— Да, — коротко ответила Рим и сделала паузу. — Мы должны полностью исключить потери гражданского населения. Начинать операцию прямо в деревне означает повторить события в Кракове, пусть и в меньших размерах. Поэтому наш ход действий меняется: мы должны перетянуть вальтеристов как можно дальше от скопления гражданских либо, наоборот, пытаться оттянуть их от зоны боевых действий. В остальном план не должен меняться, ибо какой смысл? Если мы не будем применять всю нашу "взрывную" мощь, то эффект неожиданности пропадёт — и всё, даже авиация не спасёт. Инфраструктуру трогать разрешаю, но только не ту, что приведёт к смертям среди жителей этой деревни. Несмотря на это, в ходе самих боевых действий мы всё равно должны будем пытаться их прогнать оттуда, иначе мы можем случайно задеть и мирняк. Ты же, Вальтер, надеюсь, на этот раз ничего не учинишь, да?
Последнее предложение она сказала с особой строгостью. Несмотря на то, что она не злилась и не считала Вальтера каким-то главным врагом, доверять ему очень тяжело.
— Если бы я хотел убить вас, я бы сделал это уже давно. Мог бы просто выдать вас, у вас оружия сейчас нет и вы не можете сопротивляться, да и Софию с Рудольфом я мог просто застрелить ещё тогда, когда пускали хлор в госпиталь. Таких случаев я могу перечислять ещё долго, и это не то, как было, когда вальтеристы впервые заявились и убили Кольта, и совсем не то, когда в Чарвоном по моему приказу София чуть не прибила вас.
— Да ты гад, на упреждение пошёл! Я хотела напомнить тебе эти случаи, а ты заранее ответил на них.
— Предусмотрел, — с улыбкой сказал Вальтер.
— И когда корабль прибывает и как скоро прибудет авиаудар? — спросил Рудольф.
— Судно прибудет к деревне минут через 20 - полчаса, и где-то через 10–15 минут начнётся подготовка десанта, так что готовьтесь, нам необходимо взять полный контроль над техникой...
Вальтер замолчал, сделав паузу, и посмотрел сначала на Харнер, потом на Рудольфа. Они были напуганы, ведь риски буквально во всём очень велики, но полны решительности. Причин не доверять Вальтеру нет, но почему недоверие сохраняется у всех, и так понятно. Забыв о втором вопросе Рудольфа, Вальтер сказал:
— Раз уж всё готово, то просто ожидайте. Да поможет нам Гиммлер, я пойду проверю остальных.
Да, Вальтер действительно забыл о вопросе Рудольфа и начал уходить, оставив Бисмарка и Харнер в недоумении, ведь они ждали ответа на достаточно важный вопрос. Переглянувшись, Рудольф сделал шаг вдогонку Вальтеру, окликнул его щелчками пальцев и свистом, а когда тот обернулся со словами "что такое?", назвал его имя и интересующий вопрос:
— Вальтер, ты, похоже, прослушал: а авиаудар и десант когда?
— Какой ещё авиаудар? — удивился Вальтер.
— Ээ, ты что, забыл уже? Выстрел из сигнальной ракеты для чего был тогда? Если на корабле находятся сейчас все, то, по идее, сигнал должен был быть подан...
— А, да, забыл. Прости, Руд. По идее, если на базе увидели сигнал и самолёты уже вылетели, то они должны прибыть примерно через 40–60 минут. Нескоро... Как бы дожить до него.
— Ну чего ты, Валь? Если мы высаживаемся через 30 минут, то подождать подкрепление с авиацией всего полчаса придётся. К этому времени мы либо уже успеем обезопасить гражданских от огня, либо ещё чего получше, так что не бзди. Если ты действительно не собираешься творить херни и будешь следовать плану, то всё пройдет гладко. В отличие от них, мы можем пополнять ресурсы, в этом наше главное преимущество, Вальтер.
— Будем надеяться, что нас не перережут раньше, чем придёт эта самая помощь.
