Роммель, стоящий впереди всех, резко опустил руку вниз с криком: "огонь по ногам! Только по ногам, этот сукин сын нам нужен еще живым!". Стволы пистолетов-пулеметов и винтовок загудели, закричали и застонали в страшном хоре из звуков, похожих на громкие хлопки и шипящий выпуск пара или другого газа, а град из пуль повалил в Рудольфа. Хищник был загнан в ловушку и теперь сам стал жертвой. На несколько секунд сторона предателей покрылась стеной белой дымки — это были хлопки пара из стволов неумолкающих пушек. Больше нескольких десятков пуль одновременно достигли своей цели и попали прямо в Рудольфа. Стоявший до этого Бисмарк продолжил оставаться на ногах, но происходило это не самым лучшим образом. Пули пробивали его конечности и нижнюю часть тела так часто и массированно, что энергия удара заставляла его остальное туловище немного "подпрыгивать". Из-за этого он продолжал стоять, хотя стойкой это было трудно назвать, потому что держался он чисто на том, что пули подбрасывали его тело. Также, помимо бросков, попадания двигали его назад, ближе к зданию, и в итоге полностью прижали к стенке, а из-за ранений по ногам на ней оставались кровавые следы. Хотя его конечности уже были настолько повреждены, что, казалось, хуже некуда и откуда там взяться крови, большие пятна всё равно образовывались на стене, а земля в небольшом радиусе была залита ею. Вскоре солдаты начали сбавлять темп стрельбы и в итоге вовсе прекратили, но не из-за того, что одумались, а потому что магазины опустели и нужно было перезарядить оружие. Звуки выстрелов и разрывания мяса и костей в ногах Рудольфа сменились щелчками, отстегиванием и другими характерными деталями. Самый шустрый солдат уже был готов стрелять, но Роммель поднял руку и крикнул:
"— Не стрелять, ребят! Достаточно, мы только убьём его. Медики, ваша работа, не дайте этому говнюку шустрому помереть, сделайте всё, что в ваших силах. Нам еще нужна его информация".
Рядом с Артуром в этот момент стоял один солдат, и даже после приказа он продолжил целиться, готовый открыть повторный огонь. Увидев это боковым зрением, Артур положил руку на дуло пистолета-пулемета и медленно опустил его вниз. Солдат не проявил ничего против — он понял, что вообще-то прозвучал приказ прекратить стрельбу, но он его просто не услышал из-за сильного напряжения (всё же были велики шансы, что Ян завернет не за тот угол либо Рудольф успеет убежать, при этом выпустив снаряд ручной артиллерии). После команды Роммеля замолчали все. Стихли не только стволы оружия и голоса солдат, но даже фоновые звуки: живая электростанция под землей, казалось, будто умерла, и у неё перестало биться сердце; ночные птицы и животные перестали издавать свои естественные звуки, а жители перестали копаться в своих тёмных домах, как черви (маленькие, не те, огромные!). Под эту мертвую тишину Роммель сам начал двигаться в сторону Рудольфа, а по его примеру, убедившись, что можно идти, остальные солдаты перестали стоять как вкопанные и тоже двинулись вперед. Но самыми первыми свои шаги сделали медики, как того требовал Роммель. С огромными чемоданами белого цвета врачи, одетые точно так же, как и солдаты, но в качестве опознавательного знака использующие повязку с жёлтым крестом — символом Гиммлеризма и Всеевропейской организации жёлтого креста, — пробираясь сквозь толпы солдат, обогнали Артура и в итоге оказались у Бисмарка первее всех.
"— Рудольф! Рудольф?" — проник чей-то голос (но мы знаем, что это был голос медика) в голову Рудольфа.
Он начал открывать глаза, но сознание было спутанным. Скорее не из-за кровопотери, а просто из-за факта того, что он потерял сознание и только сейчас начал приходить в себя. Хотя, зная его, тот же Ян, Рим и София могли подумать, что он просто уснул. В глазах сильно двоилось, и кружилась голова, но он пытался вникнуть в то, что ему говорят, и даже пробовал отвечать:
"— Да чё тебе надо, урод?
— Чё ты оскорбляешь? Я бы на твоем месте не оскорблял медика, мало ли что он тебе вколоть может.
— Ну и что ты там колоть-то собираешься? У тебя даже, наверное, уколов нет. Сидите в этом Париже драном, как в блокаде, откуда у вас шприцы и препараты для них?
