Но цель была не в том, чтобы нажиться на богатых дураках, она носила личные, странные и даже пугающие смыслы. Картина создавалась уже несколько месяцев, а что на ней изображено, было известно только самому автору. То, что на ней уже имелось, незнающие люди могли классифицировать как "ужасного ящера", и, в целом, он им и являлся. Картина носила название "Левиафан современности", но от библейского Левиафана здесь остались только слово и похожий смысл. На ней должно было быть изображено огромное, ящероподобное существо высотой не менее 70 метров и длиной, превышающей все 250 метров. Но суть заключалась не в том, что это, как могли подумать, интерпретация Левиафана или просто научно-фантастический рисунок в гиммлеровском стиле, а в совершенно другом. Этот ящер, которого Леопольд всё-таки прозвал Левиафаном, имел в себе человеческие черты. Вертикальное строение, конечности и осанка внешне напоминали фигуру человека, но самое главное - его глаза. Они были полностью человеческими и смотрели куда-то вверх, а не вниз, на тела раздавленных людей под его огромными и тяжёлыми ногами. Создавалось чувство, будто этот Левиафан - слияние человека и морского существа, подвергшегося тяжёлым изменениям и мутациям. А вдруг это было вовсе не морское, неизвестное существо, а что-то высшее? Может, какая-то божественная сила, превратившая человека в огромное нечто за грехи, и оно страдает? Или, наоборот, это являлось даром божьим, чтобы с силами тела Левиафана повергнуть мир в хаос и разрушения. Эта теория имела право на жизнь, ведь Разум плоти, фактически, этим и являлся - человеком, у которого симбиоз проявился в большей степени и который нашёл Коровью воду.
Какой смысл этой картины? Леопольд сам не знал, в чём её суть, либо не мог просто кому-то рассказать и объяснить её. Но, впрочем, никто и не видел её, она являлась чистым плодом воображения Леопольда, никем ранее не замеченным. В последние месяцы он работал исключительно над ней и не занимался своими научными исследованиями. На самом деле ему даже не дали возможности продолжать изыскания - после обнаружения его и Марии в Вегиммии и удачного похищения Леопольда заперли и лишили возможности трудиться. Не имея ничего более, чем он мог бы заняться, он начал писать картины. Все материалы для этого у него были - ему давали всё, что он хотел, но не бесплатно. Леопольд был слишком ценным человеком для Франции, несмотря на то, что он шёл против политики геноцида немцев, предал Алексея и сбежал с материалами в Вегиммию. Просто убить его означало никогда не узнать, что же он выяснил, и вместо этого власти пытались уломать его на сотрудничество. Те же краски и холсты ему дали не просто так, а за некоторую информацию, и пока Леопольд не сильно сопротивлялся и шёл на контакт с властями. Правда, у них не было возможности проверить достоверность сведений... В любом случае, это когда-то прояснится.
Они плыли на корабле уже несколько дней. Или недель, а то и месяцев - Леопольд сбился в счёте времени ещё очень давно. Единственное, что он знал, - что они плывут куда-то, но куда именно, понятия не имел. Наблюдатели ему ничего не говорили, так же как не позволяли ему выйти на палубу корабля и осмотреться. Он был заперт в своей каюте, в которой отсутствовало даже нормальное освещение. Ему сквозь окно выдачи еды каждый день выдавали по две свечки и семь спичек. Коробок не давали, его вручили ещё в самом начале пути этого "круизного лайнера". Леопольду казалось, что лишение его света являлось чем-то наподобие пытки, потому что они знали, что он работает над картиной. И сами понимаете, писать картины тогда, когда ты почти ничего не видишь, немного тяжело, это давит на психику.
Сегодня Леопольд очень сильно спешил - ему выдали только одну свечу, объясняя это тем, что запасы провизии на корабле начинают заканчиваться и нужно экономить. Одной свечи ему хватало ненадолго, из-за чего он очень торопился и не позаботился о том, чтобы поставить краски и палитру на столе таким образом, чтобы в момент следующего покачивания корабля они не разлетелись по всей каюте. Леопольд никогда ранее не рисовал, и, сам того не понимая, у него получалось повторить стиль Гиммлера чуть ли не один в один. Он писал, размахивая руками так, будто был шеф-поваром в ресторане Парижа. Мазки наносились один за другим, быстро меняясь в цветах. Синий, зелёный, красный - нашлось место даже нескольким каплям фиолетового цвета, но для того, чтобы получить его, ему пришлось рассказать очень много своим тюремщикам. Леопольд спешил так сильно, что даже встал со своего стула, а от его взмахов кистью создавалось движение воздуха, шевелившее висящий на стене календарь за 491 год, у которого была вырвана примерно половина всех страниц, а даты размыты, будто специально.
