Моя истинная любовь

—Смотри на меня, не на них.

—Ммм... — я не нашлась, что ответить, только кивнула, чувствуя, как весь мир сужается до одного человека.

Он медленно провёл большим пальцем по моей ладони, будто изучал каждую линию.

—Ты хорошо слушаешься, — в его голосе не было насмешки, только что то похожее на нежность, которую он не решался произнести вслух. Илья с Никитой начали посмеиваться, но Даня даже не повернул головы, только коротко бросил:

—Заткнитесь.

В дверях появилась всё-таки Стеша. Она застыла, увидев нас вместе, и на секунду показалось, что время остановилось. Лицо у неё стало белым как мел, а потом по щеке медленно скатилась слеза, одна, одинокая, но настолько заметная, будто кричала громче любого крика. Даня мою руку не отпустил. Нарочно. Он хотел, чтобы она это увидела. Хотел, чтобы поняла. Он медленно повернулся к ней:

—Стеша. Поговорим после уроков.

Она ничего не ответила, просто развернулась и выбежала, оставив после себя только эхо шагов и ещё более густую тишину. Звонок прозвучал так, будто стал сигналом к чему то новому. Даня, не сводя с меня глаз, шепнул:

—После уроков жди меня у ворот.

Только тогда он отпустил мою руку, но взгляд всё ещё держал меня, будто приклеился.

—Хорошо, — тихо ответила я. Четыре урока пролетели почти как один. Не потому, что было интересно, а потому, что время будто потеряло смысл. Сегодня наши А и Б учились вместе, и я сидела рядом с Даней. Наши классы не так уж часто объединяли, но в этот день каждая минута рядом ощущалась как испытание. Все смотрели, шептались, кто то тыкал пальцем, кто то криво улыбался, будто знал о нас что то, чего я сама не знала.

На перемене ко мне подошёл Никита. Он не насмехался, наоборот, на его лице было что то почти сочувственное:

—Ты влипла.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было злорадства.

—Почему? — спросила я, хотя уже начала догадываться.

Никита кивнул в сторону Дани, который разговаривал с Ильёй, но явно следил за нами краем глаза.

—Он никогда так не держал девушку за руку на глазах у всех. И Стеша точно будет мстить.

—Но они же не вместе. Они давно расстались, ещё до меня, — попыталась я успокоить и его и себя.

Никита пожал плечами, и в этом движении было столько усталости, будто он слишком часто видел подобные истории.

—Только она не понимает логику. Любовь слепая.

Звонок снова разрезал воздух.

—Удачи, новенькая, — бросил Никита и ушёл, оставив меня наедине с этим колючим, странным предчувствием.

Весь день прошёл в напряжении, оно висело в воздухе, как тучи перед грозой. После последнего урока Даня поднялся, не дожидаясь звонка, будто боялся, что кто нибудь ему помешает.

—Пошли.

Он подал мне рюкзак, словно это было само собой.

—Пошли, — согласилась я, и в этом коротком слове было больше, чем я хотела показать.

У ворот стояла Стеша. В руках у неё был букет роз, ярко алых, тяжёлых, с острыми шипами, но руки дрожали так сильно, что лепестки осыпались на асфальт, как капли крови. Было видно, что цветы предназначались Дане. Она сжимала стебли так, будто держалась за последнюю надежду. Даня остановился в паре метров от неё, и одна только эта дистанция уже говорила сама за себя:

—Стеша. Нам нужно поговорить без свидетелей, без тебя.

Стеша посмотрела на меня с такой ненавистью, что на миг мне стало страшно, не за себя, а за то, сколько боли может уместиться в одном взгляде.

—Эта шлюха стоит рядом с тобой? — выкрикнула она, и голос сорвался в хриплый крик.

Даня нахмурился, и лицо у него стало жёстким и холодным.

—Хватит.

—Я не шлюха и не собачка, как ты. И, в отличие от тебя, ни за кем не бегаю.Слова вылетели сами, резкие, как пощёчина. И я тут же пожалела о них, но было поздно.

Стеша всхлипнула, и в этом звуке было столько отчаяния, что он оказался громче любого крика.

—Тогда почему он держит тебя за руку? Я думала, ты мне подругой станешь, а ты, дрянь?!