— Ну не, Ганс, смотри, а ты не верил, что он какой-то слишком борзый!"
Медик, с которым он переговаривался, повернул голову куда-то вбок и сказал это какому-то "Гансу", вероятно, другому врачу. После его слов быстро последовал ответ:
"— Да вижу я, вижу! Вколи ему раствор мочи и грязи с пола. Всё равно ему жить недолго, а так хоть ответит за слова этот дитя проститутки!
— Кого ты там назвал дитятей проститутки? Ты вообще понимаешь, что я родственник Чарли? Во мне течет кровь не кого-то там, а Гутенбергов!" — начал возмущаться Рудольф в ответ на слова Ганса, до конца не придя в себя.
Вообще удивительно, как он продолжал оставаться живым в таком состоянии. На самом деле он бы продолжил лежать без сознания, просто все понимали, что без радикальных мер, коих здесь провести почти невозможно, спасти его не удастся, и лучше будет попытаться узнать что-то прямо сейчас. Поэтому ему вкололи все средства, что не дают человеку умереть и приводят в сознание. Всё, что осталось от его бедра, и вены на сгибе руки были исколоты шприцами, а ранки от них ничем не были закрыты, и кровь мелкой, медленной струйкой вытекала наружу. Из-за воздействия всех этих препаратов в крови он мыслил не очень здраво и понятно. Тем более учитывая то, что перед ним находился тот, кого он (во всяком случае, он так себя убеждал) считал своим врагом, из его рта вылетали не самые лучшие слова, впрочем, они это уже услышали. Несколько врачей начали кружить над раненым Бисмарком, подобно мухам, и выполнять свои медицинские манипуляции. Нет, никто из них не делал это, скрипя зубами и сдерживаясь от того, чтобы зарезать его скальпелем или выколоть глаза грязной иглой. Медики здесь — это такое необычное воинское "сословие" среди Предателей, и в отличие от остальных солдат и командования, мнения у них значительно отличались. Кто-то просто нейтрально относился к Рудольфу, а кто-то, можно сказать, был бы даже не против перейти в лагерь к Головорезам, потому что знал: раз уж за ними начала охоту военная структура двора Чарли, то поддержки со стороны Вегиммии им точно ожидать нельзя, и это билет в один конец. Терять многим здесь было нечего, но факт смерти и того, что жизнь станет совсем другой, давил на них. Солдаты — это самые обычные люди, с такими же страхами, переживаниями и целями, только отличает их от остальных то, что у них на голове шлем, а в руках винтовка, и по закону они обязаны сдохнуть за то, чтобы кто-то другой спал спокойно. Мнения по поводу Головорезов, в принципе, значительно отличались вообще среди всего личного состава солдат-Предателей, и если представить их в виде диаграммы, то немалое количество бойцов не очень-то поддерживали идею остаться здесь и продолжать операцию, но и не были готовы обратиться к Головорезам и служить Чарли дальше. Они, скорее, были просто неопределившимися, но из-за этого являлись одной из самых стабильных групп солдат здесь.
Ранения, нанесенные Рудольфу, оказались слишком тяжёлыми. Его ноги, вернее сказать то, что осталось от них, болтались на нескольких нитках остатков мышц и очень "похудевшей" кости. Больше всего урона пришлось на бедро — плоть была полностью сорвана, и виднелись поврежденные кости с налипшими кусками мяса. Ниже было лучше, но всё же возможности ходить у него больше не осталось, и он навсегда остался инвалидом, если, конечно, не умрет через несколько минут. Помимо конечностей, несмотря на то, что огонь вёлся по ним, пули попали и в остальные части тела. Больше всего снарядов угодило именно в нижнюю часть туловища, там, где находились кишечник и почки, но с этими ранениями можно было жить, в отличие от того, что произошло ниже. Врачи сделали всё, чтобы продлить жизнь Бисмарка настолько долго, насколько это возможно, и в итоге, убедившись, что он точно не умрет в ближайшие несколько минут, оставили его одного и разрешили остальным начать узнавать информацию.
