— Отступаем к выходу, все, быстрее! Быть готовыми открыть огонь на подавление! — дал команду Ян, и пока огнемётчики не начали поливать их струёй пламени, он, следом за ним Рим, а потом и все остальные медленно начали отходить к выходам, чтобы быть готовыми отступить и уйти из зоны, до которой доходит пламя огнемёта.
Солдаты начали отступать медленными шагами, держа строго на прицеле тот самый угол, из которого, по идее, должен будет высунуться огнемёт и попытаться превратить их в обугленные останки. Все были готовы разрядить полную обойму прямо в него. Может, это и не убило бы Головорезов-огнемётчиков, но солдаты надеялись, что им удастся уничтожить сам огнемёт либо просто заставить их не стрелять и тем самым выиграть время для ответного удара... Либо для банального отступления, что выглядит куда более реалистичным, ведь оружие, способное поражать массово, по типу ручной артиллерии, было только у Софии и Роммеля, потому что они имели здесь более высокий статус и действительно умели грамотно и эффективно воевать. Остальным не дали из-за того, что командование думало, что оно будет лишним и опасным в условиях городской застройки.
Но, как мы знаем, Роммель куда-то пропал. Те, кто видел, что он сидит на первой линии обороны, уже мысленно похоронили его. А Софии здесь больше не было. Она оказалась здесь только в качестве оказания первичной поддержки резервов и после смерти Рудольфа пошла на свою изначальную точку, и, по идее, от неё ожидать помощи просто физически нельзя было.
И вот, спустя ещё несколько секунд поливания огнём уже давным-давно мёртвых солдат, от которых остались обугленные останки, огонь исчез. Струя в последний раз выстрелила и накрыла трупы, а после наступило затишье. Солдаты на мгновение остановились, дожидаясь самого худшего, а после продолжили отступать и даже ускорились, зная, что ещё совсем немного и настанет их очередь сгореть заживо.
Глава 44. Panzer Henker
Из-за угла высунулся длинный ствол огнемёта, а самый его кончик начал краснеть — он разогревался, чтобы воспламенить огнеопасный газ. "Быстрее! Быстрее! Стреляем!" — отдала команду Рим, но попытка поразить огнеметчиков огнём на подавление была лишней, вернее, можно было даже не пытаться. Когда дуло огнемёта уже разогрелось до какого-то ненормального, ярко-красного цвета и казалось, что оно вот-вот расплавится от собственной же температуры, где-то на крыше сверху, ближе к стороне Головорезов, из-за чердака показалась человеческая фигура с белыми волосами. Кто это был, гадать не надо — это была София, похоже, услышавшая стрельбу либо так и продолжавшая сидеть тут всё это время. Она стояла на одном колене, закрепив стойку экзоскелетом, и выпрямила руки вперёд, готовясь сделать залп из ручной артиллерии. Её видели солдаты Предателей, но не видели Головорезы, потому что они были с головой заняты попыткой убить всех защитников крепости.
Прицелившись, София сделала залп из обоих орудий ручной артиллерии. Оставляя за собой паровой шлейф, который быстро рассеивался, снаряды достигли своей цели и взорвались прямо под ногами Головорезов, а звук рвущейся кожи, человеческого мяса и хруста костей был по громкости чуть ли не таким, как звук самого взрыва. Обученные несколькими годами войны, пускай и с Ордой, а не против других людей, солдаты, услышав взрыв, по отработанной реакции открыли огонь из оружия по точке, где, предположительно, находились Головорезы, даже без приказа командования. Патроны, а главное — скрытность их пребывания в Париже от глаз правительства, были просто на вес золота. Понимая это, Ян приказал прекратить стрельбу. Команда прозвучала дважды — в первый раз ей подчинилось только несколько человек, похоже, из-за паники и других психологических воздействий, а уже после второго стрельба вовсе была прекращена. Но огонь не утих, а его интенсивность только возрастала.
