— А? — сказал Ян вслух и повернул голову. А в следующую секунду по его телу прошлась чудовищная волна боли, будто ему кости ломают изнутри, а осколками прокалывают его внутренние органы. Удар чего-то по нему был настолько сильным, что он отлетел в сторону, как тряпичная кукла, врезался в стенку ближайшего дома и сполз с неё на землю. Голова нереально сильно трещала, тело ломило, но вскоре боль из тела начала уходить, как и из головы, хотя та продолжала сильно кружиться. Сквозь такое состояние Пилсудский заметил, как в пяти-десяти метрах от него стоит человеческая фигура. Гадать не надо было: это был Головорез, гнавшийся за ним, но появлялся другой вопрос: кто именно это был и почему он так быстро нагнал его? Голова продолжала кружиться, а сознание — мутнеть, но он смог увидеть, как этот кто-то начинает приближаться к нему. По мере приближения Пилсудский понял по внешним признакам, кто это был на самом деле: это был Рудольф, и Ян вспомнил, как перед тем, как его тело скрутила чудовищная боль, он боковым зрением увидел, как именно тот летел на него на паровом ускорении. Судя по всему, на высокой скорости Бисмарк сбил его, чтобы переломать все его кости и дезориентировать. Он не учёл тот факт, что хоть он и сбил его всем своим весом и отбросил в сторону, но часть урона от удара принял на себя баллон (из-за чего он, кстати, помялся и на нем осталась большая, треснувшая вмятина) и биомеханический экзоскелет, принявший и рассеявший энергию удара.
Ян прошёл через очень многое: война с Ордой напрямую, множество локальных стычек с бандитами и анархистами в Галиции, всё так же во время службы на границе Белпольши, вторжение Орды в Вегиммию, война с Вальтеристами и ещё немало. За это время, можно сказать, он уже потерял всякую человечность и в какой-то степени лишился рассудка, или, как это называют более профессионально, получил психологическую травму в ходе боевых действий, из-за которой у него подавлено чувство страха. И оно появляется точно не перед видом кораблей, винтовок и пушек, а из-за того, чего он ранее никогда не видел (сюда можно отнести паранормальные явления, но таких не существует, следовательно, чувство страха у него вовсе почти отсутствует). Но сейчас, смотря на то, как этот рыжий ублюдок, некогда бывший их одной из самых главных опор, порой важнее даже Софии и Вальтера (уже после разгрома Вальтеристов), шагал к нему, Ян не испытывал ничего, кроме животного, первобытного страха. Бисмарк шёл к нему, расставив руки немного дальше от бедер, держа в одной руке пистолет-пулемет, что выглядело так, будто он — смерть, в руках которой её оружие. По факту это ей и являлось, только уже не в качестве персонажа легенд и сказок, а самая настоящая смерть в самом ужасном и мрачном её проявлении. Все посторонние звуки моментально затихли, и в его голову доносились только шаги Рудольфа, лязг металла его экзоскелета, а также лёгкий, холодный свист ветра. От этого по всему телу пробежался целый легион мурашек, а страх нарастал так сильно и быстро, что казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди, пробив грудную клетку, мышцы и кожу, а после плюхнется на землю. "Не подходи ты, людоед чёртовый!" — хотел он сказать, но не мог, но ему показалось, что он даже получил ответ: "Кто из нас тут людоед? Мы, которые просто выполняем приказ правителя нашей родины, либо ты, который не постеснялся расчленить самым ужасным образом солдата?". От осознания всего этого ему стало страшно так сильно, что мыслей о том, чтобы оказать Рудольфу хоть какое-то сопротивление, и вовсе не осталось. "Уйди же ты, тварь, отстань от меня!" — было в голове у Пилсудского, но, понятное дело, никто его не слышал и не понимал, а если бы и слышал, то это нисколько не остановило бы Бисмарка. Продолжаться это долго не могло, и в итоге это чем-то закончилось, а в нашем случае победу одержали природные инстинкты и стремление Яна выжить. Когда Рудольф сделал ещё шаг, звук которого пришёлся для поляка как удар молота по наковальне, тот инстинктивно, не контролируя своих действий, подпрыгнул с места и пулей влетел в окно дома первого этажа, выставив ногу вперёд. Осколки от разбитого стекла разлетелись по всему помещению, а Ян приземлился не очень удачно: он упал на плечо и прокатился некоторое расстояние, раздирая его себе об очень шершавый ковер, несмотря на то что у него были наплечники.