Его такая спешка и пренебрежение к безопасности сыграли свою злую шутку. За бортом разбушевались волны, из-за чего судно начало сильно и резко качаться из стороны в сторону. Не позаботившись об устойчивости красок и других инструментов на поверхности, он упустил момент: они покатились со стола и упали на пол, а из-за удара раскрылись, и содержимое разбрызгалось большим пятном от стола до кровати (до неё было два метра). Со стола упало ещё два тюбика и несколько кистей, и только тогда, когда его штаны были испачканы синей краской, Леопольд заметил это происшествие и схватился за стол так, будто он проснулся у края самого высокого обрыва. "О чёрт!" - сказал он вслух и попытался остановить скатывающиеся предметы, но из-за того, что он среагировал слишком поздно и был не в силах сопротивляться волнам и раскачиванию корабля, они попадали на пол. В итоге на столе у него осталось всего несколько палитр и кистей, а все краски разлетелись внизу и испачкали собой не только настил, но и его штаны и обувь. Осматривая беспорядок и вздыхая, понимая, что новых материалов за просто так, тем более на корабле, никто не даст, Леопольд уже было собрался начать убирать случившийся хаос, но его кисть начала испытывать странную боль вперемешку с чувством резкого холода. Подняв правую руку и посмотрев вниз, он округлил глаза от увиденного. Когда он хватался за стол, то не заметил, что положил ладонь на торчащий гвоздь, который успешно пробил её и вошёл внутрь на несколько сантиметров. Боль пришла не сразу - из-за резкого всплеска адреналина и болевого шока он не испытал её, почувствовав только небольшое покалывание и холод от растекающейся крови.
Кровь капала из его конечности на стол, а с него на пол, дополняя картину залитого красками настила. Сжав кулак, чтобы предотвратить ещё большую потерю крови, Леопольд уже собирался позвать своих тюремщиков, чтобы ему оказали помощь, но, наблюдая за текущей струёй, он заметил, как капли падают возле его большого холста. В голову пришла необычная идея. Наблюдая за своей же кровопотерей, он вспомнил, что прямо перед этим рисовал элементы красным цветом, но теперь эти материалы валялись на полу разлитыми. Не думая, Леопольд снова сел за стол, выставил перед собой раненую руку и, взяв кисть, начал "щекотать" себе рану на кисти, собирая кровь, а затем наносил её на холст. Цвет получался ярким и насыщенным в сочетании с уже нанесёнными, обычными красками, но из-за растирания кистью оставались сильные разводы, портящие рисунок. Не желая портить картину и тратить много крови зря, Леопольд поднёс руку над холстом, и багровая жидкость начала капать на него большими каплями, тем самым давая возможность не использовать инструмент и не оставлять разводов. Когда он прекратил рисовать в одном месте, то перешёл к другому, ближе к кончику хвоста Левиафана, и начал выливать кровь туда. Но не просто капать. Когда было пролито достаточно, Леопольд хотел сделать несколько штрихов кистью, но ему в голову пришла другая мысль: размазать её пальцами. Уже через секунду он начал размазывать кровь вперемешку с краской по своему холсту, оставляя разводы, но не такие, какие были бы тогда, если размазать капли кистью. Рана продолжала кровоточить, а он продолжал капать на рисунок и растирать, как сумасшедший. Рисуя ею, он вспомнил настоящие картины Гиммлера - на них тоже были подобные красные следы, не похожие на краску. Тогда Леопольд понял, что это была не краска, а кровь, и что Гиммлер тоже использовал её. Только возник вопрос: он рисовал своей же кровью или чужой?
Рука начала бледнеть, а края раны - чернеть и покрываться различным мусором, но Леопольд продолжал рисовать, не чувствуя того, как ему становится плохо из-за кровопотери. Он продолжил бы и дальше, пока вся каюта не оказалась бы залита, а сам он не умер, но сзади, там, где была дверь, раздался звук поворота ключа - это открывали дверь в каюту. Через несколько секунд послышался скрежет металла о деревянный пол, в каюту ударил свет из коридора, но его частично закрывала полностью чёрная человеческая фигура. "На выход", - раздался грубый мужской голос, а его слова прозвучали ещё сильнее тогда, когда Леопольд увидел в его руках что-то длинное - это была винтовка.