Даня полностью повернулся к ней, закрывая меня своей тенью:

—Потому что я так хочу. И следи за своим языком.

Стеша уронила розы. Они рассыпались по асфальту, и красные лепестки смешались с серой пылью, как кровь с грязью.

—Три года... За три года ты ни разу не смотрел на меня так! — выкрикнула она и побежала к своей машине с водителем, будто пыталась убежать не от нас, а от самой себя.

—Мне даже её жаль, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается сразу от жалости и вины. Даня смотрел вслед уезжающей машине, и его челюсть была так напряжена, будто зубы вот вот треснут.

— Не жалей. Это её проблема, — отрезал он, но в голосе не было злости, только усталость. Потом он снова взял меня за руку, и его пальцы были тёплыми, почти горячими, будто он пытался согреться.

—Теперь ты довольна?

—Да. Теперь она поймёт, что ты с ней всё оборвал. Только поймёт ли? — тихо спросила я, боясь нарушить эту хрупкую тишину.

Он горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ни радости, ни облегчения.

—Она давно всё поняла. Просто не хотела замечать.

Пальцы сжались ещё крепче, будто он боялся, что, если отпустит, я исчезну.

—А ты? Ты видишь?

—Вижу, — ответила я, не отводя глаз. Его взгляд снова потемнел, но теперь совсем по другому, не от злости, а от чего то более глубокого и настоящего. Он шагнул ближе, заставляя меня поднять голову, чтобы смотреть ему прямо в глаза.

—И что ты видишь?

—Что я тебе не безразлична, — прошептала я.

Эти слова прозвучали как признание и как ключ к двери, за которой было спрятано слишком многое. Он наклонился, и его дыхание коснулось моих губ, тёплое и неровное, будто он тоже нервничал.

—Не безразлична. И никогда не была.

Свободная рука легла мне на талию, и в этом жесте было не только чувство собственности, но и обещание: я тебя держу, я не отпущу.

—Хотя я пытался, — добавил он тихо, и в этих словах было столько боли, что она отозвалась во мне эхом.

—Ну так целуй. Чего ждёшь? — прошептала я, пытаясь спрятать дрожь в голосе за дерзостью.

Он не стал тянуть. Поцелуй вышел жёстким, требовательным, полным сдержанного желания, будто он слишком долго держал себя в руках и теперь уже не мог остановиться. Пальцы впились мне в талию, но боли я не чувствовала, только эту безумную живую силу, которая связывала нас крепче любых слов.

—Наконец то, — выдохнул он между поцелуями, и в этом слове было столько облегчения, что оно согрело меня изнутри.

—Да, — прошептала я, прижимаясь ближе, словно хотела навсегда остаться частью этого момента.

Он не отпускал меня, целовал снова и снова, и весь мир за пределами этих секунд перестал существовать.

—Ты теперь моя, — его голос стал низким и хриплым, и в нём не было приказа, только обещание.

—А ты мой, — ответила я, и это прозвучало как клятва.

Он усмехнулся прямо в поцелуй:

—Согласен.

Телефон завибрировал, и этот резкий, чужой звук ворвался в наш маленький мир. Он достал его одной рукой, не прерывая поцелуя, прочитал сообщение, и лицо у него тут же стало жёстким, как камень.

—Илья пишет, — пробормотал он и сквозь зубы выругался: — Стеша всем написала. Про нас.

Челюсть снова напряглась, а в глазах вспыхнуло то самое холодное пламя, которое одновременно пугало и притягивало.

—Теперь вся школа в курсе.

—И что? Для тебя это проблема? Какая разница, кто с кем встречается? — спросила я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри всё сжималось от страха перед тем, что начнётся дальше.

Он покачал головой, и в этом движении было столько тяжести, что мне захотелось его просто обнять.

—Проблема не в этом. Проблема в том, что она не успокоится.

Он убрал руку с моей талии, но сразу же взял меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза, словно хотел убедиться, что я всё поняла.

—Она устроит цирк.

—Ну, посмотрим на этот цирк, — ответила я, стараясь вложить в слова всю свою смелость, даже если она была наполовину придумана.

Его глаза блеснули вызовом, и в них мелькнуло что то похожее на гордость.

