Гостиница между мирами

Глава 2

Дом, который не любит порядок

Я проснулась оттого, что кто-то хлопнул дверью. Не закрыл, а именно хлопнул — с тем особенным чувством, с каким хлопают люди, которым очень хочется оставить за собой последнее слово, а слов уже не осталось.

Несколько секунд я лежала, не открывая глаз. Сознание возвращалось кусками, и каждый следующий нравился мне меньше предыдущего. Тяжёлое одеяло. Слишком мягкий матрас. Запах старого дерева и яблок, от которого внутри что-то неприятно дрогнуло. И только потом — Роман, дождь, незнакомая гостиница, моё имя в книге регистрации и синее пламя над дверью первого номера.

Я открыла глаза. Высокий потолок с потрескавшейся лепниной, выцветшие обои в мелкий цветок, шкаф, которому на вид было лет сто, и тяжёлые шторы винного цвета из плотного льна, выгоревшие на складках до светлых полос. Не шёлк и не бархат, которыми дорогие отели любят прикрывать отсутствие вкуса, а нормальная добротная ткань, выбранная человеком, который рассчитывал пользоваться ею долго.

Первой мыслью было: неплохой материал. Второй: Вера, у тебя серьёзные проблемы.

Я резко села. Голова не закружилась, грудь не болела. Вчерашняя слабость исчезла без следа, а вместе с ней пропала и привычная тяжесть между лопатками, с которой я просыпалась последние года два. Я несколько раз глубоко вдохнула, прислушиваясь к себе. Воздуха хватало, сердце билось ровно, и даже шея, которая обычно по утрам напоминала, что пора сменить подушку, молчала.

— Отлично, — сказала я вслух. — Умереть от нервов пока отменяется.

Голос звучал нормально. Никаких галлюцинаций — если не считать комнаты и двух лун, которые я увидела, отдёрнув штору.

За окном лежал город. Серые черепичные крыши спускались по холму, между ними тянулись узкие улицы, из труб поднимался дым, вдали темнела башня с часами. Ни высоток, ни машин, ни рекламных щитов, ни привычной путаницы проводов. У стены внизу стоял пустой экипаж; оглобли терялись в серой дымке, а на мостовой никого не было. Над крышами висели две луны: одна большая, бледная, почти прозрачная на утреннем небе, другая меньше и заметно темнее.

Я задёрнула штору. Постояла. Открыла снова. Луны остались на месте.

Паническая атака, нервный срыв, похищение, наркотики, кома — мозг услужливо перебирал варианты, но два небесных тела плохо помещались в каждый из них.

На стене напротив кровати висел портрет пожилой женщины в высоком кресле, с обеими руками на трости. Серебристые волосы собраны на затылке, платье тёмное, почти строгое, а лицо из тех, которые трудно назвать красивыми или некрасивыми, потому что сначала замечаешь не черты, а характер. Художнику каким-то образом удалось написать её так, будто она не позировала, а терпеливо ждала, когда человек напротив перестанет заниматься ерундой. На потемневшей табличке под рамой было написано: «Агата Морвейн. Основательница».

— Доброе утро, Агата, — сказала я. — Надеюсь, у вас есть администратор.

Портрет не ответил. Уже плюс.

Возле кровати стояли таз, кувшин с водой, чистое полотенце и аккуратная стопка одежды. Моя вчерашняя блузка и юбка лежали там же — чистые, сухие, без единого пятна от дождя. Вот это мне понравилось меньше всего. Кто-то меня переодевал. Я огляделась так, будто виновник мог прятаться в шкафу.

— Есть кто-нибудь?

За дверью сразу постучали.

— Госпожа? Вы проснулись?

В комнату заглянула девушка примерно моего роста, с гладко убранными волосами и таким настороженным лицом, будто это у неё были основания меня опасаться. Простое тёмное платье, белый передник. Всё это настолько естественно смотрелось на фоне старой комнаты, что первым желанием было спросить, где тут снимают исторический сериал.