София, сделав первый залп, одним попаданием превратила в кровавое месиво всех, кто стоял там, но на этом она не собиралась останавливаться, потому что чуть дальше были ещё Головорезы, которых не задел достаточно слабый, созданный для поражения пехоты взрыв двух снарядов. Стоя на крыше и оценив результат всего одного залпа, она подняла руки вверх, и со дна орудий на крышу выпали опустошенные пороховые шайбы. Технология ручной артиллерии не стояла на месте: вместо вылета снаряда путём его толкания паром и дальнейшей детонации пороха внутри самого снаряда, ускоряющей его, теперь эту роль выполняли пороховые шайбы. Благодаря всё тому же пару шайба разрывается и вместе с ним помогает вылететь снаряду с ещё большей скоростью (грубо говоря, это перенесённый под реалии ручной артиллерии формат стрельбы огнестрельного, порохового оружия), достигая цели куда быстрее и обеспечивая большую точность из-за уменьшения баллистики. Только теперь нужно после каждого залпа сбрасывать пустые, разорванные шайбы, но это не проблема, потому что процесс занимает совсем немного времени, да и стрельба после первого залпа прекращается в любом случае, ведь надо перезарядить орудия — автоматической подачи ещё не существует. Но особо опытные солдаты, среди которых находилась и София, научились делать это очень быстро и стрелять так, будто это взрывной пулемёт.
Сбросив разорванные пороховые шайбы, девушка хотела перезарядить орудия, но на секунду задержалась, чтобы поднять с крыши эти же детали. Их, скорее всего, власти Парижа уже рассекретили, и сюда направляются силы для их ликвидации, но предосторожность никогда не будет лишней. Она спрятала их в карманы, перезарядилась и сделала ещё один залп по тем, кто находился за этой лужей кровавого фарша. Часть Головорезов к этому времени уже успела заметить Софию, но никто ничего не предпринимал — всех интересовало только спасение собственной жизни. После первого залпа выжившие и не задетые солдаты бросились бежать прочь, в том числе используя паровое ускорение. Но времени между первым залпом и её вторым было слишком мало, и побег совершить было крайне тяжело. Шлейф пара не рассеялся ещё со времён первого залпа, как тут же его "дополнил" шлейф уже второго запуска, а снаряды достигли своей цели и рванули под ногами тех, кто не успел убежать из зоны обстрела. И, к счастью или сожалению, на этот раз было убито совсем немного Головорезов, потому что после первого залпа им было достаточно стимула, чтобы начать убегать, а София целилась в тех, кто стоял примерно в той же точке, что и прежде.
Сбросив разорванные шашки динамита, она перезарядила орудия ещё раз, не обращая внимания на то, что сами стволы уже начинают сильно разогреваться из-за слишком частой стрельбы. Их дно уже заметно покраснело, а самая крайняя точка начала плавиться от жара высоких температур взрыва пороховой шашки и трения при вылете снаряда. Но София будто не училась на своих ошибках и продолжала делать то, где, оступившись впервые, обычный человек понял бы опасность и остановился.
На этот раз целью Софии стали те солдаты, что начали убегать. Целясь на упреждение и понимая, что они вот-вот наберут приличную скорость на паровом ускорении и покинут зону обстрела, она хотела ликвидировать их всех одним залпом и не дать никому сбежать. В это же время солдаты Предателей начали осознавать, что происходит вокруг, и приходить в себя, выходя из состояния животного ужаса и желания жить при виде струи огня. На этот раз уже в этой игре "кошки-мышки" Предатели явно занимали роль кошек, пока Головорезы — мышей. Осознавая, что операция по ликвидации Головорезов может вот-вот закончиться, и зная, что командование просто так не отпустит их, солдаты начали осторожно выходить из этой слепой зоны, двигаясь у стенки здания, чтобы София случайно не задела их. Выйдя из этой зоны и получая обзор на переулок и улицу, они помогали девушке ликвидировать оставшихся выживших. Головорезов, как было сказано, никто не отпустил бы так просто — тем более, как они смогли увидеть, куда-то пропали тела Рудольфа и Роммеля. Они украли Артура и Бисмарка! Конечно, к Роммелю отношение у них не очень, но не стоит исключать тот факт, что он всё равно является их солдатом, его нужно спасти из плена, и никто не знает, что с ним будут делать там. Но, вообще, немалое количество солдат было готово добровольно сдаться в плен Головорезам, потому что идея пойти на, по сути, самоубийственную миссию в Париже никого не привлекала, а Головорезы, скорее всего, с радостью бы приняли пленных и возвратились в Вегиммию, не рискуя жизнями в этом городе.