У него был выбор, что делать? И близко его не было, поэтому он подчинился конвоиру и пошёл за ним следом. После нескольких дней, а то и недель почти в полной темноте глаза сильно отвыкли от света, из-за чего свет даже нескольких керосиновых ламп казался ему слишком ярким, выжигающим сетчатку. Помещение, по которому они шли, не дало вообще никаких подсказок, которые могли помочь ему выбраться. Это было самое обычное трюмное помещение корабля, и, судя по обшивке, судно было военным, но очень старым - возможно, фрегат или корвет ещё до времён Второй Европейской. По пути им встретилось несколько проходящих человек, среди которых были, судя по форме, даже медики, но никто не обратил внимания на кровоточащую руку Леопольда. За всё это время крови вытекло из раны приличное количество, из-за чего рассудок и сознание мужчины начали мутнеть, но беспокойство по поводу того, что будет дальше, не давало ему полностью отключиться, и в целом его состояние можно было оценить как у обычного человека без кровопотери. Но яркий свет он всё ещё не переносил, и это, по всей видимости, было сделано специально, чтобы он не запомнил планировку корабля (хотя куда он сбежит на судне?) и чтобы дезориентировать его. Из-за таких ярких вспышек Леопольд не заметил, как конвоир провёл его по нескольким заворотам, и в итоге они начали подниматься по небольшой лестнице, на которой они вдвоём чуть не споткнулись из-за качки и ущербной планировки самого подъёма.
Но в итоге они добрались до цели. Конвоир распахнул дверь на другом конце лестницы, и в глаза Леопольда ударил такой яркий свет, что они моментально покраснели, а слёзы полились ручьём, будто у него только что умерла жена и его верные товарищи с самого детства. Никого не волновало его состояние, его воспринимали скорее как какой-то "нужный актив", и для этого, в целом, они и погрузили его на корабль. Но конвоир не давал ему права свободно передвигаться и продолжал вести за собой, но на этот раз он шёл сзади и направлял его, тыкая в спину дулом винтовки. Здесь даже слепой бы прозрел и не то что знал бы, куда идти, он бы прочитал и выучил роман на 400 страниц!
- О, наконец-то привёл ты молчуна нашего!
Раздался голос мужика, судя по которому можно было сделать вывод, что говорит какой-то пропитый и прокуренный толстяк. После этого, вместо ответа конвоира или кого-то ещё, с той же стороны раздался ещё один странный звук. Это был не голос, а скорее стоны и мычания человека, не в силах сказать вслух желанное из-за чего-то. Солнце слишком сильно слепило его, ограничивая обзор радиусом полутора метров. Всё, что было дальше, оказалось в слишком сильном пересвете. Но это не мешало ему слышать и пытаться понять происходящее по звукам, пока глаза не привыкнут к солнечному свету.
- Ага, как и просили, - ответил конвоир и сделал паузу. - Я могу идти, сэр?
- Нет, сынок, останься ещё ненадолго. Вдруг наш молчун чего удумает, а на палубе с оружием сейчас только ты. Будь наготове и двигай его сюда.
- Вас понял.
Конвоир начал тыкать дулом винтовки в правую часть спины Леопольда, намекая на то, что нужно идти вперёд. Лео не стал сопротивляться, и, когда картинка перед глазами становилась всё яснее, он сделал несколько шагов. Пройдя два метра дальше, их остановил снова тот мужик:
- Всё, сынок, хватит. Просто держи его на мушке и будь готов вынести мозг... Я надеюсь, что ты втихаря не вживил в себя семя и не сдохнешь, если тебе даже башку продырявить несколько раз. М-да, чем ты думал, когда всё это задумал и тем более в своего сынулю-то эту хрень вживил. Вот сказал бы ты, где он, то ничего бы такого сейчас не было. У тебя есть ещё шанс признаться, но ладно, не суть...