— Как вы себя чувствуете?

— Зависит от ответа на следующий вопрос. Где я?

Пауза была совсем короткой, но я её заметила.

— В гостинице. В первой комнате.

— Номер я прочитать могу. Где находится гостиница?

Она посмотрела на меня внимательно, будто прикидывала, насколько сильно я ударилась головой.

— В Морвеле.

— Это город? А страна?

— Эдмар.

— Россия? Земля?

— Госпожа, я не понимаю.

Я отдёрнула штору до конца.

— Тогда начнём с простого. Почему у вас две луны?

Девушка посмотрела в окно, потом на меня, и впервые я увидела на её лице настоящее удивление.

— А сколько должно быть?

Почему-то именно этот ответ оказался хуже любого другого.

— В моём мире одна, — сказала я и сама услышала, как безумно это прозвучало.

Девушка медленно опустилась на край кресла, сцепив пальцы на переднике.

— Вы помните, как вас зовут?

— Вера Лаврова.

Она чуть вздрогнула.

— Что?

— Ничего. В книге написано именно так.

Значит, мне не приснилось. Мокрые чернила, «прибытие», «комната один».

— Вас как зовут?

— Мира.

— Хорошо, Мира. Расскажите спокойно, что произошло вчера.

— Я правда не знаю. Гостиница… привела вас.

— Гостиница. Здание.

Мира посмотрела на стену.

— Она.

Над нами скрипнула балка.

— У вас крыша течёт?

— Нет. Просто здесь проще думать о ней как о живой.

Будто в подтверждение, дверца шкафа медленно открылась сама. Внутри висели два платья и никого не было. Я подошла и закрыла дверцу.

— Сквозняк.

Окно было закрыто. Мира ничего не сказала, но посмотрела на меня так, как смотрят на человека, которому уже много раз объясняли про сквозняк, а потом сквозняк начал переставлять мебель.

— Бывает и мебель, — сказала она, и уголок её рта дрогнул.

Вода в кувшине оказалась ледяной.

— Горячая вода здесь вообще существует?

В стене за умывальником что-то металлически стукнуло.

— Николас, — сказала Мира.

— Кто такой Николас?

Стукнуло дважды.

— Отопление. То есть человек. — Она ответила слишком быстро. — Он… не совсем в трубе.

Я снова опустила пальцы в кувшин. Вода была тёплой. Я отдёрнула руку, а Мира тихо сказала в сторону стены:

— Спасибо, Николас.

Короткий стук в ответ. Я помолчала секунд десять.

— Допустим.

Это «допустим» грозило стать опасно универсальным.

* * *

Через пятнадцать минут я была умыта, одета и значительно злее, что всегда помогало мне думать. Мира вывела меня в коридор, и первым, что я увидела, был вчерашний синий огонь над моей дверью. Он горел в маленьком бронзовом подсвечнике совершенно неподвижно, хотя по коридору тянуло прохладой.

— Над занятой комнатой свеча загорается сама, — сказала Мира, прежде чем я успела спросить. — Цвет зависит от того, кто внутри.

— И что означает синий?

Она помолчала слишком долго.

— Смерть.

Внутри неприятно сжалось, но я тут же вспомнила портрет.

— Агата.

— Мы думаем, да. Первая комната была её. После её смерти дверь не открывалась.

— Замок сломался?

— Нет. Дверь не открывалась.

Я начинала понимать, что уточняющие вопросы в этой гостинице иногда только ухудшают дело.

— И вчера открылась.

— Для вас.

— То есть в комнате остался след умершей хозяйки, а я его каким-то образом разбудила.

— Возможно.

— Вы очень любите это слово.

— Здесь оно безопаснее остальных.

В коридоре было девять дверей, если считать мою. Одни выглядели так, словно их красили лет двадцать назад, другие — будто ещё Агата лично запретила к ним прикасаться. Над каждой висел такой же подсвечник, но горел только мой. В конце коридора была дверь с цифрой семь: тёмное дерево, старая латунная ручка, тонкие царапины у замка. Ничего особенного, но Мира рядом со мной заметно напряглась.