Под звуки стрельбы пистолетов-пулемётов и винтовок снизу, у стены дома, София целилась по бегущим Головорезам и нажала на спусковой крючок. Вместо громкого хлопка от разрыва пороховой шашки послышался только свист — это значило, что вышел только пар, а сама шашка не взорвалась. Девушка не успела среагировать: она ожидала, что залп будет самым обычным, но вместо быстрого вылета одно орудие только "выплюнуло" снаряд вместе с пороховой шашкой на несколько метров вперёд. Времени среагировать просто не оказалось. "Ну твою же мать!" — успела сказать София, а после крикнуть тем, кто был снизу: "Бегите!". Не зная, что происходит, солдаты начали разбегаться в разные стороны, а София стояла на одном месте и просто смотрела вслед снаряду, понимая, что произойдёт прямо сейчас.
Взрыв! Пороховая шашка взорвалась, а вместе с ней и снаряд, создав огненное облако, яркую вспышку и тёплую, можно даже сказать, горячую ударную волну. София не попала под сам взрыв, но оказалась под воздействием жара от него. Точно такое же уже происходило во время операции в Кракове, когда они защищали Вальтера и у неё разорвался снаряд раньше времени. Ударная волна заставила её потерять равновесие, а высокая температура ошпарила лицо и шею, будто обдали чайником кипятка. Солдаты снизу, к счастью, не пострадали — из-за расстояния от взрыва они просто испытали лёгкое колыхание одежды от ударной волны. Все выжили, ничего страшного не произошло, в отличие от некоторых. Высокая температура ошпарила лицо Софии, вызывая очень сильную боль, из-за которой она схватилась за голову, но с каждой секундой мучение только усиливалось, пока не дошло до своего апогея. Оно было настолько сильным, что София не выдержала и закричала. Но облако взрыва и жар от него исчезли так же быстро, как и появились, и вскоре ей больше ничего не пекло, но боль, как ни странно, всё равно оставалась сильной — от неё она раскусывала внутреннюю сторону щёк до крови, разрывая зубами мягкие ткани, а кровь мелкой струйкой капала изо рта. Не в силах держать равновесие из-за полной концентрации на своих ощущениях, София начала скользить по наклонной крыше и чуть не упала с неё, а высота была немаленькая — более 4 метров. Падение оттуда если бы не убило её, сломав шею, то что-то бы сломало так точно. Но она успела затормозить в последний момент, тогда, когда одна нога уже свисала в пропасть. Превозмогая всё это, к удивлению, даже небольшое отвлечение начало заглушать страдание, и оно было уже не таким сильным, как несколько секунд назад. В это же время часть солдат начала пытаться гнаться за отступающими Головорезами и стрелять им вслед, а огонь был достаточно точным, потому что движения цели были предсказуемы и по ним, параллельно с этим, не вели ответный огонь. Такими темпами они смогли подбить ещё двух Головорезов и отчаянно пытались настигнуть их, но те уже начали поворачивать за угол и исчезать из виду. Двигались Головорезы на паровом ускорении, и, понятное дело, солдаты не могли их догнать обычным бегом, что не могло остаться без внимания.
Командование, убедившись, что никакой угрозы больше нет, начало "возвращаться в строй". Заметив, что творят солдаты, Ян, оценив все риски и последствия, отдал команду:
— Так, парни, сейчас начинаем перегруппировку и поймаем их в ловушку. Пойдём на упреждение, мы не можем их так просто отпустить!
Никакого сопротивления приказу Яна не было. Солдаты после этого перестали стрелять — патроны необходимо экономить, да и смысла в этом уже никакого не было. Всё шло вполне неплохо, пока Пилсудский не решил обратиться к Рим, но, позвав её, он не нашёл её рядом, хотя она должна была быть там. "Не понял", — сказал он вслух и начал осматриваться, а повернувшись назад, увидел, как Харнер и ещё два солдата стоят возле спустившейся на землю Софии. Сначала Пилсудский не понял, что происходит, а только потом, осматривая то, что их окружает, до него дошло, и быстрыми шагами поляк начал сближаться с ними. Нет, он не хотел помочь Софии. Не из-за какой-то зависти или соперничества, хотя такое тоже присутствовало, ведь они вдвоём — очень сильные солдаты, возможно, самые сильные в Вегиммии. До Софии этот статус твёрдо удерживал Ян, но после её появления и проявления боевых и физических навыков он начал видеть в ней своего соперника за это место и, сам того не понимая, иногда делал что-то против неё. Это происходило автоматически, будто что-то сидело в его голове и говорило, как именно сделать неприятно Софии, и в глубине души он радовался, когда видел её раненной, а ещё глубже — был бы ещё сильнее рад, если бы увидел её мёртвое, уже холодное, безжизненное тело. Нежелание помочь Софии этим частично объяснялось, но главная причина была совершенно другой — они теряли время, за которое сюда могли прибыть новые силы Головорезов либо вообще солдаты Франции. Но более реалистичный вариант — они просто упустят тех раненных, скорее всего, уже единственных во всём Париже Головорезов и дадут им восстановиться, а наживать себе врагов раньше времени в их планы точно не входило.
— И что тут происходит? — сказал Ян, будто не видя, что творится.
София получила достаточно сильные травмы лица и шеи. Щёки, как и всё лицо, покраснели от высоких температур, а также возле челюсти появились вздутые пузыри от ожогов. Ситуация с шеей была гораздо хуже: кожа уже начала отслаиваться, потому что она прикрывала руками только лицо, а шея принимала весь этот высокотемпературный подарок, тем самым получив ожог куда сильнее. На месте слезшей кожи оставались не очень красивые повреждения, но, к счастью, были задеты только верхние слои, и рана была не сильно глубокой, что позволяло провести несложную операцию по обеззараживанию, чем прямо сейчас и занимался местный медик Карл Густав. Рим ничего не сказала, она только посмотрела на Яна таким взглядом, будто проклинает весь его род из-за этого ну очень тупого вопроса, надеясь, что он поймёт и не будет лезть. Но он этого не понял и стоял над ними, дожидаясь ответа, когда почти все не обращали никакого внимания на него. Это внимание обратила на него, что необычно, сама София, которой параллельно с этим оказывали помощь:
— А вы, Ян Пилсудский, разве не видите, что происходит?
— Ты получила ожоги, я это вижу, всё так же не соблюдала осторожность, прямо как тогда, в Кракове. Тебе повезло, что снаряд пролетел несколько метров, а не взорвался прямо в пушке.
— Так, Ян, ты сейчас её серьезно собираешься винить? Ну ты издеваешься, или что? Заняться нечем, ну так иди... — начала возмущаться Рим, но её перебила и остановила София:
— Погоди, Рим, погоди, не лезь, сама разберусь. По-вашему, я должна была просто стоять и ничего не делать, соблюдая технику безопасности, которая отказывает из раза в раз?
— Техника безопасности пишется кровью, и ты подтверждаешь это утверждение. Ещё раз повторюсь: тебе два раза повезло, и снаряд взорвался, пролетев несколько метров, а не в самом орудии. В следующий раз тебе не повезёт, и ты получишь не просто ожоги на своём и без того "красном" лице, а вообще разорвёт на куски, и тебе нисколько не помогут твои навыки.
Ян специально зациклил своё внимание на её "красном" лице — это был намёк-оскорбление на её врождённый дефект на правой щеке в виде капиллярной мальформации, или, как это называют гораздо проще, "винное пятно". Понятное дело, что она никак не способна от него избавиться, и после ранения в Кракове ожог появился прямо на этом месте, а после того как прошёл, то и без того красный участок стал ещё более заметным. Но саму Софию это нисколько не смущало, как и многое другое. Этот раз тоже не стал исключением, и она даже не поняла его намёк, зато ощутила его личную неприязнь к ней и начала осознавать, что он видит в ней своего соперника.
— Ян, а насколько это, интересно, вас должно волновать? Разве это не вы готовы бросить в мясной штурм несколько сотен солдат, если это даст свои плоды? По идее, моя смерть от разрыва снаряда не должна вас волновать. Подумаешь, умер самый сильный солдат Вегиммии, если вообще не всей Европы и европейской цивилизации...
София поняла стремление Яна превзойти её и быть всегда впереди, проще говоря, о соперничестве. Так же, как и он, заострив внимание на её врождённом дефекте, она заострила уже своё внимание на том, что его статус самого сильного бойца Вегиммии обрушился с появлением её на поле боевых действий.
— Одним солдатом больше, одним солдатом меньше, подумаешь, сдохла какая-то зазнавшаяся девчонка, которую в концлагере били дубинками по лицу, как и всю её родню.
Это было уже не остановить, и процесс был неизбежен. Теперь это был просто обмен обоюдными колкостями из того, что они знали, с целью уязвить. Хотя нет, просто показать, насколько они могут далеко зайти. В самом деле, если бы их не сдерживала общая беда, то они точно набили бы друг другу лица, и их не остановил бы даже тот фактор, что они состоят в одном и том же политическом лагере. Это никогда не было преградой ни для кого. Политика и схожие взгляды объединили людей лишь на уровне идейных платформ, но уже внутри этого сообщества, даже, кажется, по причинам, которые для всех там должны быть единогласными и верными, происходят конфликты. Это ещё если не заходить в обычные межличностные столкновения — там вообще тёмный лес, и никого не волнует, что это за объединение: семья, государство, коммуна, племя, группировка и так далее. Данные примеры каждый человек знает сам, но самым громким за последние несколько лет, конечно же, был раскол вегиммского общества сначала на чарлистов, а совсем скоро и на вальтеристов. Взгляды правительства, чарлистов и вальтеристов были почти одинаковыми с разными уклонами в ту или иную ось политических координат, но главной идеей являлась немецкая нация (без фанатизма, вальтеристы немного уходили в национализм и поклонение — этим объектом был Вальтер и его симбиоз), народ Вегиммии и, конечно же, Гиммлер. Но в то же время, если бы люди вступали в такие союзы и не имели абсолютно никаких разногласий, то всё человеческое общество было бы морально и культурно неразвитым. Нет споров — нет других идей. Нет других идей — нет такого культурного разнообразия, пускай некоторые из них являются достаточно опасными для остальной части социума, но факт остаётся фактом. Если бы такого не было, то люди делились бы максимум на один-два лагеря, не имея желаний, и были бы просто биомеханизмами с развитым мозгом, не более. Это не значит, что спорить нужно по поводу и без, просто в их природе нет ничего плохого, и это следствие высокого развития человека и общества в целом.
София, испытывая неслабую боль, начала входить в самый настоящий азарт, перекидываясь оскорблениями с Пилсудским. На выпад Яна у Софии нашелся свой собственный ответ:
— А на кого вы тогда будете равняться, Пилсудский? Кто, если не я, будет оскорблять ваше эго и мешать вам быть единственным человеком в статусе сильнейшего солдата Вегиммии и всей европейской цивилизации? Представьте, как грустно и скучно будет... Я мертва, лежу в земле, а вы снова, одни-одинёшеньки, находитесь в этом статусе, который вы заполучили, просто дождавшись смерти своего единственного конкурента, а не путём долгого усовершенствования. Вот я, знаете, Ян Пилсудский, ещё со времён концлагеря, в котором, как вы говорите, "били по лицу дубинкой", только и делала, что тренировалась, а как поступила в кадетское училище, то это вышло на ещё больший уровень, а дальше произошло всё то, из-за чего мы тут сидим, и вы решили прикопаться ко мне из-за того, что я оскорбляю и пошатываю ваше место на звание сильнейшего солдата Вегиммии...
София резко остановилась, скорчила лицо от сильной боли и сквозь зубы прошипела, так и не договорив то, что хотела. "Терпи", — сказал медик и начал делать какие-то ещё более болезненные манипуляции с её шеей, на которые София почётно не реагировала, как ей и сказал врач Карл. Она вытерпела боль, которая оказалась сильнее, чем при получении самого ожога, и в конце медик легонько хлопнул ладонью по зашитой и накрытой тканью ране, будто скульптор, закончивший работу, и сказал: "Всё, принимай, не умрёшь. Я бы посоветовал тебе не делать резких движений головой и тем более ещё так сильно рисковать, но мы же все знаем и видим, в каких условиях находимся прямо сейчас... Я просто скажу тебе быть осторожней и старайся не срывать повязку, иначе получишь заражение и уже реально сдохнешь. Всё, не трогаю, гуляй".
С этими словами Карл встал с места и пошёл к другой группе солдат, где, видимо, его уже ждали, а ему вслед смотрели София, Рим и несколько окружавших их бойцов. Всё это время, начиная с момента, как София прервалась на полуслове, она ни разу не посмотрела на Яна — ей было не до него. И вот, когда Карл ушёл, она повернулась в его сторону. Сидя на земле, она смотрела ему в ноги, потому что он стоял прямо. Её взгляд быстро начал ползти от ног к туловищу, от туловища к голове и в итоге к лицу, на котором, как можно было ожидать, отражалось сильное недовольство и в каком-то смысле даже гнев. Над Софией повисла тень Яна, смотрящего сверху вниз, пока она сидела, вытянув ноги вперёд и уперевшись ладонями в землю, что придавало какую-то комичность ситуации. Прокашлявшись несколько раз в ладонь, на которой остались небольшие капли крови из-за прокусанной щеки, она продолжила, не встретив сопротивления Яна раньше времени:
— А вот вы, Ян, что делали для того, чтобы удержать свой невидимый статус сильнейшего солдата? Я слышала, что вы очень хороши против заражённых и Чёрной Орды, но чёрная плоть и люди — это совсем разные противники, и Кольт был гораздо более эффективен в вопросах войны с себе подобными, так что я не уверена, что вы действительно тренировались и готовились воевать и убивать именно людей. Разве ваши навыки — это не просто следствие перенесённых, уже ранее отточенных до идеала навыков по ликвидации чёрной плоти? Только и умеете, что показывать, какой вы сильный, а на деле вообще ничего... Вы так позорно убегали от Рудольфа, хотя, по вашим словам, должны были намотать Головорезов ещё при встрече, и нам не пришлось бы жертвовать целой кучей солдат. Для кого вы постоянно так красуетесь? Всем всё равно на ваш выдуманный статус.
София повернула голову в сторону Рим и спросила:
— А он реально что-то делал для поддержания этого статуса, или почти ничего?
— Ох, ну... Эхэхэ, как бы да, вот, помнишь, когда была блокада Смертоберга ещё несколько лет назад? Вот тогда, с чёрной плотью...
— То есть он никак не старался поддерживать его, да? На ходу просто всё пробовал и изучал, да?
— Ну, вообще...
— Рим.
— Ладно, прости, Ян. Да, не было такого.
Рим быстро закрыла рот и покраснела от смущения. Увидев, что Ян смотрит прямо на неё, она испытала ещё больший стыд и дискомфорт. Понимая, что лучше не лезть в их личные разборки, она отошла на несколько шагов в сторону, но осталась, зная, что в случае чего будет куда лучше, если она окажется рядом и не даст им двоим разбить друг другу лица. А вот лицо Яна можно было представить — всё такое же злое и недовольное, каким оно было ещё тогда, когда она посмотрела на него несколькими минутами ранее. И вот настал его черёд, только в его речи было что-то такое... будто он спешил и говорил не всё как раз из-за этой странной спешки.
— А ты дохрена знаешь, что мне приходилось делать за жизнь и чему учиться? Пока я уже как несколько лет служил на границе в Белпольше и резал горла местным националистическим и ассоциалистическим группировкам, ты только в своё мусорное кадетское училище поступила. Вот, знаешь, сейчас у тебя есть всё, чтобы держать статус сильного бойца, хотя с такими вещами его поддерживать может абсолютно любой: баллоны с паровым ускорением, пистолеты-пулемёты, экзоскелет и ручная артиллерия. С таким набором ты можешь уничтожить в одиночку как минимум несколько десятков таких же солдат, у которых нет ручной артиллерии, но имеется всё остальное. А если взять солдата, у которого всего лишь одна жалкая винтовка, которая досталась ему ещё от дохлого бати, воевавшего во Второй Европейской, то ты там вообще можешь валить их сотнями, не задумываясь. С такими вещами стыдно называть саму себя "сильнейшей". Вот когда я 12 лет назад резал националистов в Белпольше — вот там и раскрылся этот статус, пока ты, соплячка, сама себя так назвала и сама себя только ты так мнишь, дура самовлюблённая.