Ковёр этот был даже вполне себе уютным и комфортным, а вставать с него большого желания и не было — в голову сразу приходили воспоминания из детства. Он бы так и уснул на нем, от страха и быстроты происходящего забыв, что за ним гонятся Головорезы. Но этому не суждено было случиться, и почти сразу же, как он упал на ковёр, в этом же помещении раздался сильный и громкий детский плач. Подняв голову, Ян осмотрелся: это было типичное здание деревенской застройки, причём очень больших размеров, вернее, постройка была длинной, и, судя по всему, здесь проживала не одна семья, если это вовсе не было общежитием в таком ужасном месте. Сам он приземлился в почти пустую комнату, в ней было только одно старое кресло, казалось, ещё со времён Крюгера здесь стоявшее, картина с видом на Новый Смертоберг, лампа на длинной двухметровой ножке и люлька в самом центре. Источник детского плача был очевиден: там был ребёнок, и именно он вывел его из состояния животного ужаса, развеяв страх, вернув ему здравый рассудок и способность мыслить. Ян тут же подумал, что нужно сваливать отсюда по трём причинам: могут заявиться родители ребёнка с оружием, в ходе боевых действий он может навредить мирному населению, а также то, что за ним, так-то, продолжают гнаться Головорезы, но они, похоже, не спешат с этим, потому что сейчас стоят и не понимают, как он додумался до такого. Вскочив с места, Пилсудский посмотрел в окно: сюда уже бежали Головорезы, но Рудольфа нигде не было видно. "Ладно, хрен с ним", — сказал Ян, уже разворачиваясь в сторону открытой двери, ведущей в другую комнату. Он знал, что Бисмарк сейчас идёт на упреждение и попытается поймать его где-то спереди, но это не значило, что он должен стоять и ждать, когда сюда добегут все остальные и убьют его здесь.
Бежать! Была его первая мысль, стоило ему увидеть тех, кто за ним бежит, через окно. Как какое-то животное, он влетел в открытую дверь и, уже собираясь перебегать в другую, заметил стоящий шкаф возле прохода, и в голову пришла смелая и достаточно вредительская (для местных обитателей) идея: перевернуть мебель и заблокировать путь. Подойдя сбоку, он пнул его ногой, но от удара там только проломились доски, и его нога оказалась внутри шкафа. С ворчанием Ян достал конечность и на этот раз ударил по нему, навалившись всем телом. Ножки шкафа начали немного терять опору и подниматься в воздух; поляк чувствовал, что вот-вот и он упадёт, поэтому приложил ещё больше сил, и шкаф сдался. С чудовищным грохотом, будто рёв монстра, он упал, а от падения в ушах зазвенело. Сама часть конструкции заметно пострадала, а часть вещей, что находилась там, повылетала наружу: одежда, какая-то посуда и другие личные предметы. Но кого бы это волновало, если это помогло ему замедлить Головорезов? Не медля Ян влетел в другую дверь и быстро осмотрелся: к сожалению, рядом не оказалось чего-то, чем можно заблокировать проход. Но и хрен с ним, подумал Ян и начал бежать дальше, ломая дверь за дверью и боковым зрением видя, как в комнатах кто-то есть и с ужасом смотрит на пробегающего его, но это его нисколько не смущало и не волновало.
Комната за комнатой, дверь за дверью — казалось, что этому дому нет конца, и, скорее всего, так и было, ведь вполне возможно, что это был самострой, соединённый с другим домом, тем самым создавая "сеть" из помещений и дверей, которым нет конца и края. Уже на бегу Ян успокоился и даже смог поменять обойму в своём пистолете-пулемете, но это было нисколько не утешительно, потому что, похлопав по своим карманам и ремешкам, Пилсудский понял, что это была последняя обойма. Пробежав не меньше тридцати-сорока, а то и все пятьдесят метров с момента, как он влетел в этот дом, сзади, там, откуда он здесь и появился, послышалась возня. Обернувшись, поляк увидел, что Головорезы залезли в дом и начали пытаться пролезть через шкаф, который он обвалил, либо отодвинуть его, и это у них получалось. Если он один смог его обрушить, то целая толпа солдат сделает это без всяких проблем, и это им удавалось. Видя, что ему остаётся немного времени на побег, прежде чем за ним начнётся прямая погоня, он развернулся, продолжая бежать полубоком, и открыл огонь от бедра из своего пистолета-пулемета. Риск задеть гражданских (иронично, ведь они хотят взорвать Париж либо уничтожить его сингулярностью) был просто огромным, но сейчас стоял вопрос не гуманности, а его личного выживания, а в таких вопросах он всегда ставил в приоритет самого себя и своих людей, да и боялся задеть мирняк не из-за того, что это обычные люди, а потому что службы их легко рассекретят. Стрельба была неточной, можно даже сказать, что она была наугад, и пули разлетелись по сторонам. Что-то попало в дверную раму, просто в стены, рядом стоящие предметы, какие-то влетели в пол, но некоторые пули достигли цели. Один солдат пытался перелезть шкаф и был повернут к Яну спиной. Пока остальные, гипотетически, могли заметить его и спрятаться, он не мог, что стало большой ошибкой. Первая пуля попала ему в экзоскелет и повредила его, а энергия удара также дошла до тела небольшой болью. "Кто меня толкает?" — сказал он вслух, а после две пули попали почти в одно и то же место — правую почку, прострелив её насквозь и застряв внутри живота. Солдат закричал и скатился со шкафа, но он выполнил свою цель — перелез через преграду, но какой ценой? Увидев, что всё-таки ему удалось добиться успеха и ранить одного Головореза, Ян прекратил жать на курок, и стрельба остановилась: у него оставалось совсем немного патронов, а он не знал, где находятся резервы и куда даже просто убежала Рим.
Выбив на полном ходу ещё одну дверь, Ян, продолжая бежать, чуть не влетел в стену прямо перед собой. Этот бесконечный дом, как бы это иронично ни звучало, закончился, и прямо по курсу была просто стена. Но, к счастью, Ян успел затормозить и не врезался в неё на полном ходу. Осмотревшись, Пилсудский нашёл лампу на длинном столбе и стул рядом; всё это добро пошло на завал прохода. Выбора, что делать дальше, у него не оставалось — надо выбивать окно! Перебежав к противоположной стене от окна, Ян разбежался и влетел в стекло. Осколки разлетелись на несколько метров вперёд, и если бы кто-то там стоял, то его бы поразило и сильно ранило. Сам Ян выскочил из окна, так же вылетел из него на несколько метров вперёд и упал на и без того больное плечо. Сильная боль от удара поразила его руку, казалось, что она была раздавлена в какой-то кровавый, костный фарш. Сквозь сильную боль, с дрожащими от неё ногами он встал и начал медленно, даже шаркающей походкой уходить от этого проклятого, не совсем бесконечного дома. Он бы и продолжил идти так медленно, держась за больную руку, но из того же здания он услышал, как Головорезы начинают приближаться. Вот они уже перелезли его шкаф и держат курс прямо в комнату, откуда он вылетел. У него есть ещё секунд тридцать, а то и целая минута, так как им нужно ещё и убрать преграду из последней комнаты, чтобы зайти в неё. Понимая, что если он будет медлить, смерть настигнет его уже в ближайшие минуты, сквозь боль и усталость поляк начал ускоряться. Сначала просто ускорил шаг, постепенно убыстряя его, и в итоге перешёл на бег. Его курс лежал прямо: там, если пробежать ещё немного, будет поворот, за которым он сможет спрятаться, и, по идее, туда сбежала Рим ещё несколько минут назад. Всё это время он не понимал, какая большая угроза поджидает его, и если бежать по такой открытой территории, он становится лёгкой добычей. Достаточно необычно. Всё время Ян был таким солдатом на поле боя, который одним своим присутствием внушал страх в своих противников, а в одиночку он мог уничтожить целую группу солдат и даже не пораниться. Грубо говоря, всё это время он был альфа-хищником на поле сражений, а сейчас Ян превратился в самую настоящую жертву — того, кто убегает и пытается спрятаться. И он сам это понимал, потому что такое было для него непривычно. Обычно это он гнался, и ему приходилось преодолевать большие расстояния, чтобы догнать кого-то, а сейчас всё наоборот... Когда это они свернули не туда?