На этой территории, где сейчас находились солдаты, несмотря на то, что прямо сейчас происходили боевые действия, было спокойно, и бойцы не сидели готовыми открыть огонь тут же, как будет отдана команда. Кто-то просто переводил дух, кто-то ел, кто-то разговаривал, а кто-то наблюдал за местностью и патрулировал её. Никто не ожидал, что бой будет продолжен, и поэтому обстановка оставалась расслабленной, а Ян после тяжёлой погони наконец смог выдохнуть и вновь встретиться с Рим. Он понимал, что она сделала всё правильно, убежав при первой возможности, но и мириться с внутренним чувством несправедливости не мог, поэтому на Рим обрушился шквал негативных эмоций, но от них всё равно никакого вреда не было.
Эти солдаты — резервы Предателей под руководством Роммеля. Он, помимо того, что являлся засланным агентом Вегиммии во Францию во время её войны с Шотанглией, имел некоторые навыки управления людьми. Его знания и близко нельзя назвать профессиональными, но это лучше, чем ничего, тем более в любом случае он реально знающий человек. Кого попало в качестве агента не отправили бы во Францию. Вместо него хотели отправить Викторию или Диего, но решили, что от них будет пользы куда больше во время этой операции внутри страны, чем в качестве агента-диверсанта. Это решение не было лишним, и оно оказалось полностью верным: только благодаря знаниям и навыкам Виктории и Диего они смогли вообще пробраться и протащить до Парижа несколько тонн взрывчатых веществ. В этом и заключалась часть их задачи — обеспечить скрытность. Но основная цель всё ещё оставалась впереди — помочь заминировать Париж, а это уже не просто доставить по безлюдным местам взрывчатку.
Стоя в луже по-настоящему королевской и святой крови Бисмарка, Роммель смотрел прямо на Рудольфа сверху вниз. К этому времени сам Бисмарк уже полностью пришёл в себя, при этом он не чувствовал сильной боли по двум причинам: нервных окончаний просто не осталось, чтобы испытать её, а во-вторых, он был обколот различными, в том числе сильными препаратами, глушащими её. Картина выглядела достаточно комичной. Они смотрели друг на друга, при этом ничего не говоря. Роммель ожидал, что Рудольфу будет что сказать, и поэтому молчал, а Бисмарк, в свою очередь, разгадал планы Артура и безмолвствовал специально, чтобы поставить его в неловкое положение, но в итоге не сдержался и заговорил сам:
"— Ну что, повезло тебе. Подбили вы меня. Ну что, гордишься? Видишь, что сделал, да? Вот как я теперь ходить-то буду, а? Ох, как же я надеюсь, что у меня хер в порядке, а то вообще смысла жить не буду видеть больше.
— Тебя реально волнует только то, на месте ли твой хер? Я понимаю, что у тебя свое виденье жизни, но всё же стоит немного понимать, что происходит с тобой и какие риски. К примеру, ты можешь немного умереть.
— Ой, да не впервые мне немного умирать. Вот знаешь, сколько раз я был в таких ситуациях, где, можно сказать, немножко так умер? Вот их было много, эта ситуация — эх, ещё херня. Обидно, конечно, но да ладно.
— Интересный у тебя подход к жизни.
— А ты думал. Что ты вообще хочешь от меня? Если ты думаешь, что я не жилец, то чего прикопался, а?
— Ну а ты продолжаешь страдать хернёй. Не в твоем случае, когда тебе ноги разорвало. Ладно, не буду тянуть резину, потому что в любой момент ты можешь сдохнуть. Зачем вы хотите сорвать операцию?
— Да вы тут все угараете?!" — начал злиться Рудольф. — "Это же очевидно почему: начнется, мать его, Третья Европейская, а Вегиммия только-только зачистила свою территорию от чёрной плоти. Мы физически же не сможем выстоять!
— А как же линия Зигфрида? А как же остальные планы операции? Уничтожив Париж, мы избавимся от самого главного и сильного врага, с остальными не будет проблем, к тому же нет гарантии, что Третья Европейская действительно начнётся. Я не думаю, что Чарли настолько тупая, чтобы считать это причиной для прекращения операции, когда для неё готово уже абсолютно всё. У неё точно есть другие мотивы, о которых ты не хочешь рассказывать. Ну сам посуди, Рудольф. Почему бы тебе нам это не поведать? Если мы не узнаем истинные причины, то продолжим вырезать твоих Головорезов в этом Париже. Я знаю, что их вообще немного, а в этот город, наверное, ты весь личный состав притащил, чтобы убить командование. Тебе нужно, чтобы твои люди померли, обоссавшись и обосравшись, а?