Мужчина подмигнул, смотря прямо в глаза Леопольда, понимая, что тот всё равно ничего не видит. Всё так же зная это, он не спешил с тем, чтобы начать то, зачем его сюда позвали. Мужик повернулся спиной к палубе корабля и смотрел на водную гладь и очень высокие горы вдали - это были Балканские горы, возросшие до нескольких километров высотой после событий 1099 года, а их видно даже отсюда, недалеко от берегов бывшего, затопленного Ближнего Востока и Израиля. С другой стороны были видны берега Северной Африки - затопленного Египта и Синая. Ещё во времена первого удара было точно известно, что Африку поглотил рой Жуть-саранчи - огромных насекомых, пожирающих всё на своём пути и ставших решающим фактором, почему континент не изучали всё это время, хотя мощностей двигателей кораблей вполне хватало. Если смотреть из космоса на континент в то время, то он был бы полностью покрыт чёрным цветом, прямо как территория Чёрной Орды сейчас, только не из-за чёрной плоти, а полчищ Жуть-саранчи. Берега Африки были видны, и они были чистыми, без саранчи, но никто не знал, действительно ли Африка смогла очиститься от неё и не прячутся ли насекомые вглубь континента, ведь они очень боятся воды, что и стало причиной, по которой они не полетели на Европу.
Мужик думал, что Леопольд ещё долго будет приходить в себя, и собирался закурить, но всего через пару минут его глаза привыкли к яркому свету, и мужик услышал крик отчаяния и злости: "Маша!". Возле носа корабля, где они сейчас находились, на коленях, с закрытыми скотчем ртами и связанными руками и ногами стояли его жена (вторая, Ева была убита ещё давно) и четыре друга, знавших его ещё со времён того, как он действовал во Франции и спасал немцев, впрочем, они сами принимали в этом участие. "Мм!" - раздалось со стороны Марии. Она, как и все остальные, стояла спиной к нему, но по голосу поняла, что это был он, и хотела ответить, но, понятное дело, у неё ничего не получилось. Со словами "О, уже всё видишь, а то как слепая курица ты был", мужик развернулся и, пройдя мимо остальных связанных, подошёл к Марии. Схватив своими большими, даже толстыми руками её за голову и грудь, он повернул её лицом к Леопольду.
Женщина была сильно истощена и покрыта травмами различной степени тяжести. Почти вся шея была в синяках, руки посинели от того, что на них всё время сильно давили наручники, левый глаз сильно опух, и она им ничего не видела, а в некоторых местах на голове и шее виднелись зажившие глубокие раны. Некогда густые и красивые волосы сильно поредели и начали выпадать вследствие отсутствия витаминов, как и зубы. Помимо нехватки витаминов, здесь была причина очень сильного недоедания. Сама по себе Мария и без того достаточно скромного телосложения и носила соответствующую, небольшую одежду. Но даже она выглядела на ней слишком большой, и страшно представить, в каком состоянии было её тело под вещами - наверное, хуже, чем у жертв баварского концлагеря времён Крюгеровских восстаний и беспорядков. С момента, как их нашли в Вегиммии и похитили агенты, прошло несколько месяцев, и всё это время Леопольду говорили, что её убили ещё при прибытии во Францию. Сколько она и другие голодали и терпели пытки, страшно представить. Встретить Марию после всех этих слов о её смерти было очень большим шоком для Леопольда.
- Маша, ты всё это время была жива?! - спросил Леопольд, осматривая свою бедную жену и остальных друзей, разделивших с ней точно такую же судьбу. Он уже собирался броситься к ней и сделать всё, что было в его силах, но стоило ему двинуть ногой, как конвоир сзади начал тыкать винтовкой уже не в спину, а прямо в затылок, да так настойчиво и грубо, что казалось, вот-вот и пробьёт череп вместе с мозгом. Мария замахала на слова Леопольда головой, тем самым давая ответ на его вопрос.
- Ну что, Лео, в шоке, да? А вот они всё это время были у нас. Честно, не знаю, что с ней и ними делали всё время до того, как их передали на наш корабль, но просто знай, что ребята они такие, очень разговорчивые, если понимаешь, о чём я. Рассказали много ещё тогда, когда их достали из своих пещер. А жёнка твоя тоже ничего такая, ну, если судить по словам экипажа... Я бы ни за что не притронулся к грязному немцу голыми руками, а тем более точно не стал развлекаться с ней. Впрочем, поэтому я и держу её в перчатках, не хочу марать руки. Да, Маш?