Речь Вальтера была печальной, будто он что-то знал, что в очередной раз вызывало у Рудольфа и Рим подозрения, что он к чему-то клонит и боится рассказать, хотя эта информация очень важна. Да, риск того, что их убьют раньше, чем прибудет подкрепление, и смысла от него особо не будет, сохранялся, но, имея способности Вальтера и захватив всю технику, шансы на тотальный разгром стремятся к полному нулю. А шансы по типу 0,0000001% никогда не сбываются, и статистика, где они учитываются, создаётся лишь для создания паники и чтобы заставить население что-то покупать, что "создаст" полный 0%. Подозрения появились у них двоих, но первым поднял панику Рудольф:
" — Вальтер, а чего это тебя так резко начали заботить жизни других? Честно, даже меня не прямо чтобы сильно волнуют их жизни. Не, я, конечно, волнуюсь за них, но не настолько, думаю, вы поняли. Для тебя, Вальтер, это ну крайне необычно..."
Взволнованно говорил Рудольф, а в голове уже крутились страшные мысли, как они стоят на грани разоблачения в деревне и Вальтер, указывая на них пальцем, говорит, что они не те, за кого себя выдают, и на них уже целятся десятки винтовок.
— Я? — спросил Вальтер. — Честно, я сам не понимаю, почему так начал ценить жизни других. Вообще, знаешь, после моего видения в лесу я очень многое переосмыслил. Точнее, я вообще ничего не понимаю, что со мной происходит. Будто это не я на самом деле, а кто-то другой просто сидит в моём теле. Как унаследовал некоторые воспоминания своего отца, так всё пошло как-то иначе.
На место улыбающегося, несмотря на боль от отравления, Вальтера от тупых и грязных шуток Рудольфа пришёл угрюмый и грустный Вальтер. Пытался он просто так скрыть свои настоящие планы или ему действительно было обидно от того, что он сам не понимает, что происходит, — неизвестно.
— Я понимаю ваши опасения. Доверять мне — это очень глупо, был бы я на вашем месте, я бы делал точно так же. Но а что вы предлагаете вдвоём? Есть другие варианты? Мы сейчас заперты в этой плавающей консервной банке, а потом ситуация будет ничуть не лучше. Можете, конечно, меня прямо сейчас убить, но это вряд ли вам что-то даст. Вы только гарантируете свое раскрытие, а здесь, на корабле, деваться вам точно некуда, да и мне тоже. Если вы так подозреваете меня в очередном говне и хотите как-то обезопасить себя от потенциального, "очередного" предательства, то говорите, я послушаю. Мне самому очень не хочется во всём этом участвовать, поэтому я с радостью отсижусь где-то, пока вы решите вопросики с вальтеристами. Есть предложения?
Вальтер осмотрел Рим и Рудольфа, ожидая какую-то реакцию — словесную или в виде действия. Тогда ему казалось, что они реально будут готовы убить его здесь, и, возможно, он был бы прав, если бы они знали, что Вальтер действительно собирается их предавать, и в голове отсчитывал последние секунды перед тем, как его застрелят. Стоп! У них же нет винтовок и пистолета, тогда он начал счёт с большего числа и приготовился испытать всю боль от избиения. Но нет. Никто не собирался его убивать прямо сейчас, хотя желание, может, и было. Содействие Вальтера — это не вопрос морали, а вопрос выживания. Поняв, что никто не собирается кромсать его на куски, тревожность ушла и пришло осознание своей безнаказанности:
— Ну, так будут у вас идеи или вы так ничего и не скажете?
В его словах отчётливо слышалось высокомерие и чувство собственной важности. Рим и Рудольф понимали, что, скорее всего, Вальтер действительно не виновен и они попусту его обвиняют, но терпеть такое отношение к себе они не могли. Первым, как это ни удивительно, не выдержал Рудольф. Сделав один шаг вперёд в сторону Вальтера, он хотел ему что-то сказать, но Рим поняла, что может что-то начаться и тот может принять это за акт агрессии и в очередной раз предать их, опередила его и сказала сама:
— Да всё, Вальтер, нормально всё! Мы действительно просто сделали ошибочные выводы, ты это, давай только без этого, хорошо?
Рудольф обернулся и посмотрел на неё с таким выражением лица, будто он школьник, которого опередил его сосед по парте и ответил на вопрос учителя первее, тем самым получив оценку.
— Эй! — сказал Рудольф, но ни Рим, ни Вальтер на это никак не отреагировали. Они, похоже, вообще не заметили его возмущения, и Рим продолжила вести разговор с Вальтером.
— Сколько раз я уже это говорю, но ладно, скажу ещё раз: это нормально, что вы не доверяете мне. Просто смириться надо, что я поменял взгляды. Много времени прошло, многое изменилось. Не волнуйтесь, всё будет нормально.
С этими словами Вальтер уже точно пошёл на выход без остановок. Ангар хоть и находился в полых частях флумена, но даже здесь нашли место, куда можно "присосачить" — иначе не сказать — иллюминатор. Он находился в достаточно странном месте, и расчёт делался на то, чтобы просто посмотреть, оценить обстановку и отойти от окна, чтобы не выдавать положение ангара. Это был небольшой иллюминатор; с берега без специальных приборов его не заметить. И без того небольшое окошко было "разрежено", чтобы не выдавать себя вражеским наблюдателям. Несмотря на это, обзор с него открывался достаточно хороший, и Вальтер, проходя мимо этого иллюминатора, заглянул в него. Он был весь в разводах от брызг речной воды с остатками прилипших водорослей. За ним давно не ухаживали, и сквозь него почти ничего не было видно, но Вальтер всё равно смог разглядеть очертания местности. Река постепенно сужалась, из-за чего берега и находящееся на них становились всё ближе и ближе, благодаря чему Вальтер смог заметить странные пристройки на берегу. Сначала он подумал, что это был просто мусор или что-то подобное, но, прищурившись, понял, что это деревня, в которой корабль должен будет остановиться. До неё всё ещё было далеко, но то, что её уже было видно, давало понять, что совсем скоро начнётся операция.
" — О, а вот и деревня... Далеко, правда, но ладно", — сказал Вальтер без всякого интереса, просто как констатацию факта, но это удивило Рим, и, прекратив доставать гниющие тушки крыс из техники, она подошла посмотреть на деревню сквозь иллюминатор, будто никогда не видела деревень. Уже стоя на выходе из ангара возле большой двери цитадели и испытывая проникающий сюда жар от двигательной, его окликнул Рудольф, будто вспомнил что-то:
— Э, Вальтер, а ты куда?
— Пойду предупреждать всех, кого смогу. Надо же уведомить хотя бы ключевые фигуры в нашем плане о небольшой такой смене плана. Поэтому сейчас я пойду к "доку" и "медсестре". Вы же помните, что означает эта шифровка? Как вы вообще их простили?
Поток пациентов в медпункт был просто сумасшедший, будто у всей деревни случился приступ холеры и они рванули к единственному медику в этом убогом, забытом самим Гиммлером поселении. Но вместо адской срачки и сотен клизм у медиков на борту корабля были проблемы похуже. К примеру, задыхающиеся от отравления угарным и остаточным газом люди либо рыдающие от ожогов, как дети, огромные вояки, на которых глянуть страшно, думая, что они тут же размажут тебя по асфальту. Даже самых бесстрашных мужиков с огромным боевым опытом ломает боль. Порой не всегда физическая боль самая сильная. Иногда, конечно, эмоциональная боль бывает настолько сильной, что люди лишаются жизней. С момента начала Вторжения Орды и десанта в Данциг число самоубийств по всей Вегиммии возросло в несколько раз, особенно эта плохая "традиция" наблюдается у жителей прифронтовых населенных пунктов, Нового Смертоберга и солдат. Почему именно у них, и так понятно.
Постепенно поток больных уменьшался, и в основном сейчас медики принимали только тех, у кого есть подозрения на отравление и небольшие ожоги с травмами. Все смертельно раненные были приняты ещё давно. К счастью или сожалению, но им не удалось спасти трех человек, и один из них — тот, кто проник на корабль по плану чарлистов. Большая потеря, но её пытались не допустить всеми силами, особенно один хирург. Он пытался спасти этого самого "не своего" более усердно и потратил больше всего сил и препаратов именно на него, но всё оказалось бесполезным.
Рабочая структура корабля оказалась полностью загружена и перегружена. Те, кто не был смертельно ранен и мог продолжать работать, — те работали, и не все работали там, где должны. Сейчас, как они думают, врагов на воде не намечается, и большинство из членов экипажа занимается тем, что разгребает последствия перестрелки с крейсером: чинят чем попало пробоины в корпусе и броне корабля, наводят порядок в погребе боеприпасов, по которому после уничтожения одной пушки прошёлся ураган, и выполняют много другой работы, чтобы они просто не затонули от скопившихся проблем. Все были заняты, и если появлялась более приоритетная задача, они бросали прошлую и шли заниматься ею — таков был уклад и распорядок. Поэтому особо никто не заботился о телах умерших от ран и отравления. Они как умерли на операционном столе, так их вынесли за дверь или в кладовую, так они там и продолжают лежать. Никто не может затянуть их в погреб корабля, где они будут дожидаться похорон. Это крайне варварски и уничижительно, учитывая, что почти весь экипаж корабля является последователями Новобожия Гиммлера, где к смерти человека надо подходить с уважением и не допускать такого глумления и неуважения к мёртвым телам. Увы, почти никому до этого дела не было. Оно было только врачам, которые несколько минут назад пытались спасти этих людей. Дело не только в том, что трупы, даже свежие, могут перенести инфекцию и заразить живых и здоровых людей, но и, если повторяться, врачи не могут позволить себе так издеваться над мёртвыми. Когда приток пациентов спал и часть врачей освободилась, они начали понемногу перетаскивать тела в погреб корабля. Они должны были засунуть их в бочки, но никто в здравом уме так делать не стал, и тела хоть немного, но хоронились по-человечески. Вместо впихивания в бочку, в процессе чего нередко ломались шеи со страшным, мерзким хрустом, тела просто клали, накрывали каким-то одеялом или на худой конец полотенцем и читали небольшую молитву:
"Не будет вам там ни страха, ни боли.
Да будет чистота и покой.
За жизнь их не карай
И нас не покарай".
Хоть часть медицинских работников освободилась, некоторые из них не стали перетаскивать тела, а пошли вверх, на палубу — помогать разгребать последствия перестрелки и помогать тем, кто не пошёл в лазарет. Поэтому из всего медицинского персонала в лазарете прямо сейчас находится только два человека и одно мёртвое тело. Двух покойников уже успели занести другие врачи, но им понадобилось подняться на палубу, оставив его с двумя оставшимися работниками. В отличие от прошлых тел, которые были перетащены за дверь, это тело небрежно лежало в кабинете, возле операционного стола. Этот погиб от ожогов — его вытащили спасатели из пожара, и все надеялись, что они сделали это вовремя и врачи смогут спасти его, но нет. Находясь в сознании, он умер в ужасных муках. Любые обезболивающие средства на корабле закончились ещё давно, примерно тогда, когда сюда поступили серьёзно раненные. Среди этих раненных не оказалось тех троих, что умерли, поэтому они умирали в сильных муках от ожогов или выплёвывая куски лёгких от воздействия остаточного газа. Ещё страшнее становилось от осознания факта, что все они были в сознании и испытали все страдания полностью. Они кричали. Их крики очень сильно давили на самих медиков и банально не давали сосредоточиться, что привело к тому, что одному из ныне погибших пришлось заткнуть рот тряпками и привязать дёргающиеся во все стороны конечности. Но, как бы ни хотели врачи из всех побуждений, те не теряли сознание от болевого шока и продолжали мучиться. Этим, в каком-то смысле, даже повезло — они отмучились и умерли, попав в междумерье, где всем, кто умер страдальческой смертью, прощается значительно много грехов при жизни. Чем более смерть была мучительной и если она произошла за Гиммлера и инквизицию, тем сильнее будет очищение души. Но это не значит гарантированное очищение души от тяготы грехов, если, будучи тираном, державшим рабов и устроившим десятки массовых убийств, при этом умереть в ходе сожжения или пыток. Жизнь нужно жить честно, но при этом сам Гиммлер писал, что смысл жизни не должен заключаться в виде религиозного фанатизма чисто ради очищения души при попадании в междумерье. Гиммлер одобряет вольность людей, и душа имеет полное право очиститься полностью, если при жизни человек был хорошим, при этом не соблюдая всё то, что написано в писаниях Гиммлера.
Сколько раз на эти руки были натянуты перчатки из какого-то жёсткого, неприятного, но стерильного материала? Никто не вёл счёт, а если бы и вёл, то сбился уже давно, и единственная возможность для счёта была по количеству мозолей и натёртостей от постоянного трения перчаток о кожу рук. Снимая очередные испачканные перчатки, он очень натёр кожу и разорвал мозоль, создав открытую рану, из которой по кисти и по предплечью полилась кровь и лимфа. Но врач-хирург не обратил внимания на разрыв мозоли — это уже настолько часто случалось, что стало обыденным и не чем-то, на что нужно обращать внимание. Выбросив их в рядом стоящую мусорку, верхом наполненную ватками, упаковками от шприцев и перчатками, врач сел на кушетку и схватился за голову со словами:
— О Гиммлер, сколько это ещё будет продолжаться?! Сколько их там ещё?!
Он устал. Усталость в большей степени проявлялась из-за моральных мук, которые ему пришлось пережить, оперируя раненных и пытаясь спасти тех, кто уже умер, нежели от физического переутомления. Хирург был не один в лазарете, а, как было уже сказано, с медсестрой. В отличие от него, она была более бодрой, не так сильно была измотана, и у неё сохранялось больше сил на работу. Пока хирург сидел и пытался перевести дух, она ходила по кабинету кругами. Да, у неё не было дел, и, похоже, она только и ждала, чтобы чем-то заняться. Она понимала, насколько сейчас важна роль хирурга, и старалась не отвлекать его пустыми, не очень полезными в данной ситуации разговорами, но сейчас, видя, что он ничем не занят, решилась сказать хоть что-то:
— Дио, ну ты смотри, не всё так уж и плохо: дверь больше не ломится от поступающих сюда пациентов, и вообще нет их... Так что, думаю, наша роль на этом закончена и можно уже успокоиться, а не сидеть на иглах.
Виктория (она была этой самой медсестрой, а Диего — хирургом) сказала это, опираясь спиной на операционный стол. Она вовсе забыла о том, что в лазарете прямо сейчас вместе с ними лежит покойник, и случайно наступила на его руку, услышав характерный звук. "Не поняла, что это?" — подумала Виктория, опустила взгляд вниз и ужаснулась: там было тело, а она, наступив на него, похоже, сломала несколько пальцев. Она больше испугалась не от того факта, что это мёртвое тело и что она на него наступила, а из-за того, что Диего мог услышать это. В отличие от неё, хотя она более верующая, Диего более трепетно относится к теме отношения и захоронения тела после смерти. Испугавшись, что он может услышать, Виктория специально закашляла кашлем, напоминающим этот самый хруст. На самом деле он не был похож на него и звучал как лай хриплого старого пса. Но Диего было всё равно, либо он ничего не заметил и не спросил у неё, что это был за звук. Впрочем, ответа на слова Виктории тоже не было: он как продолжил сидеть, схватившись руками за голову, пачкая волосы и кожу своей же кровью, так и продолжил, иногда издавая тяжёлые вздохи. Она понимала, что ему нужно какое-то время, и старалась понимать его, но в конце концов Виктория не стала терпеть и спросила ещё раз в более язвительной форме:
— Диего, я к тебе обращаюсь!
— А? Что такое? — устало ответил Диего.
— Я же говорю тебе, что можно уже, наверное, успокоиться и расслабиться. Раз уж сейчас никто не заходит, то больше никто и не зайдёт.
— Ох, Вик, я даже не по этому поводу...
— А по какому тогда?
Виктория поставила локти на операционный стол, а обеими руками начала придерживать голову, отчего её щёки немного приподнялись и всё, что она говорила, стало менее разборчивым.
— Жалко мне всех этих людей.
— А, так ты про это. Ну, здесь наоборот радоваться надо — большинство из тех, кто был здесь, оказались вальтеристами и чарлистами, а не нашими, так что на врагов меньше.
— Погоди, Вик, ты вроде бы говорила, что...
Диего не успел договорить, как его прервала Виктория.
— Да-да, Дио, я знаю, что ты скажешь сейчас: что я же перестала считать чарлистов какими-то маньяками-каннибалами и я согласилась перейти на их сторону. Да, так и есть, но ты же понимаешь, что, несмотря на это, мне не сдобровать после того, как всё это закончится? Меня точно будут судить, как минимум, за убийство Кольта и отравление почти всех чарлистов, в том числе и тебя. Мы пока союзники, но я не считаю их своими друзьями. Я просто поняла, что они не такие, как представляла себе ранее, но от этого я не стала ценить их ценности и тем более становиться за ними, нет. Нам в лагере предложили вариант: мы помогаем им, либо нас убивают. Там даже самый преданный выберет первый вариант, и ты это понимаешь.
— Вика, я не хочу навязывать тебе своё мнение, но понимаешь, прямо сейчас чарлисты проявили к нам благосклонность просто тем, что пощадили нас, а не расстреляли. Нам дали шанс, и мы не должны его упустить. С чего ты взяла, что нас после операции накажут?
— У тебя есть мысли, что нам удастся избежать наказания? Я так понимаю, Дио? Мы столько всего сделали, что не получить наказания просто невозможно, — перебила Виктория Диего.
— Оно будет, несомненно, вопрос только в том, как оно проявится. Я надеюсь, что нам просто дадут какой-то срок или выдадут ограничения, но не расстрел или что-то подобное... Я бы сказал, что ты можешь действовать так, как считаешь нужным, но я не могу так сказать — мы слишком сильно связаны друг с другом, и если идти поперёк, то всё разрушится. Я просто хочу, чтобы мы исправно выполнили нашу задачу на этой операции, без каких-то приколов, пожалуйста. Вика, я же надеюсь, ты не собираешься чего-то вытворять?
— Нет, не собираюсь, мне будто жизнь дорога. Так-то я ещё официально числюсь в рядах вальтеристов, они не знают о нашей связи с чарлистами, и только благодаря мне я смогла поставить наших людей на управление эсминцем и в целом в командование операцией, иначе нас просто спалили бы уже давным-давно... А тебе повезло — тебя считали умершим и давно забыли. Они, конечно, знают, что Кольта убила не только я, но, как говорила ранее, я пыталась узнать, помнят ли они тебя, и, как выяснилось, нет. Просто знают, что кто-то был, и всё. В этой операции я не собираюсь ничего вытворять, так что ты можешь успокоиться и выключать тряску. Но вот после, когда станет известно, что нам точно придётся понести наказание, я свалю.
Слова Виктории о том, что она куда-то сбежит, пришлись Диего невероятным ударом и очень сильно ошарашили его. Его рот приоткрылся, глаза раскрылись шире, и он привстал с кушетки:
— В смысле свалишь? Куда? Зачем?...
— Я не хочу брать на себя наказание, хотя оно полностью заслуженно. Мне жизнь и здоровье дороги, поэтому я сбегу, наверное, из страны вообще. В Белпольшу не вариант, так как коалиция с Вегиммией, содружество и все дела, они смогут меня выдать. Поэтому, скорее всего, куда-то в Венгрию или Францию. Скорее всего, в Венгрию, туда попасть легче, а во Франции ещё и немцев любят резать. Если бы у власти осталось временное правительство или что-то другое, не чарлистское, то я бы осталась, а так нет. Мы же все знаем, что чарлисты захватят власть.
Замолчав и подумав, она добавила, при этом улыбаясь:
— Ну, а может, поляки вставят свои пять копеек и Вегиммия станет вассалом Белпольши, хе-хе.
Виктория говорила это так, будто рассказывает что-то обыденное — для неё это было просто как часть жизни в будущем. Она не поняла, насколько её побег из страны будет сильным ударом для её единственного друга Диего. Она рассматривает побег как единственный возможный вариант жить дальше без преследования военного трибунала, но она ещё не обдумывала детали, и главный вопрос был в том, что делать ей с Диего.
— Просто так возьмёшь и сбежишь?..
— Ну а что ты ещё мне предлагаешь делать, если мне не избежать трибунала? Тебе-то явно будет наказание легче, ты не отравлял большую часть руководства, и тебе удалось провести личный диалог с Рим, а вот мне...
Диего начал перебирать варианты в голове, что она может сделать, чтобы избежать наказания, но он побоялся предлагать ей сбежать вдвоём или какой-то другой вариант, при котором она избежала бы наказания, но путём, отличным от побега.
— Я.. Я.. — от волнения Диего начал заикаться. — Это твоё решение, но ты понимаешь, что так просто тебе не попасть в другую страну? Тем более без документов. Тебя быстро вернут в Вегиммию, где тебе точно дадут самое тяжёлое наказание: и за убийство Кольта, и за отравление всех чарлистов, и за побег. Может, ты хотя бы просто уйдёшь куда-то в лес жить, туда, где до тебя не смогут добраться или сообщить в органы? Да и тем более, в Венгрии государственный язык венгерский и сербский, а ты ни того ни другого не знаешь, это только верхушка всех проблем, с которыми тебе придётся столкнуться. Наверное, тебе лучше будет скрыться в удалённом месте...