—Посмотрим. Но я не дам ей тебя тронуть, — коротко поцеловал меня в щёку, и этот поцелуй ощущался как щит: —Пойдём внутрь.

—Пойдём, — согласилась я, чувствуя, как его пальцы крепко сомкнулись на моих, уверенно и надёжно, будто он и правда собирался меня защищать.

Хватка у него была крепкой, словно он боялся, что я растворюсь в этом шуме, в чужих взглядах, в школе, которая вдруг стала и чужой, и важной одновременно. В коридоре нас заметили Кирилл и Илья. Они заулыбались, но в их улыбках не было насмешки, только облегчение, будто они давно ждали именно этого момента.

Кирилл хлопнул в ладоши: — Наконец то!

Илья подмигнул: —Долго ты её держал, брат.

Даня бросил на него предупреждающий взгляд, короткий, как вспышка.

—Отвали.

Проходя мимо друзей, он притянул меня ближе, и этот жест говорил яснее любых слов: она со мной, не трогайте. Звенит звонок, и мы идём на урок. Классная руководительница пытается рассадить нас по разным партам, но Даня усаживает меня рядом с собой, не обращая внимания на её протесты. Во время урока он водит кончиком ручки по моей ладони медленно, будто выводит не буквы, а невидимые границы, которые пересекать позволено только ему. Каждый штрих отдаётся под кожей горячим, почти болезненным ощущением.

—Это так мило... — шепчу я, и голос звучит непривычно тихо, будто я боюсь спугнуть этот странный, колючий момент. Он пишет на моей коже "моя". Буквы выходят неровными, торопливыми, словно это признание, которое он так и не решился сказать вслух. И улыбается только одним уголком губ, без насмешки и без игры, просто с упрямой, почти отчаянной уверенностью.

На перемене Стеша действительно устраивает сцену. Она врывается в класс, как будто за ней гонится буря: глаза красные, волосы растрёпаны, дыхание сбито. Взгляд мечется по рядам, натыкается на нас, и в нём вспыхивает что то дикое и отчаянное.

—Это правда?! Ты с ним?! — её крик режет уши, резкий и горький, как битое стекло.

Я пытаюсь говорить ровно, хотя внутри всё дрожит.

—Что за сцена... Ты давно с ним не встречаешься, чтобы так себя вести.

Стеша захлёбывается от возмущения, будто мои слова её обожгли:

—Я была с ним три года! А ты кто такая, чтобы мне такое говорить?!

Даня резко встаёт между нами, как будто между нами упала стена. Он закрывает меня спиной, и в этом движении только звериная, мгновенная защита.

—Она моя. А ты давно уже прошлое, — спокойно произносит он, но в голосе звенит сталь, от которой у меня по спине пробегает холод. Я делаю шаг вперёд, не прячась за его плечом, но чувствуя его тепло за спиной.

—Ты была просто подругой. А я, его любимая девушка. Чувствуешь разницу?

Стеша сжимает кулаки так, что белеют костяшки, а во взгляде мелькает что то отчаянное, почти безумное:

—Я любила его! А он меня предал!

Даня фыркает, но в этом звуке нет ни капли веселья, только усталость и раздражение.

—Любовь? Это была привязанность. Не больше.

Он оборачивается ко мне через плечо, и в его глазах на миг появляется уязвимость, будто он сам ищет подтверждения.

—Она не знает, что такое настоящая любовь.

Я сжимаю пальцы, подбирая слова так, чтобы не звучать жестоко и не соврать.

— Это больная привязанность. Она сама себе всё придумала, а теперь уверена, что её бросили.

Стеша поднимает голову, и в её голосе звенит ненависть и бросается ко мне:

—Я ненавижу тебя! Тебя, его, вас всех! Я прибью тебя, тварь, разлучница!

Даня шагает вперёд, закрывая меня ещё плотнее, и голос у него становится низким и пугающе спокойным.

—Только попробуй к ней прикоснуться, и я тебя живьём закопаю.

Илья тихо присвистывает: — Даня, ты официально свихнулся.

Даня даже не смотрит на него, только показывает средний палец.

—Заткнись и иди к чёрту.

В этот момент дверь в класс резко распахивается, будто кто то разорвал тишину. На пороге стоит директор, лицо у него серьёзное, взгляд тяжёлый:

—Даня, в кабинет. Немедленно, — говорит он так, будто выносит приговор.