— Ох, Роммелька, ну послушай же ты..."
Рудольф схватил Артура за штанину. Кто-то другой мог испугаться этого и воспринять как попытку навредить, но Роммель знал, что он просто хочет что-то донести до него.
"— Роммель, послушай. Мы просто не хотим, чтобы вы сдохли. Это билет в один конец, так еще и вызовет очень большие проблемы для всей Вегиммии, но, как я понимаю, тебя не интересует очередная речь про Третью Европейскую. Мы хотим вас вернуть обратно, чтобы попытаться уже в другой раз, вы нам нужны, ё-моё, живыми. Но Ян и Рим дали понять, что они против этого, и в итоге у нас на этот счет был приказ убить. Лучше сделать это быстро, тихо сейчас, когда их смерть произойдет в ходе сражения с армией Франции после подрыва Парижа. Понимаешь? Я тебя тоже знаю, на тебя были некоторые планы... Знай, Артур, эта операция — билет в один конец. Если ты хочешь выжить, то присоединяйся к моим ребятам, Головорезам, тебя там ждут. Да и вообще ты куда лучше смотришься и подходишь там. Понимаешь, у нас есть всё. Каждый мой человек богат, он спонсируется лично двором Чарли, никаких серьезных и опасных операций, кроме этой, не было и не будет, понимаешь? Богатство, безопасность... Тебя же в Шотанглии ранили, и ты сам прошёл через войну, так знаешь, каково это. Вот подумай над этим."
Роммель осмотрелся по сторонам, будто не понимая, о чём Рудольф:
"— Ты про что?
— Ага, я тебя понял. Ну, ты, конечно, очень верен Рим и Яну, но насколько сильна твоя верность, когда стоит угроза твоей жизни? Жить хочешь? Вот тогда попытайся выйти на связь с моими ребятами. К тому моменту я, скорее всего, уже помру, так что ты возглавь их, я знаю, ты можешь, ты умный парень. Сделаешь это — так потом просто свали и возвращайся на родину, умереть здесь моим ребятам не нужно, никто тебе ничего не сделает за побег из Парижа, нам надо, наоборот, спасти остальных. Ещё будет лучше, если ты вместе с собой возьмёшь как можно больше солдат Рим и Яна, там многие тоже не хотят здесь оставаться, а еще лучше, если тебе удастся уговорить вернуться Софию и Вальтера. Так что, как идея, Артур? Будешь жить в богатстве и безопасности всю жизнь при Чарли, или умрёшь здесь, а твои кости собакам отдадут?
— Да ты... идиот."
Роммель отвернулся от Рудольфа и, сняв с плеча пистолет-пулемет, взял его в руки и сделал несколько шагов от лежащего в своей же луже крови Бисмарка. Сам Рудольф думал, что у него ничего не получилось, и даже в какой-то степени расстроился. Но пройдя несколько шагов, Роммель повернул голову в его сторону и указал взглядом куда-то себе за спину. Рудольф быстро смекнул и посмотрел в нужную сторону: Артур, держа руку за спиной, показывал жест большого пальца вверх и ехидно улыбался. Убедившись, что Бисмарк это увидел и дал подтверждающий знак в виде кивка, Роммель уже окончательно развернулся и пошёл куда-то вглубь толпы бойцов, вскоре скрывшись среди остальных и самодельных баррикад.
"Да всё, я получил от него всё, что надо было. Делайте с ним теперь что хотите" — раздался крик Артура сквозь толпу солдат, а Рудольф от этого улыбнулся, закрыл глаза и тихо проговорил: "— Вот же сукин сын. Для приличия мог бы уговорить их хоть как-то помочь мне... Жить-то хочется ещё".
Открыв глаза, Бисмарк ожидал, что картина перед ним окажется всё той же: куча солдат, баррикады и тёмный переулок трущоб Парижа ночью. Но в дополнение к этой картине боковым зрением он увидел, как над ним стоит человеческая фигура. "— Чё встал? Не видишь, я лежу тут?" — сказал Рудольф в надежде прогнать этого человека, потому что тот ему мешал и не давал сосредоточиться, но неожиданно от него последовал ответ:
"— А ты что, Руд, имеешь что-то против меня?
— Имею. Для начала, ты кто вообще?