Ручка не поворачивалась.

— Она всегда закрыта, — сказала Мира. — И пусть остаётся.

— Замок?

— Не обычный.

— Конечно. Это моя гостиница?

Мира посмотрела на меня странно, почти с жалостью.

— Да.

— Тогда очень скоро я разберусь, что в ней происходит.

Я отвернулась от двери, и краем глаза мне показалось, что в тёмном подсвечнике над седьмым номером на мгновение вспыхнула тонкая золотая искра. Когда я посмотрела прямо, подсвечник был пуст. Отблеск, решила я. Из окна на лестнице.

* * *

На первом этаже меня ждало то, что Мира назвала персоналом, а я мысленно назвала будущей причиной нервного срыва.

Игнат оказался огромным рыжим мужчиной с руками человека, который может одной ладонью поднять кастрюлю на целый ресторан. Он стоял у двери кухни и смотрел на меня так, будто заранее подозревал, что я собираюсь менять меню.

— Повар, — представила Мира.

— Иногда чиню, — добавил Игнат. — Всё, чего Николас не хочет.

Из стены тут же донёсся металлический удар, и Игнат закатил глаза:

— Я тоже рад тебя слышать.

Потом были близнецы. Одинаковые чёрные волосы, одинаковые серые глаза, высокие воротники рубашек и одинаковые ухмылки. Один подпирал плечом стойку, второй сидел прямо на перилах левой лестницы, отчего я мгновенно представила сломанный позвоночник и судебный иск.

— Тим.

— Дин.

— Или наоборот.

— Слезьте, — сказала я тому, кто сидел.

— Она мне нравится, — сообщил один.

— Рано, — ответил второй, и сидевший спрыгнул на пол неожиданно легко, почти беззвучно. — Мы портье.

— Лучшие.

— Единственные, поэтому автоматически лучшие.

— Достаточно, — сказала Мира, и оба замолчали одновременно. Я посмотрела на неё с уважением.

Лея, молодая светловолосая женщина с длинной косой и спокойным лицом, держала за руки двоих детей — серьёзного мальчика Леона и девочку Адель, которая улыбнулась мне так осторожно, будто не была уверена, что ей можно.

— Они помогают мне с бельём, — сказала Лея.

— Дети работают? А школа?

Все трое почему-то замерли.

— Здесь иначе, — ответила за них Мира. Ответ мне не понравился, но список вопросов уже вышел за разумные пределы.

Последним стоял мужчина лет сорока в тёмной одежде.

— Гаррет. Ночная смена.

Он протянул руку. Ладонь была не прохладной, а по-настоящему холодной, как металлическая ручка зимой. Я чуть не отдёрнула пальцы, но удержалась, и Гаррет отпустил первым.

— На улице холодно, — сказал он.

День за окном был солнечный. Я не стала спорить.

— А Николас?

Игнат ткнул пальцем в пол:

— Подвал.

— Он не любит людей, — сказал Тим.

— И разговоры.

— И свет.

— И вообще почти всё.

Труба ответила тремя короткими ударами, и близнецы замолчали.

— Даже спрашивать не буду, — сказала я Мире.

— Это разумно.

* * *

Через полчаса я потребовала бухгалтерию, и вот тут люди испугались по-настоящему. Призраки, две луны и разговаривающие трубы могли подождать. Деньги — нет.

В маленькой комнате за стойкой на столе лежали несколько толстых книг, пачки счетов, долговые расписки и столько хаоса, что мне стало физически легче. Наконец-то проблема, которую я понимала. Расходы на муку соседствовали с ремонтом крыши, оплата свечей стояла рядом с дровами, а в некоторых местах вместо суммы было написано «много».

— Кто написал «много»?

Игнат кашлянул.

— Было много.

— Сколько?

— Уже не помню.

— А зарплата сотрудникам?