Даня вздыхает, но меня не отпускает, словно боится, что, если разомкнёт руки, весь этот хрупкий мир развалится:

—Можно с ней?

Директор переводит взгляд с нас на сцепленные руки, потом на мои дрожащие пальцы.

—Вам троим нужно ко мне в кабинет. Быстро. Устроили тут...

Даня поднимается, не выпуская моей руки, будто она для него якорь в шторме.

—Пошли, детка.

Он ведёт меня к кабинету директора, и каждый шаг отдаётся в груди тяжёлым ритмом. Стеша успевает добежать туда раньше нас, я вижу её у двери. Плечи у неё дрожат, лицо красное от слёз и унижения. В кабинете висит плотное, почти осязаемое напряжение. Стеша смотрит на нас так зло, будто хочет прожечь дыру прямо между нами. Директор сидит за столом, перед ним лежит папка, но он её не открывает, только смотрит и ждёт, когда буря утихнет.

—Садитесь. Объясните, что произошло, — говорит он ровно, но в этой ровности чувствуется усталость человека, которому надоело разбирать чужие эмоции.

Даня усаживает меня на стул рядом с собой и тут же притягивает к себе, словно хочет спрятать от всех взглядов.

—Стеша думает, что я её бросил. А я говорю, что она не моя девушка и никогда ею не была. Мы просто дружили.

Стеша всхлипывает, и от этого звука становится не по себе даже мне:

—Мы целовались! Мы были вместе три года!

Даня смотрит на неё холодно, без злости, скорее с усталым непониманием.

—Целовались, потому что я позволял. И за эти три года это даже сложно назвать отношениями. То, что было между нами, точно не отношения.

Директор чуть наклоняет голову, словно взвешивает услышанное.

—Даня прав, Стеша. Вы были просто близкими друзьями.

Стеша бьёт ладонью по столу, и звук режет тишину, как выстрел.

—Но я любила его! И люблю сейчас!

Даня хмурится, и в его взгляде смешиваются раздражение и неловкость.

—Ты не любишь. Ты привыкла к моему вниманию.

Директор переводит взгляд на меня, и я чувствую, как кровь приливает к щекам.

–А вы как оказались в центре всей этой истории?

Даня крепче сжимает моё бедро, не больно, просто так, чтобы я знала, что он рядом.

—Моя девушка. И только моя, — твёрдо произносит он, и в этом "моя" нет собственничества, только обещание защитить.

Стеша ахает, будто ей не хватает воздуха:

—Даня, это же шутка! Ты не можешь такое говорить серьёзно...

Он перебивает её, не повышая голоса, но так, что каждое слово падает тяжело.

—Я абсолютно серьёзен. И мне надоело, что ты не понимаешь.

Директор вздыхает и проводит ладонью по лицу, будто пытается стереть усталость.

—Хватит. Стеша, успокойся. Даня, тебе тоже не помешало бы быть мягче.

Стеша вскакивает, и в её движениях появляется отчаянная, угловатая решимость.

—Я не успокоюсь! Я всем расскажу правду!

Она выбегает, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Я опускаю голову, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости и вины, хотя сама не понимаю, за что именно.

—Я её не понимаю... Почему у неё нет гордости? Мне не нравится всё это безумие.

Даня поворачивает моё лицо к себе и заставляет посмотреть ему в глаза. В них нет насмешки, только спокойная уверенность.

—Не обращай на неё внимания. Она просто не может принять реальность.

Директор машет рукой, словно сдаётся.

—Вы свободны. Но следите за языком. И Стеше передайте, что это её тоже касается.

Даня поднимается, забирая меня с собой, словно я часть его равновесия.

—Пойдём отсюда. Покажу тебе школу нормально.

—Хорошо, — тихо отвечаю я и сама удивляюсь, насколько спокойно звучит мой голос среди всего этого хаоса.

Он ведёт меня по коридорам, и любопытные взгляды скользят по нам, как холодные пальцы, но Даня идёт уверенно, будто весь этот шум для него просто фон.

—Вот столовая. Там едим. А это спортзал. Хотя ты и так уже знаешь. Иногда мы тут зависаем, — говорит он, и в его голосе появляется что то почти домашнее, будто он хочет вернуть мне ощущение нормальной жизни.