— Уу, тебе что, настолько память отшибло, что даже меня не признаешь? Кстати, спасибо, что помог нам тогда, когда мы были в Бургундии, так бы, наверное, там и замёрзли.
— Если ты не идиот, то мог бы понять, что я не то чтобы голову повернуть могу — я встать не могу! Колись, ты кто? Вальтер, да?
— Ну, почти."
Этот человек спустился и сел на корточки рядом с Рудольфом, явно испытывая большие трудности с этим из-за внушительного перевеса на спине в виде баллона и экзоскелета. Бисмарк всё-таки решился повернуть голову и посмотреть, кто это был. Приложив большие усилия для этого, потому что крови из него вытекло немало и силы начинали покидать его тело, как и жизнь, он повернул голову и увидел знакомую фигуру: женский силуэт, белые, почти кремовые волосы, собранные в хвост и растущие спереди явно быстрее и неравномерно в отличие от остальных волос на голове, — это была София.
"— Ух ты, не ожидал тебя тут увидеть," — сказал Рудольф и хотел повернуть голову обратно, но сил на это у него уже не хватило. Ему оставалось от силы несколько минут, если же это просто так на него влияли препараты — то, может, даже несколько часов, и это было бы лучшим вариантом.
"— Да я тут всё время была, не делай вид, будто не заметил меня, я же видела, как ты смотрел на меня тогда. Это, получается, есть моя вина в том, что ты сейчас лежишь тут без ног?
— Конечно есть, ты ещё спрашиваешь. Но вообще я не виню тебя в этом. Всё же приказ есть приказ, прямо как и мне поступил от Чарли, перечить ему, сама понимаешь, не могу. Ну вообще, может, ты бы хотела уйти из города и не рисковать на этой операции, а, София?
— Так, Руд, ты сейчас будешь пытаться меня на свою сторону переманить? Прости, но мы проделали уже слишком большой путь до Парижа, отступать глупо, а риски слишком невелики, и их можно легко ликвидировать либо избежать. Я уже полностью решилась, что буду продолжать участвовать в операции до самого конца, так что, Рудольф, не получится.
— Эх, ладно," — вздохнул Рудольф, и настал период небольшого молчания, но его прервала София:
"— Как понимаю, у тебя был приказ убить только Рим и Яна, а остальных по случаю и, если будет возможность, вернуть обратно в Вегиммию?
— А ты догадливая. У нас нет целей зарезать вас тут всех. Тут, сама знаешь, слишком много опытных солдат, да и мне удалось уговорить Чарли не отдавать приказ о полном истреблении всего личного состава, сославшись на гуманность. Но вообще мне просто не хочется никого убивать.
— Тогда почему, по словам Яна, ты гнался за ним как зверь какой-то?
— А ты не знаешь?
— Ладно, тогда подойду немного по-другому. Ты всё время говорил, что не имеешь ничего против того, что не можешь сопротивляться приказам Чарли, и выполняешь их даже сквозь пот и кровь, но это же была неправда, да, Руд?
— Да ты что, Соф. Нормально я к этому отношусь, вообще..."
Рудольф заметил, что София смотрит прямо ему в глаза (его голова продолжала лежать таким образом, что была обращена прямо к ней, он был не в силах повернуть её обратно).
"— Не ври, Рудольф, я же знаю, как на самом деле. Хотя бы тут и сейчас, между мной и тобой, не скрывай это. Сам знаешь, что, возможно, уже никогда не получится никому сказать этого, но ведь видно же, что тебя эти приказы сильно тревожат," — сказала ему София, глядя прямо в глаза, и под воздействием этого взгляда он не смог сопротивляться. У неё был такой взгляд, способный в нужный момент осудить, заставить говорить и расслабить.
"— Ох, ладно, умеешь ты надавливать на людей, ты бы точно подошла с такими навыками в ряды Головорезов. Если что, то двери тебе сюда всегда открыты, так, ни на что не намекаю, конечно же.
— Рудооольф.