Пилсудский бежал от этого проклятого дома с кучкой Головорезов так быстро, насколько позволило его состояние прямо сейчас. Он бежал со всех ног и даже не думал о битве с ними, его главная задача была просто выбраться, добраться до Рим либо, хотя бы, просто выжить и не получить пулю в лоб. Те солдаты врагов оказались не самого большого интеллекта, либо их отвлекло что-то ещё. По ожиданиям Яна, когда он уже подбегал к тому самому повороту, Головорезы должны были выскочить и погнаться за ним, но не было даже намёка на то, что они собираются выходить оттуда. Тут несколько вариантов: они очень тупые и задержались из-за какой-то мелочи, Ян мог ранить не одного, а сразу нескольких, либо жители этого дома взяли оружие и пытаются прогнать их, и каждый из этих вариантов имеет место быть. Но в любом случае такая задержка врага играла только на руку Пилсудскому. Уже заходя за поворот, он посмотрел в сторону дома ещё раз, пожал плечами, вздохнул и развернулся, зайдя за него.
Как же сильно отличается тип застройки в этих парижских трущобах. Местами местность очень открытая, всего с двумя-тремя маленькими зданиями, где-то улицы сами по себе очень широкие, но по бокам имеется плотная застройка, подобная домам вблизи дорог в городах. А есть и другой вариант, пожалуй, самый жуткий и неприятный: абсолютно тесные переулки и повороты, по бокам которых находятся высокие здания. В таких проходах трудно поместиться двум-трем людям, не то чтобы прокатить какую-то технику или повозку с лошадью. Высокие дома мешают попадать туда вообще любому свету, не только солнечному. Ночью это становится ещё более заметно, когда огромные "стены" возвышаются в этом переулке и не видно даже огромного серпа и молота вдали. Свет практически не проникает сюда в этом случае, и всякий, кто попал сюда, может оставить надежду. Для чего местное население застраивает свою территорию таким образом — непонятно, ведь это абсолютно неудобно ни для кого, даже в трущобах есть хоть какое-то понятие удобств и благ. Подобным переулком оказался тот, в который попал Ян. Необычный контраст между достаточно широкой улицей, по которой он шёл до этого, на фоне настолько узкого прохода нагонял жути. Казалось, что стены домов не просто давят и смотрят на тебя в переносном смысле слова, а буквально являются чем-то живым со способностью видеть. И ты в этой ситуации не просто цель для тихого, спокойного наблюдения, а жертва для этого огромного, опасного и загадочного сверхорганизма размером с трущобы Парижа. Частично это являлось правдой, ведь под городом в некоторых местах действительно проходят биоэлектростанции.
Но выбора у Яна особого и не было — он должен был идти по этому узкому переулку, как бы этого ему ни хотелось. Держа пистолет-пулемет наготове, Пилсудский сделал один неуверенный шаг, затем ещё один, следом за этим ещё шаг, и только потом он перестал передвигаться таким образом и полноценно пошёл. От былого бесстрашия не осталось и следа, но и сказать, что он боялся как ребёнок, тоже нельзя было. Сильный страх ему пришлось испытать только после первых шагов по переулку, но, пройдя некоторое расстояние, страх начал куда-то исчезать, но на место ему пришла тревожность и нездоровое внимание к мелочам. Вот то пятно на стене — дырка, из которой за ним наблюдают Головорезы, а с того балкона на него смотрит и целится лично Рудольф (но, конечно же, это было неправдой, и эти образы рисовал его разгорячённый разум). "О Гиммлер, ну за что ты оставил меня тут одного... За какие такие грехи ты остался там, на той улице ещё..." Не желая признавать, что он боится и что лучше бы быть здесь вместе с Рим, которой такие пространства, наоборот, по душе, Ян пытался оправдать это тем, что Гиммлер оставил его одного за какие-то грехи. Проходя дальше по переулку и видя уже на другом конце свет ночных трущоб, боевой дух начал подниматься, и осознание, что он просто себя накрутил, а опасаться даже Бисмарка не стоит, становилось всё яснее и яснее. Чуть ли не бегом ему оставалось до выхода совсем немного, каких-то несколько метров, но сзади, в другом конце переулка, откуда он и пришёл, послышались шаги. Он хотел было быстро добраться до выхода из переулка, понимая, что это, скорее всего, Головорезы выбрались из дома, но шаги были одиночные. Там передвигался один человек, а не целая толпа. Поэтому, вместо того чтобы выдавать себя лишний раз, он лёг на землю, надеясь, что если это гражданский, он сможет спокойно уйти, а если и Головорез, то из-за того, что его не видно с другого конца, можно дождаться, когда тот подойдёт, и выпустить оставшуюся обойму из пистолета-пулемета чуть ли не в упор. Тяжёлые шаги приближались в течение ещё пяти секунд, и также, судя по звукам, Ян понял, что этот кто-то уже смотрит в сам переулок. Он ничего не видел, потому что лёг животом вниз и головой в сторону другого выхода, поэтому ориентировался чисто на звук. Этот кто-то посмотрел в переулок, похоже, сам испытав страх и не желая проверять, есть ли тут кто-то, постоял ещё несколько секунд и начал уходить. Подождав некоторое время, Ян убедился, что преследователь ушёл, и, не желая оставаться здесь и тем более попадаться на глаза ему, встал и начал натурально бежать к выходу.
До этого так желанного выхода оставалось пробежать два-три метра, как сзади послышался очередной лязг металла. "Похрен на тебя", — подумал Ян, ведь всё равно он почти выбежал, но через секунду его всего озарил свет фонарика. Фонарики сами по себе — редкая вещь и достаточно дорогая. Чаще всего используют биолюминесцентные фонарики, и их освещение очень слабое, способное осветить только на два-три метра вперёд, а этот светил от самого конца переулка и до него, а это метров сто-сто пятьдесят, не меньше. Ян не стал поворачиваться, потому что знал, что будет хуже, но при этом не знал, кто это, но, впрочем, через секунду он узнает.
— Куда это ты собрался?! Стоять! — раздался крик с другого конца переулка. Это кричал Рудольф, именно его больше всего боялся Ян. Послышался лязг затвора, и тут же началась стрельба. Сердце ушло в пятки, но Пилсудский продолжал бежать со всех ног и вскоре выбежал из переулка, начав бежать в другую сторону. Ни одна пуля его не задела, потому что он успел выбежать, и расстояние делало стрельбу очень неточной для прямого попадания, тем более когда сам Бисмарк бежал, а цель двигалась.
— Не уйдёшь! — закричал он ещё раз и на паровом ускорении рванул за ним так быстро, будто бык сорвался с привязи. Он прокрутил тумблер до предела, пар начал выходить с такой мощью, что его тело швыряло от стенки к стенке с чудовищным звуком удара, но он игнорировал боль и в принципе факт того, что бьётся об стены узкого переулка. Бисмарк был полностью сфокусирован на том, чтобы догнать Яна, и через несколько секунд он вылетел из переулка, пролетел пять-десять метров вперёд и только потом развернулся в ту сторону, куда убежал Ян. Он не видел его, но знал, куда тот бежал — за поворот. Его курс лег прямо туда; Рудольф бежал по пятам. Не видя саму цель, он буквально чувствовал её и шёл следом. По его ожиданию, остался последний поворот, и Яну будет некуда бежать. Его и без того сильная улыбка на лице стала куда шире, и, оказавшись за поворотом, он крикнул: "Попался!". Но радость моментально сменилась ужасом и страхом: за поворотом его уже ожидали резервы, направив на него десятки своих пушек.
Глава 42. 27 мая, 1941
Элементы бронедоспеха Бисмарка уже начали ломаться от силы ударов, с которой его тело билось о стены домов, швыряемое из стороны в сторону. Часть экзоскелета была полностью раскрошена в металлическую стружку, а некоторые детали впились в плоть: в спину по всей длине позвоночника и шеи, в ноги и бедра — там, где располагались основные крепления для выхлопов и труб, отводящих пар и остаточный газ. Наплечники и наколенники были помяты настолько, что создавалось впечатление, будто его намеренно били чем-то очень тяжёлым, вроде молота из невероятно плотного сплава металла, возможно, даже не существующего в мире и добытого из чёрных расколов. Его тело кровоточило от полученных небольших, но многочисленных впившихся обломков и ссадин, а пятна крови, проступавшие сквозь одежду, капали на землю и тянулись за ним следом. Но Бисмарк игнорировал это, сейчас он находился в каком-то состоянии хищного раджа, можно даже сказать, перевозбуждения. Не видя Яна, он продолжал бежать за ним и, к удивлению, шёл прямо по пятам: каждый поворот, за который он заходил, оказывался верным, и по нему действительно недавно пробегал Пилсудский.
Последние несколько поворотов оказались слишком трудными для Рудольфа. Расстояние между зданиями было небольшим, а с такой скоростью передвижения, как у него прямо сейчас, контролировать повороты было очень тяжело. Его сильно заносило, а в некоторых моментах он падал, врезался в стены и давил сам себе мышцы, но быстро вставал из-за сильного возбуждения и выброса надпочечниками адреналина, а затем продолжал свою безжалостную погоню. Рудольф, как бы это странно ни звучало и ни выглядело, имел некоторые познания в архитектуре и городской застройке после помощи в зачистке Нового Смертоберга от блокады, где он получил ранение от попавшей на него чёрной плоти и долго восстанавливался. В ходе реабилитации, уже по инициативе Чарли, тогда возглавившей власть Вегиммии, его начали натаскивать преподаватели различных университетов. Сама же Шарлотта объясняла это тем, что "будущий правитель обязан быть грамотным и образованным почти во всех сферах". Хотя сам Бисмарк заявлял, что не хочет становиться в будущем монархом и императором Вегиммии, чудодейственным образом его риторика в один день полностью поменялась; интересно, почему? Наверное, здесь точно нет вины клятвы инквизиции Гиммлера. В ходе своего восстановления он занимался науками, среди которых было немало архитектуры. Там он понял, как планируют города, что и как будет стоять, а также научился понимать, глядя на несколько домов, какой формы здесь будут улицы и где окажется тупик. Трущобы, конечно, отличались тем, что здесь почти не работали архитекторы с инженерами, а царила воля местных жителей и крестьян, но всё равно хоть какой-то план присутствовал, и знающий человек мог его прикинуть. Вот этим человеком и был Рудольф. Продолжая погоню за Пилсудским, он понимал, что сейчас заворачивает туда, откуда не будет выхода. Ну, только если не выламывать окна и не пытаться залезть по стенам домов на крышу, прямо как какое-то насекомое.
"— Попалась, мразь! Ну зачем так долго убегать-то? Исход и так был всем понятен!"
Через еще несколько секунд Рудольф, не вписавшись в очередной поворот и врезавшись боком в столб, отчего тот сильно покачнулся, в прыжке оказался за этим последним, финальным поворотом. Дальше прохода не было, и Бисмарк загнал Пилсудского в ловушку — здесь тот ему ничего не мог сделать. От осознания своей победы спустя столько времени погони и таких жертв улыбка на его лице сильно расширилась, чуть ли не до самых ушей. Но когда он повернул голову в сторону самого тупика, от этой улыбки не осталось и следа, а сменили её ужас, страх и осознание своей ошибки. Его что, обманули, либо Яну просто повезло выбрать нужное направление и оказаться именно здесь? Там, на другом конце этого переулка, где был тупик, стояло несколько десятков вооруженных солдат-Предателей, создавших баррикады из всего, что попалось под руку: мусорных баков, досок, сгнивших чурок и другого строительного мусора. Все до единого направили свое оружие прямо на него. Среди этих людей находился в том числе сам Ян, успевший прибежать к ним (но он не целился, а просто стоял и смотрел, понятно, почему), Рим, а также София и Роммель, стоявший в самом начале. Последний поднял руку вверх и, судя по всему, должен был вот-вот отдать злосчастную команду. Хищник стал жертвой всего за секунду, моральный дух Рудольфа упал до нуля и начал пробивать этот ноль до отрицательных чисел, а глаза раскрылись от испуга. Как загнанный в угол раненый зверь, он, конечно, пытался что-то предпринять, но что он мог сделать сейчас? По инерции он продолжал двигаться и влетел в дом, и в тот же момент увидел их. В сочетании со всеми этими факторами он физически не мог быстро развернуться и убежать, хотя попытки были. Что еще было странно и удивительно: Предатели не стреляли. Они продолжали целиться и смотреть на него, а Роммель как поднял руку вверх, так и держал её, будто они чего-то ожидали или давали ему шанс. Но этого времени было критически мало, и он не смог бы сделать и шага, не то чтобы скрыться. Всё, что Бисмарк успел сделать, это сказать: "ну и дерьмо".