Он останавливается у лестницы, и в его глазах мелькает что то личное, почти секретное.

—Это моё тайное место. Покажу после уроков.

Снизу раздаётся голос Стеши, резкий и звенящий, как натянутая струна:

—Ребята! Даня встречается с новой девчонкой! И она его совратила!

Я закатываю глаза, чувствуя, как раздражение смешивается с усталостью.

—Что за смешное слово, "совратила"? Он что, маленький ребёнок? Кто вообще поверит в этот бред?

Даня усмехается, но в этой усмешке нет веселья, только горькое понимание.

—Верно. Никто не поверит.

Из за угла показываются Кирилл и Илья. Они переглядываются, будто оценивают обстановку. Кирилл делает шаг вперёд:

—Даня, Стеша разносит слухи, как чуму. Что будем делать?

Даня хватает меня за талию и притягивает к себе так, что между нами не остаётся ни капли воздуха. Его голос звучит твёрдо:

—Давай просто покажем ей, что она ничего не значит.

Он идёт к лестнице, где Стеша стоит с телефоном, вытянув руку, как оружие. В её глазах горят одновременно азарт и боль. Увидев нас, она растягивает губы в широкой, почти безумной улыбке:

—Смотрите! Вот они!

Она поднимает телефон, и экран светится, как мишень.

—Все увидят, как он тебя лапает!

Даня прижимает меня к стене рядом с ней, закрывая камеру своей широкой спиной, и голос его звучит низко, без крика, но так, что у Стеши дрожит рука.

—Хватит, Стеша. Удали это.

Я скрещиваю руки, чувствуя, как злость накатывает горячей волной.

—Пусть смотрит и завидует. Что за детский сад? Здесь в этой школе тоже встречаются и не только мы.

Стеша кусает губу, и в её глазах мелькает тень сомнения, но тут же сменяется яростью.

—Я разобью тебе лицо, и на тебя больше никто не посмотрит!

Даня усмехается её тону, но это уже совсем не похоже на насмешку, скорее на холодную усталость.

—Ты ревнивая тварь. И я повторю ещё раз, если надо, убирайся отсюда по хорошему. Иначе я сам тебе всё устрою, если тронешь её хоть пальцем.

Стеша всхлипывает, и лицо у неё искажается от унижения.

—Ты... ты унижаешь меня при всех!

Кирилл качает головой, и в его голосе слышится неожиданная мягкость.

—Ты сама себя унижаешь, Стеш. Оставь их в покое.

Я вздыхаю, стараясь не смотреть на неё, но чувствуя её боль почти как сквозняк.

—Хватит этого детского сада. Ты вроде взрослая, а ведёшь себя так, будто у тебя игрушку отняли.

Стеша всхлипывает ещё сильнее, и голос срывается.

—Я не... я не маленькая!

Даня отпускает меня и подходит к ней, наклоняясь так, что их лица оказываются на одном уровне. В его взгляде нет злости, только холодная твёрдость.

—Тогда веди себя соответственно. Или уходи.

Илья поддерживает его, спокойно и ровно:

—Да, Стеш. Ты сейчас выглядишь жалко.

Стеша обводит нас взглядом, полным боли и ненависти, задерживается на мне, будто хочет выжечь этот момент в памяти:

—Это всё из за тебя! А ты разбил мне сердце!

Она выбегает, на этот раз молча, и тишина после её ухода кажется оглушающей. Даня возвращается ко мне, и в его движениях появляется новая мягкость, будто он сбрасывает броню.

—Наконец то. Теперь спокойно покажу тебе остальное.

Кирилл и Илья облегчённо выдыхают, словно с их плеч свалился тяжёлый груз.

—Пойдём,— говорю я и сама удивляюсь, как спокойно звучат эти слова среди такого хаоса.

Даня берёт меня за руку, не крепко, но уверенно, будто знает, что я не вырвусь.

—Так, где мы остановились... А, точно. Секретное место. Теперь на крышу, только с другой стороны.