На руках мужика были очень толстые, шершавые перчатки, такое чувство, сшитые из наждачной бумаги специально, чтобы лёгким движением руки сдирать с людей и животных кожу. Творение садиста. Его кисть была очень большой, и её размеров хватало, чтобы обхватить и без того похудевшую голову Марии, провести по волосам и тем самым содрать большие клочья. После этого он провёл дальше по шее, остановился на середине и сжал её так, будто взял котёнка за шкирку. Из-за очень странного и грубого материала перчатки, а также в сочетании с ослабленным организмом Марии и отсутствием витаминов кожа и сосуды легко рвались, а на месте хвата остался большой синяк с небольшими кровоподтёками под верхними слоями кожи.
- Меня, кстати, Филиппом зовут, - добавил мужчина, отпуская загривок Марии.
- Она русская, мразота, - прошипел сквозь зубы Леопольд, понимая всё то, что пришлось пережить ей и остальным. Он не верил тому, что говорил Филипп по поводу остальных. Леопольд знал, что они не способны проболтаться, и Филипп использовал это чисто в качестве манипуляции и давления на него.
- А ты думаешь, я не знал? Была бы она немкой, к ней бы никто не притронулся, её бы сразу убили. У остальных своё видение наследственности крови, но я считаю, шо если у вас уже есть отпрыск, которого вы хотите скрывать, то всё равно в ней есть твои грязные, вонючие немецкие корни, значит, она частично немец, Лео.
- Германцы - самый распространённый народ в Европе, почти в каждом человеке течёт немецкая кровь. Это, получается, повод, чтобы зарезать почти всю Европу? - Леопольд продолжал спорить с Филиппом, при этом говоря не во весь голос, а чуть ли не шипя сквозь зубы, как обиженный ребёнок, но Филипп, конвоир, Мария и все остальные его прекрасно слышали.
- Уу, вот как. Ну, вообще-то, Лео... Мы читали и изучали твои работы, среди которых как раз были твои исследования в национальном составе Европы. Ну и что с того, шо когда-то у меня пра-пра-прабабка была немкой ещё при Дагере? Главное, вообще-то, чтобы в ближайших коленах не было этих отбросов, а дальше уже как сам чувствуешь. Можешь добровольно принять статус биомусора и начать считать себя немцем, а можешь отказаться от своих немецких корней и осознавать себя другим, кто у тебя там в роду-то был. Главное - это национальное самосознание и то, как ты себя ощущаешь. Не знаю, что должно произойти, чтобы считать себя немцем, когда есть выбор быть кем-то другим. У твоей русской шавки была возможность не сидеть здесь, а жить где-то в Париже и нянчить детей - если бы она не повелась с тобой и не испортила свою кровь, чернильница сучья.
Филипп сжал шею Марии ещё раз, но на этот раз куда сильнее, и вместо синяка начала формироваться полноценная, большая травма. Ещё больше урона добавляло то, что он начал её поднимать в воздух на несколько сантиметров. Ослабленный организм был не в силах выдержать натяжение даже своего собственного веса, из-за чего тело буквально начало рваться под тяжестью. На руках и ногах начали появляться растяжки, а от сильной боли Мария хотела кричать, но из-за повязки на рту не могла этого сделать, и по кораблю доносился только сильный стон.
- Хватит... отпусти! - начал умолять Филиппа подавленный Леопольд.
- Как скажешь, сынок, тебе ничего не жалко.
С этими словами Филипп разжал руку, и Мария упала с высоты нескольких сантиметров на твёрдый пол. И без того разбитые колени получили ещё больший урон, но по ним настолько часто били, что она перестала чувствовать там боль. Вместо боли от падения она продолжала плакать и стонать от мук, полученных от хватки за шею, а также от моральной и душевной травмы.
- Ладно, Лео, томить не буду, все же хотят вернуться домой, на корабле начинают заканчиваться припасы, а ты, наверное, хочешь, чтобы мы отпустили твою Машу и друзей, да?
Леопольд молчал.
- Я спрашиваю: хочешь, чтобы мы отпустили их, либо мы прямо сейчас сбрасываем их за борт в море, где полно акул? Не веришь? Посмотри сам и убедись, сколько вокруг корабля плавает торчащих плавников.
За бортом корабля реально плавали акулы. Целое полчище плавников виднелось из воды, а иногда их владельцы немного всплывали на поверхность, показывая свои большие и страшные тела. Кто знает, какие ещё твари, помимо акул, плавали в этих водах, скрываясь в глубинах моря.
- Да, Филипп... Прошу, отпустите их. Они, в отличие от меня, нанесли куда меньше вреда для Франции и вашей политики в отношении немецкого народа. Всё, что они делали, - просто выполняли план, не более! Отпустите их, Гиммлера ради...
