась осанка, положение рук — Родерик научился подмечать подобное ещё с тех времён, когда воровал на улицах Анны. Спокойное лицо капеллана напряглось, словно сдерживало тяжёлые думы. Казалось, прямо сейчас в нём борются две противоположные мысли.

— Просто пообещай кое-что, — с неожиданной нежностью начал он. — Я тоже был сиротой и знаю, как тяжело расставаться с грёзами. Но пообещай… идти своей дорогой. Даже если всё удастся, и ты станешь оруженосцем, иди своим путём. Не живи чужими сказками. А главное — не стань как Филарет.

— Хорошо, — смиренно ответил Родя, — даю честное рыцарское!

Тадеуш кивнул. Мул хрипло заревел: они поравнялись с линией разношёрстных караванов. Впереди, за мощёным мостиком, сновали люди мимо квадратного барбакана. Низкая и толстая крепостная стена волнами лежала на холмах. Ров огибал её, присыпанный зелёной шерстью, и просёлок тянулся вдоль к казацким куреням.

— Мастер, что это? — спросил удивлённый Родерик.

Повозки были полны овса, пшеницы, засоленной рыбы. В крошечных деревянных клеточках сидели куры, а в тележках с высоким бортом везли свиней и коров. В некоторых очень искусных, обитых металлом экипажах ехали богатые ткани, золотые украшения и дорогая керамика.

— Дарения князю.

— Ого! — обвёл он глазами очередь. — Ему всегда так?

— Как правило, хватает податей. Но сегодня князь женится. Знаешь, кто невеста?

Мальчик задумался, а затем недоумённо проговорил:

— Та девочка с башни?

— А ты догадлив!

Родерик улыбнулся и гордо выпрямил спину.

— Да что там думать? — ответил он, не подавая виду. — У нас только одна княжка есть. Он же притопал не на Йохане жениться!

— Что за Йохана?

— Повариха.

— Рыжая, что ли?

— Наверное, не знаю, — пожал плечами Родя. — Старшие постоянно о ней галушат.

— Скоро и сам начнёшь.

Мальчик отмахнулся.

— Никого ниже принцессы даже не поцелую!

Тадеуш откровенно и раскатисто рассмеялся.

— Аппетитов тебе не занимать, юноша. Но принцесса у нас тоже одна. И уже занята.

— Да ну! В крепости принцессы есть?

— Ещё не догадался? Та девочка с башни не княжка, а принцесса фон Фольсбург.

— Тю! — скрутил губы трубочкой Родя. — Она же больная.

— Потише!

— Да правда же. А то чего её в башне заперли? Наверное, бешеная и проказная.

— Говори тише. Услышат — придётся тебя пороть. Чтоб молчал как рыба, понял? Ты идёшь к Филарету и уж при нём таких глупостей не произноси, не то он тебя пополам разрубит. Мы на месте!

Мул уже подвёз их к стенам. Дорогу тут замостили булыжником. На двух башнях стоял караул, на въезде досматривали путников. Мастер Тадеуш повёл мула мимо очереди прямиком к широко распахнутым воротам, где дежурили солдаты в серых мундирах, со сбитыми набекрень фуражками. Главный — сержант, чей мушкет бездельно висел на стене — узнал Тадеуша и кивнул, пригласив внутрь.

Они проехали в сторожку под низким косяком арки. В темноте барбакана пятеро солдат разбирали тележку: вскрывали мешки с крупами, смотрели языки и зубы у скотины. Ещё двое заново собирали проверенные ящики. В углу, куда выстроились люди, монах клира щупал людей на гниль.

— О, капеллан, — узнал их караульный, высокий краснолицый солдат со щетиной, — как там парни?

— Как всегда, Петрик, — спешился Тадеуш, взяв мула за повод. — Только жрут, непрерывно галдят и испражняются.

— Ну это ясно. Хотя б девок не портят.

— Уж это недалеко! — махнул рукой капеллан.

Родерик последовал за Тадеушем и тоже слез. Увидев его, солдат засмеялся:

— И ты тут, Родька? Небось расплакался и домой пошёл?

— Сам расплакался, дурак пьяный! — тыкнул пальцем Родерик. — Сапоги новые надел, а побриться забыл!

— Да не бухти, — потрепал его солдат по волосам.

Мальчик в обиде замахал кулаками.

— Да что вы все пристали к моим волосам! — закричал он, но Петрик вытянул длиннющую руку так, чтобы Родя даже не доставал.

— Ты давай заканчивай со своими привычками. Добрый монах не метелит прихожан, — и второй рукой щёлкнул ему по лбу.

Родерик запетлял назад. Он схватился за лоб, где теперь выскочила шишка, натирая больное место.

— Вот стану рыцарем и как щёлкну тебя гардой по носу, — не унимался Родя, пока сзади по голове не прилетел шлепок.

— У тебя мало времени, — сурово смотрел Тадеуш. — Петрик, не видел брата Филарета?

— Того жуткого мужика? Вернулся с Заставы и сразу в оружейку. За ней рощица, он обычно в беседке сидит.

— Ты всё слышал, Родерик.

Мальчик выпрямился в струнку, показал язык Петрику и побежал через ворота в крепость.

Глава 3

Когда Родерик прибежал в оружейку, только двое казаков скучали за игрой в кости. Их мало занимал какой-то крепостной мальчишка, так что и вопросов они особо не задали. Остальные пировали за здравие Великого князя, и отовсюду доносился перестук деревянных кружек, запах пшеничного пива и солдатская брань.

Раньше оружейка была храмом, и гобелены, висевшие на стенах, стыдливо прикрывали лики богов. Колонны изображали деревья, окна — дубовые дупла. Пройдя в широкие каменные ворота, поросшие лишайником, и ещё шагов десять после них, Родерик оказался в рощице. Она будто бы стояла отдельно от остальной крепости. Казалась потусторонней, инородной. Затхлость дышала в деревьях, дощечках, когда-то бывших аккуратными тропинками к алтарям. С пышных ветвей свисали верёвочки с сухими фруктами, черепами кур и собак. Идолы утопали в толще рыхлой земли. Рощица была древней, и не снесли её по одной причине — страх. Суеверный страх перед божеством, что тут обитало или обитает по сей день. И всякий раз, когда случалось ненастие, люди несли сюда жертвы, чтобы задобрить его.

Но Родерик старался не думать об этом. Он шёл, едва отличая в траве заросшую дорожку, пока не оказался перед еловой беседкой. Она была огромна и напоминала развалины старого дома. Доски сгнили, потрескались, а с кровли спускалась густая лоза, закрывая помещение. Родерик оттянул цветочную шторку, запахло лавандой и ландышем, а из глубины беседки — чем-то кислым, палёным, как от долго горевшей падали.

Среди прораставших сквозь пол цветов на табуретке сидел рыцарь. Телом он был могуч, а от испещрённого шрамами лица мурашки бегали по спине. В светлых грязных волосах виднелась лёгкая проседь. Синие глаза не моргали, будто глядели на десятки и сотни смертей. Рыцарь выпрямился и направил взгляд на мальчика.

— Ты кто? — раздался низкий голос.

Невольно Родерик съёжился, захотелось убежать. Было что-то странное в беседке — во всей рощице. Ветер не дул, птицы не пели. Нехорошее предчувствие преследовало его. За полуразваленным заборчиком беседки сгустилась темнота. Каждый угол обрамляла тень, из которой вырывалось нечто скверное. И даже свет, проникавший сквозь кровлю, тускнел под гнётом тёмной массы. В голову пришли слова капеллана. Мальчик стиснул зубы и заводил глазами, пытаясь унять страх. Он видел стопки мечей, грязные тряпки, следы крови и масла на полу, но тут в глаза бросилось яркое пятнышко под ногами рыцаря. Прямо у его ступни росла одинокая чахлая фиалка. Пожухлые на кончиках лепестки были насыщенного пурпурного окраса. Она гордо возвышалась из-за стыков досок, хоть тонкий стеблёк и склонился от тяжести бутона.

— Родерик, — промолвил мальчик, собравшись с мыслями.

Рыцарь снова сгорбился, продолжив начищать полуторный меч.

— Что тебе надобно… Родерик? — спросил он.

— В-вы — мастер Филарет?

— Так теперь называют, — кивнул мужчина.

— А я послушник в приюте. Хочу служить вам, мастер.

Филарет не ответил: из угла донёсся ещё один голос. Более высокий и вкрадчивый:

— Ох, как замечательно!

Родерик вздрогнул. Готовый встретить демона, он увидел, как из тени виноградников вышел моложавый опрятный мужчина. В отличие от Филарета был он приятной наружности, гладко выбрит и приветлив. Его светлые кудри укладывались в элегантную стрижку, на носу лежали очки. Изысканный серый камзол подчёркивал красоту незнакомца, а брюки, пошитые по фигуре, и пара башмаков с серебряными застёжками выдавали в нём человека не только богатого, но и благородного. Мужчина прищурился, глядя на Родерика.

— Наслышан об обычаях ордена, — начал незнакомец. — Смею предположить, вы посвящаетесь в рыцари, юноша?

— Вы правы, ваша милость, — поспешил ответить мальчик.

Родя волновался: перед ним стоял барин, не меньше. Всё — и манеры, и говор — выдавали в нём высокую особу.

— Родерик, я понимаю, — протянул руку загадочный человек.

Он дружески сжал его ладонь, соблюдая приличие и требуя того от Родерика. Мальчик стоял в замешательстве.

— А меня зовут Георгий Свиридов. Надеюсь, увижу тебя на церемонии, молодой рыцарь. Ну-с, не буду мешать, — самую малость наклонился барин, коснувшись пальцами бортика своей шляпы. — Откланяюсь! Подумайте, сир Филарет. Прощайте! — и вышел в рощицу, насвистывая мелодию.

Филарет недолго смотрел ему вслед, а когда он исчез за деревьями, заговорил суровее прежнего:

— А тебя кто прислал?

— Никто, — ответил Родерик, — я сам.

— Вот сам и уходи. За мной не нужно убирать горшок.

— Я пришёл не горшки убирать, — в сердцах воскликнул мальчик, но в последний момент прикусил язык. — Прошу прощения, сир…

Невозмутимо рыцарь отложил влажную, испачканную в крови и грязи тряпочку, и достал точило. Филарет ни на миг не отрывался от работы, словно бы и вовсе ни с кем не говорил.

— Не дерзи, малёк, — коротко предупредил он. — Зачем явился?

— Я сын рыцаря, как вы, мастер. Возьмёте ме…

— Нет, — перебил Филарет. — Уходи.

— Н-но… прошу!..

— Нет значит нет.

На последнем слове рыцарь провёл точилом по лезвию. Несколько искорок со щелчком бросились от кромки и чёрными пятнышками осели на лепестках фиалки, тянувшейся из гнилой доски.

— Пожалуйста, сир, умоляю! Вы не можете просто отказать!

— Могу. И отказываю, — и ещё пара чёрных пятнышек распустились на фиолетовом бутоне.

— Почему? Вам сложно меня обучить?

— Нет.

— Тогда почему? — сорвался на крик Родерик, на глазах заблестели слёзы.

Рыцарь отложил в сумку заточенный и начищенный до блеска меч. Его беспристрастный взгляд смерил мальчика, точно базарную лошадь, а затем кольчуга зазвенела, захрустели кости. Филарет не спеша поднялся во весь свой немалый рост. Его фигура нависла над Родериком. Он заговорил. Медленно.

— Ты не знаешь, о чём просишь.

— Знаю! — ответил мальчик.

Родерик встретился глазами с рыцарем. Он всеми силами пытался не отвести взгляд.

— Я хочу, чтобы вы меня учили!

— Учил чему? — лицо Филарета скривилось. — Убивать людей? Ты хоть запах крови нюхал, щенок?

Рыцарь ткнул его в плечо. Мальчик попятился.

— Чего молчишь? Ты просто глупый ребёнок, иди прочь.

— Я хоть пить кровь начну — только возьмите.

— Нет, — закончил Филарет. — Ты даже не умеешь слушать, учить тебя нельзя.

Родерик застыл, в бессильной злости сжимая кулаки. Его выводило из себя беспомощное положение и надменность старого ворчливого рыцаря. Однако больше всего злило, что Филарет мог быть прав. «Может, я не рыцарь? Может, матушка врала?» — думал он.

Тем временем Филарет уже собрал мечи в глубокую кожаную сумку. Он выходил из беседки. Доски скрипели под его ногами. Сумка позвякивала, ударяясь о спину. Сквозь кроны лип и лозу винограда пробились красные лучи, обозначая приближающуюся вечерню. А тени, что сначала играли формами на полу, слились в одно тёмное пятно.

— Постой! Ты! — закричал Родерик, тыча пальцем. — Будем драться. Моя возьмёт — берёшь в оруженосцы, твоя… Да что угодно! Хоть убей!

Филарет повернулся. На лице проскользнуло раздражение. Он нахмурил лоб, зажав пальцами переносицу, и процедил:

— Какой же ты дурак… Я дам тебе ровно один урок.

Сумка съехала по руке и взметнулась в воздух, с грохотом рухнув перед ногами Родерика.

— Выбирай оружие, — сказал рыцарь.

Не думая, Родерик схватил тот меч, что недавно заточил Филарет. Он был тяжеловат. Слишком длинный для мальчишки. Ладони сжались вокруг рукояти. Остриё наклонилось в сторону Филарета. Тот смотрел прямо. Безучастно. Старый вояка не шевелил ни единой мышцей тела.