Он ведёт меня на крышу школы через запасной выход, и каждый шаг по бетонным ступеням отдаётся эхом, будто само здание к нам прислушивается. На крыше пахнет дождём и свободой. Ветер треплет волосы, а внизу мерцает город, словно пытается рассказать древнюю историю. Сюда, кроме них четверых, действительно никто не ходит. Скамейка, несколько коробок с сигаретами и вид, от которого захватывает дух. Даня обводит рукой это место, будто дарит мне целый мир.

—Вот оно. Наш уголок. Можешь курить здесь, если захочешь. И пить, — он показывает на коробки, и в голосе мелькает привычная небрежность. — Мои личные запасы.

Потом садится на скамейку и тянет меня к себе на колени так естественно, будто мы делали это тысячу раз и достаёт сигарету.

—Теперь расскажи о себе нормально. Без Стешиных истерик.

Я качаю головой, чувствуя, как слова застревают в горле от этой близости.

—Я же просила при мне не курить. И мне правда будет приятно, если ты не будешь.

Даня на секунду замирает, а потом медленно убирает сигарету обратно в карман, и в этом движении есть что то неожиданно трогательное.

—Ладно. Ради тебя. Но ты странная, девушка хулигана обычно не против табака.

Он проводит пальцем по моей щеке, и от этого прикосновения у меня перехватывает дыхание.

—Но мне нравится твоя странность. Так что говори.

Я закусываю губу, собираясь с мыслями.

—Ну я ведь не курю. Разве приятно целовать курящую девушку?

Даня усмехается и наклоняется ближе, так что я чувствую его дыхание на коже.

—Хороший аргумент. Значит, не буду, — он легко касается губами моего виска, почти невесомо, как обещание. — Так что насчёт твоей истории? И почему ты перевелась в нашу школу?

Я выдыхаю, и слова сами начинают литься потоком, будто плотина сорвалась.

— Я училась в другом городе. Мама развелась с отцом и нашла новую любовь. Я решила остаться с отцом. Мы с ним и бабушкой переехали сюда. Поэтому я и пошла в эту школу. Всё очень просто.

Даня слушает внимательно, не перебивая. Его пальцы играют с прядями моих волос, будто он запоминает их на ощупь.

—Понятно. Наверное, тяжело.

Он на мгновение замолкает, и в этой короткой паузе воздух становится гуще и тяжелее. Его взгляд скользит по моему лицу, будто он ищет в нём то, что спрятано глубже слов.

—И как тебе первые дни? Если не считать Стеши... — тихо спрашивает он, осторожно, словно боится спугнуть ответ.

Я немного сбиваюсь, подбирая слова, и вдруг понимаю, что врать совсем не хочется.

—Я скучаю по друзьям из старой школы... но здесь мне больше нравится. Потому что тут ты, — шепчу я, и щёки тут же заливает жар, а сердце колотится где то у горла.

Даня улыбается шире, но теперь в этой улыбке уже нет дерзости, только тихое, почти уязвимое удовлетворение, будто он сам не верит, что может кому то так быстро стать важным.

—Мне тоже нравится, — хрипловато говорит он. — Хотя я не думал, что так быстро понравлюсь кому то.

Он прижимает меня крепче, и я чувствую, как на миг у него замирает дыхание, будто он прислушивается к тому, как бьётся моё сердце.

—Знаешь, у тебя очень красивое имя... Миланочка, — выдыхает он, и в этом обращении слышится что то почти нежное, совсем не похожее на его обычный голос.

Я сглатываю, собираюсь с духом и выпаливаю, пока не растеряла смелость:

—Когда я увидела тебя в первый раз, ты мне очень понравился. Хотя ты и был дерзкий... Я решила всё равно остаться собой и никого не бояться.

Даня смеётся, и этот смех будто проходит вибрацией через его грудь и прямо ко мне.

—Смелая, — тянет он, качая головой. — Это мне и тогда понравилось.

Он проводит носом по моей шее, и у меня на секунду сбивается дыхание. Снизу слышатся шаги. Они приближаются, тяжёлые и нарочно громкие, будто кто то специально хочет разрушить ту хрупкую тишину, что повисла между нами. Дверь на крышу распахивается. Это Кирилл и Илья, с бутылками в руках и с лицами, в которых смешались удивление, веселье и что то ещё, почти хищное. Увидев нас, они замирают. Илья тихо свистит, Кирилл ухмыляется, будто всё идёт именно так, как он и рассчитывал.