- Мы отпустим их, Лео, не переживай, но только если ты нам кое-что расскажешь. Вообще, могу поспорить с невинностью твоей Маши. Насколько я понимаю, после вступления её в твою подпольную деятельность началась вся основная движуха, и если бы не она, то вы точно были бы куда более тихими и не рыпались. Ну что точно - так это то, что не появился бы этот гнусный ребёнок. Как вы его назвали? Уолтер?
- Мгм..! - раздалось мычание снизу. Это мычала сквозь повязку Мария, желая ответить на вопрос Филиппа.
- Не у тебя спрашивают, шавка.
- Его зовут Вальтер.
- А, ну так какая разница? Одно и то же имя, просто разные его языковые формы. Вообще, буду называть его Уолтер. Англичане хоть тоже германцы, но не такие грязные, как вы, немцы.
- Вы хотите знать, где сейчас находится Вальтер?
Филипп не ожидал, что Леопольд сам спросит такое, и думал, что ему придётся долго пытаться разговорить его, но оказалось, что всё было куда проще.
- А? Ну, вообще-то нет, мы другое собирались узнать, но это тоже будет полезно. Раз уж начали, то давай: где находится Уолтер? Ответишь - отпущу кого-то из этих, а вот ради Маши тебе очень постараться надо будет, хе-хе.
"Сучара", - подумал про Филиппа Леопольд и начал смотреть на всех остальных, кого постигла такая же судьба, как и его жену Марию. Как сказал Филипп, все остальные люди здесь были его друзьями, но из-за того, что они стояли спиной и находились у самого носа корабля, он не знал, кто это был именно. Как и Мария, они очень сильно изменились за несколько месяцев. Большинство из них были выбриты налысо, причём, судя по ранам прямо на голове, это делалось неаккуратно и, скорее всего, даже не ножницами, а вырывалось клоками в ходе пыток или сжигалось заживо. По телосложению так же нельзя было понять, кто стоял спиной перед ним. Все они были очень худые и заметно уменьшились в размерах в принципе из-за голодовки, сломанных костей и нехватки витаминов. Даже отсюда Леопольд видел, как порванная одежда на них висит мешком и абсолютно им не идёт. Кожа пожелтела, из-за чего они все выглядели как лимоны - это был результат воздействия цинги. У Леопольда были подозрения на некоторых, но он точно не мог сказать, потому что, как минимум, даже не подозревал, что похитили не только его, но ещё и Марию вместе с друзьями. Леопольд думал над вопросом Филиппа слишком долго, а вернее, он даже не собирался на него отвечать - он Вальтера ни за что не сдал бы, так же как и его друзья, верные делу, хотя он не знал, насколько сильно сохранилась эта верность за несколько месяцев плена, пыток и голода.
- Ну, Лео, ты должен был понять, что случится, если ты не ответишь на вопрос. Ты же не ребёнок, да и здесь очевидно, что произойдёт... Вставай, грязный немец!
Злобно прорычав, как дикий зверь, Филипп с трудом сделал несколько шагов, а тяжесть его поступи от огромного веса ощущалась даже конвоиру и Леопольду. Сделав несколько шагов, он встал напротив самого крайнего человека и, схватив его небрежно за голову, как полено, повернул лицом к Леопольду. Глаза Лео раскрылись в очередной раз настолько сильно, что могли посоревноваться с его удивлением тогда, когда он увидел связанную, избитую и измученную Марию. Этим человеком оказался Карл - его давний, очень хороший друг, с которым он ещё участвовал в экспедиции на дирижабле до Чёрной Орды. Целью тех поисков было просто изучить Чёрную Орду в глубине роя и узнать, как выглядит сердце роя и где оно находится, но тогда они ещё смогли собрать семя чёрной плоти, способное к постоянной прогрессии, и затем вживили его в Вальтера. Карл и Леопольд встретились взглядами. Пока Леопольд пребывал в ужасе, боясь того, что будет потом, и думая, что Карл винит его за то, что с ним произойдёт и уже произошло, на лице самого Карла читалось смирение и даже облегчение. Похоже, за эти несколько месяцев там, где они находились, их очень сильно мучили и пытали, но он не потерял веру в организацию Рейн, спасение немцев и месть французам за геноцид германцев и был готов умереть - всё равно его жизнь уже не будет прежней. Он не винил Леопольда, наоборот, он надеялся, что эмоции не возьмут над ним верх и тот не наделает глупостей.