— Нам не платят, — тихо сказала Мира. — Мы живём здесь.

— А последний гость когда был?

Все переглянулись.

— Восемь месяцев назад.

— Восемь месяцев у гостиницы нет гостей?

— Один весной заходил, — сказал Игнат.

— Примерно восемь месяцев.

— Значит, правильно посчитали.

Я захлопнула книгу. В холле что-то тяжело упало.

— Ей не нравится, когда кричат, — сказала Мира, глядя на стены.

Я встала и вышла в холл, не слушая, как она растерянно зовёт меня «госпожа».

— Слушай внимательно, чем бы ты ни была. Восемь месяцев без гостей, бухгалтерия ведётся словом «много», сотрудники не получают денег, а отоплением заведует человек из трубы. Если ты хочешь развалиться и окончательно остаться без постояльцев, это твоё дело. Но пока я здесь, всё будет работать нормально.

Дверь в коридор с грохотом захлопнулась, а сверху мне на плечо посыпалась пыль. Близнецы уже не скрывались. Игнат фыркнул. Я медленно стряхнула с блузки серый налёт.

— Хорошо, — сказала я стенам. — Война так война.

И почему-то впервые за утро мне стало почти весело.

* * *

Рейнар Вельт появился после обеда. Я поняла, кто это, ещё до того, как Мира назвала имя, потому что люди редко входят в гостиницу с лицом человека, который уже мысленно составляет акт о её закрытии.

Высокий, темноволосый, в длинном чёрном пальто с серебряной застёжкой у горла. Резкое лицо, спокойный и очень внимательный взгляд. Не красавец в том очевидном смысле, от которого забываешь слова, а из тех мужчин, которых через пять минут почему-то начинаешь рассматривать внимательнее, чем собиралась. Он остановился посреди холла, оглядел меня, обе лестницы, стены и снова меня.

— Вера Лаврова?

Здесь впервые кто-то произнёс моё имя правильно.

— Рейнар Вельт, магическая инспекция Морвеля. Прошлой ночью здесь зафиксировано пространственное возмущение, которого в этой части города не было много лет. Мне нужно осмотреть здание.

— Конечно, — сказала я. — Сегодня вы пока самый нормальный пункт программы.

— Боюсь, это ненадолго.

Ответ мне почти понравился.

Он повернулся к Мире:

— Седьмая?

— Не открывалась. Но загорелась первая.

Рейнар не изменился в лице. Просто перестал выглядеть скучающим.

Синее пламя он изучал долго. Сначала смотрел, потом достал из внутреннего кармана тонкую металлическую пластину с выгравированными знаками и провёл ею под огнём. По металлу пробежали бледно-фиолетовые линии.

— Я очень люблю моменты, когда специалист молча стоит у потенциально опасного объекта в моей спальне, — сказала я.

— Некротическая сигнатура. След смерти.

— Агата.

— Вероятно. Первый номер принадлежал ей, после её смерти он закрылся, теперь открылся для вас, и одновременно появилась синяя свеча. Я считаю это рабочей версией.

— Мира говорит то же самое.

— Значит, иногда мы с Мирой способны соглашаться.

Потом он протянул руку ладонью вверх.

— Запястье.

— Простите?

— Мне нужно вас проверить.

— На что?

— На смерть.

— Удивительно, как быстро вы перестали быть нормальным пунктом программы, — сказала я и протянула руку.

Он даже не улыбнулся. Пальцы у него оказались тёплыми. Несколько секунд он считал пульс, потом провёл большим пальцем по внутренней стороне запястья, и на коже вспыхнула тонкая золотистая линия.

— Контур существует. Вы материальны, сердце работает, структура стабильна.

— То есть я жива.

Он задержал взгляд на моей руке на секунду дольше, чем требовалось.

— По доступным показателям — да. Я вижу устойчивый жизненный отклик. Но здесь сильный фон: прибор различает состояние сейчас, а не объясняет, что с вами произошло до появления в доме.

Простая фраза. Я не поняла, почему от неё стало так легко.

У седьмой двери Рейнар изменился сильнее, чем у синей свечи: плечи стали жёстче, а рука дольше обычного задержалась у внутреннего кармана, прежде чем достать другой прибор, тонкий кристалл в металлической оправе. Кристалл вспыхнул фиолетовым.

— Переходная магия. Здесь много старых следов.

— Портал?

Он быстро посмотрел на меня.

— Откуда вы знаете слово?

— У нас есть фантастика. Литература про вещи, которых не бывает. — Я покосилась на окно с двумя лунами. — Раньше определение казалось мне проще.

— Дверь закрыта, — сказал он тише, чем прежде. — И всё же с ней связаны старые переходы. Я пытаюсь понять что.

— Вы здесь бывали раньше.

— Достаточно часто. Не пытайтесь открыть седьмую самостоятельно.

— Вы серьёзно запрещаете мне открывать дверь в собственной гостинице? Мы знакомы десять минут.

— Именно поэтому я пока надеюсь, что вы послушаете.

Вот тогда он почти улыбнулся.

* * *

Я пошла проводить его, потому что собиралась наконец выйти наружу и хотя бы посмотреть на город. У входа Мира побледнела так, что я начала подозревать: это её обычное выражение лица.

— Вы ещё не выходили? — спросил Рейнар. — Тогда пойдёмте.

Он открыл дверь, и я замерла. Вчера вход смотрел прямо на улицу — я помнила это совершенно точно. Теперь от крыльца тянулась дорожка между старыми яблонями, в конце стояла железная калитка, а за ней начиналась улица, пустая, серая, в лёгком тумане.

— Здесь был сад?

— Всегда, — сказал Рейнар.

— Вчера не было. Была улица прямо за ступеньками.

Он посмотрел на Миру, и Мира опустила глаза.

— Пространство вокруг гостиницы иногда меняется.

— «Иногда» здесь тоже очень полезное слово.

Земля была влажной, трава блестела, пахло мокрыми листьями. Сад оказался больше, чем можно ожидать от здания в центре города: несколько старых деревьев, заросшая клумба, каменная скамья, хозяйственная постройка у дальней стены. После комнат, которые сами выбирают жильцов, и мужчины, который проверяет тебя на смерть, обычное мокрое дерево казалось почти роскошью.

— Что там дальше? — спросила я у калитки.

— Восточная улица. Сейчас довольно людно.

Я посмотрела сквозь прутья. Пустая мостовая, тёмные дома, туман, сгущавшийся шагах в двадцати. Ни души.

— Где люди?

Рейнар остановился.

— Перед аптекой стоят трое. Женщина с мальчиком. Через дорогу едет экипаж.

Я увидела только серый фасад без вывески и не услышала даже стука колёс.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

По его лицу было видно, что не шутит. Я потянулась к калитке, но он остановил меня:

— Подождите. Я хочу сначала проверить границу.

И вышел за калитку. Не растворился, не вспыхнул — просто сделал шаг, и там никого не оказалось.

— Рейнар? Рейнар!

Через секунду он шагнул обратно и появился прямо передо мной.

— Вы кричали?

— Вас там не было.

— Я стоял в двух шагах.

Он вышел снова. Я смотрела на пустую улицу, пока его рука не возникла из ниоткуда, пересекая линию между столбами калитки.

— Попробуйте вы, — сказал он.

Я взялась за холодный металл и шагнула — и оказалась там же, в саду. Шагнула снова. Быстрее. С другой стороны. Я не чувствовала ни удара, ни сопротивления, ни стены. Просто в мире не было момента, когда моя нога оказывалась снаружи.

Рейнар провёл кристаллом вдоль калитки, и тот засветился мягким золотом.

— Связь между вами и домом.

— Она меня не выпускает.

Мира стояла на крыльце, и по её лицу я поняла, что именно этого она и боялась.

— Возможно, — сказал Рейнар. — Дом признал вас очень быстро: первая комната открылась, граница реагирует именно на вас. Правил этой связи я пока не знаю. То, что вы не видите людей, может быть частью того же эффекта. Пока гостиница не завершила ваше включение в свою структуру, вы можете воспринимать город искажённо.

— «Не завершила». И когда завершит?

— Не знаю.

— Что ей для этого нужно?

— Не знаю.

— Сколько это длится?

— Вера.

— Не знаете.

Я закрыла калитку. Это оказалось легче, чем продолжать смотреть на пустую улицу.

— Значит, меня сюда зачем-то притащили, поселили в комнате мёртвой хозяйки и не выпускают, пока не закончат неизвестно что.

— Я бы так не формулировал.

— А я бы именно так.

Дом за нашими спинами тихо заскрипел.

— Я тебя слышу, — сказала я, не оборачиваясь, и скрип прекратился.

— Вы всегда разговариваете со зданиями? — спросил Рейнар.

— Только когда они начинают первыми.

— Не пытайтесь сегодня снова пересечь границу. Мы не знаем, что будет, если она начнёт сопротивляться сильнее.

Я посмотрела на туман, на окна, на синий огонёк, едва заметный за стеклом второго этажа, и вдруг вспомнила пустую графу в книге регистрации. «Отъезд». Я прогнала эту мысль.

— Хорошо. Значит, сначала разберёмся с гостиницей.

— Это угроза?

— План.

— Почему-то от этого не спокойнее.

У крыльца меня ждала Мира.

— Госпожа…

— Сначала кофе, — сказала я. — Потом бухгалтерия.

Из открытого окна кухни громко выругался Игнат, и я впервые за день улыбнулась.

На пороге я всё-таки оглянулась. Улица за калиткой была совершенно пустой, а Рейнар, стоявший у ограды, вдруг слегка отступил в сторону, будто пропускал кого-то, кого я не видела.

Я ничего не сказала. Мне и без того хватало невозможного. Но, закрывая за собой дверь, я уже знала, что рано или поздно найду способ пройти через этот туман. Вещи без смысла я никогда не умела оставлять в покое.

Глава 3

Дом, который переставляет стены

Я почти не спала. Не от страха — по крайней мере, так я повторяла себе каждый раз, когда открывала глаза и видела под дверью тонкую синюю полосу. Свеча над первой комнатой горела всю ночь, и теперь у неё было вполне разумное объяснение: след умершей Агаты Морвейн. Рейнар меня проверил, сердце работало, какая-то магическая структура тоже оказалась на месте, так что этот вопрос можно было временно считать закрытым. «Временно» — удобное слово. Оно позволяет сложить всё непонятное в отдельную папку и жить дальше.

Хуже была калитка. Перед сном я ещё раз подошла к окну: сад заканчивался чёрной решёткой, а за ней лежала пустая серая улица, растворявшаяся в тумане. Если бы Рейнар не рассказывал мне совершенно серьёзно о женщине с мальчиком, которых я не видела, я бы решила, что улица действительно вымерла. Но он их видел, а я нет. Он мог выйти, а я нет.

Самая логичная версия звучала так: гостиница признала меня хозяйкой, привязала к себе и по какой-то причине пока не отпускает. А раз существует «пока», значит, существует и условие, после которого это закончится. Чего именно гостинице от меня надо, я понятия не имела, но собиралась выяснить — желательно раньше, чем привыкну считать две луны нормальным явлением.

Проснулась я оттого, что где-то со всей силы хлопнули дверью.

— Если это местный будильник, сервис отвратительный, — сказала я в потолок.

В стене протяжно скрипнуло.

— И тебе доброе утро.

За окном лежал тот же чужой город, только утренний свет делал его ещё настоящим: дымили трубы, над крышами темнела колокольня, на мосту, которого я вчера не заметила, ветер шевелил обрывок ткани. Ни одного прохожего. Вчера слово «Морвель» ничего для меня не значило. Сегодня так назывался город, до улиц которого я не могла добраться.