— Ладно, ладно, только не смотри на меня так, а то твой взгляд своими зелёными глазами несколько напрягает. Ну вообще, да, я почти ни одним её приказом не был никогда доволен и согласен. Это же бред какой-то! В каких-то случаях Чарли мне также приказывала, чтобы я никому не говорил о том, что думаю о них, а где-то забывала об этом упоминать, и я мог свободно высказываться на этот счёт. К примеру, идея сформировать Головорезов, ожидаемо, тоже не моя была, но, как видишь, я их возглавляю. Всё это вина Чарли. Я не то чтобы виню её, была бы у меня такая же возможность контролировать кого-то, я сделал бы точно так же, а кто не сделал бы? Но ещё говоря о том, что иногда она запрещала мне выражать недовольство: странно, но я каким-то образом могу негативно высказываться по этому поводу. Думаю, эта клятва действует не всё время, а какое-то время.
— То есть, получается, ты можешь не подчиняться её требованиям спустя какое-то время, если я правильно понимаю?
— По идее, да, могу, но только когда это начинает происходить — вопрос. Да и что-то я уже просто банально сделал раньше, чем клятва перестала действовать, и перечить этому просто невозможно.
— Ты чувствуешь, что можешь не вести за собой всю группу Головорезов?
— Да, чувствую и реально могу идти против. Но сейчас я не могу сделать ничего вопреки, только потому что это повлечет за собой очень большие последствия. Но, для примера, приказ ликвидировать Рим и Яна был отдан относительно недавно, и я не могу ему сопротивляться, понимаешь? Даже сейчас, лёжа здесь, без ног и в своей же луже крови, я думаю, как бы подловить момент, чтобы взорвать их, но мне для этого просто не хватает сил... А вот всё то, что я говорил в их адрес, было лишь чистым запугиванием. Задание убить их было только в случае, если не получится договориться, всё же Чарли не настолько жестокая и знает, какую пользу они могут принести и сколько уже принесли. Она, мать вашу, очень благодарна за то, что помогли привести её к власти, просто сейчас ситуация такая, я бы сказал, около государственно-переворотная."
После слов Рудольфа о том, что он всё ещё планирует убить Рим и Яна, но не может из-за покинувших его сил, София обратила внимание на всё ещё висящую на его руке тяжёлую артиллерию. Поправив свою ручную артиллерию (обычную, лёгкий вариант, у солдат резервов она была), она отодвинула в сторону орудие Рудольфа. Видя это, Бисмарк засмеялся, а после сильно закашлялся. Как откашлялся, то продолжил:
"— Ты сама видишь, в каком положении я, можешь не волноваться, ничего я им не сделаю.
— Да понимаю я. Это был, скорее, просто какой-то странный жест взаимности, не знаю. Получается, из всего, что ты сказал, можно сделать вывод, что всё то время, как с тобой впервые связалась Чарли, ты не мог нормально жить и, своего рода, сильно страдал?
— А вот этого, честно, я и не хотел говорить. Ох, ну, проще говоря, да, на меня это очень сильно давило. А ещё сильнее давить стало тогда, когда она начала назначать меня на должность лидера Головорезов. Кто в здравом уме будет согласен идти резать глотки людям и тем более убивать своих друзей? Мои парни из группы Головорезов — это дело одно. Там почти все на голову отбитые, им терять нечего, и они берутся за такие кровавые авантюры, но дай мне возможность не соглашаться, я бы сидел с вами в Париже сейчас по одну сторону баррикад, а не тут, в луже своей же крови и ссанине... Ты не представляешь, как это больно, когда мне приходится направлять пушку на своих и как я вас сильно люблю. Всё это время, начиная с того проклятого 519-го, как мы впервые оказались в Данциге и там встретили Чарли, я нормальной жизни и не видел. Почти все мои желания контролировались Чарли, я не мог, ё-моё, даже личную жизнь строить! После того как зачистили Смертоберг, то я вообще был полностью прикован к двору Шарлотты; она контролировала абсолютно все аспекты моей жизни."
Слушая это, Софии становилось очень грустно от осознания того, что всё это время, начиная с 519 года, он старался не подавать вида, насколько ему на самом деле плохо из-за невозможности делать то, чего он хочет, и все воспринимали его как рыжего клоуна. Она начала это понимать ещё тогда, когда они были в госпитале Чарвоного, незадолго до того, как началась его осада с использованием хлорного газа, но тогда это были лишь подозрения. Ей очень хотелось как-то выразить свою поддержку, но никак не получалось, потому что она не знала, как это сделать. Вместо слов поддержки она подсела к Бисмарку поближе и поцеловала его в макушку шлема, не став снимать, а после сказала: