Злая Ведьма и Малыш

Я подняла на него глаза и, как водилось всегда, не сумела различить его лица.

Стоило мне всмотреться в какую-нибудь одну отдельную черту, как она тут же ускользала и расплывалась, словно я ловила усталым взглядом дрожащее отражение в быстро бегущей воде. И только глаза его сверкали твердо и ясно, отливая ледяным цветом зимнего неба в тот ранний предрассветный час, когда ночь уже отступила, но солнце пока еще не поднялось над восточным краем земли.

– Костлявая старуха бежала за тобой всю дорогу, принцесса, вплоть до самого моего порога, – без малейшей тени упрека проговорил он негромко, попутно разглядывая меня сверху вниз. – Хорошо, что у твоего брата оказалось на диво упрямое сердце. И хорошо, что я смог его услышать.

Голос его словно звучал не из груди, а долетал до меня откуда-то издалека. Принесенный тем же самым сквозняком, так по-хозяйски стелившимся по полу. А когда учитель шагнул ближе к лавке, я заметила давнюю, знакомую мне особенность. Звук его шагов чуть запаздывал и доносился до ушей на короткий удар сердца позже, нежели простецкие лапти касались струганых половиц.

– Спасибо, что помог, – выговорила я, и в собственном голосе услышала не столько благодарность, сколько одну лишь ржавую горечь. – Хотя милосерднее было бы не вмешиваться, Див.

– Милосердие никогда не было моей сильной стороной, принцесса, и ты это знаешь, – ответил он спокойно. – Просто терпеть не могу, когда работа идет прахом.

– Стало быть, я снова чья-то «работа»? – тонко усмехнулась я. – За сегодняшний день я уже второй раз, старик, слышу нечто подобное.

Он не ответил на острый укол, а лишь перевел сияющий взгляд на свернувшегося комочком кота. Мне, как и прежде, не требовалось ничего спрашивать – Учитель заранее знал, что именно меня тревожило больше всего.

– Яд в нем непростой, замешанный на темной и недоброй ворожбе, – он наклонился, потянулся пальцами к шерсти Адвада, но так той и не коснулся. – Я придержал его, как сумел. Отвел твоего брата от самого края. Но выгнать эту отраву до конца уже не в моей власти.

– Не в твоей власти… не в твоей власти, старик? – процедила я сквозь плотно сжатые зубы. – Так же, как не в твоей власти было и все остальное? Или ты просто опять не хочешь вмешиваться, Див? Что для тебя жизни смертных, правда? Искра над костром и не более того.

Мне было больно, Малыш, и, может, поэтому мне хотелось, чтобы больно стало и Учителю. Но что Вечному терзания смертных.

– За все на свете положена своя плата, Анна, – он, кажется, даже не заметил моей тирады. – и за магию тоже. Особенно за магию… Зверь твой выживет и, когда-нибудь, снова вернет себе силы. Когда – не скажу, потому как сам не знаю. А большего покуда не проси.

В груди у меня поднялась злая, бессильная благодарность, смешавшаяся со старой, еще ученической колкостью. Это он когда-то показал мне изнанку мира и вложил в осиротевшего ребенка силу, которой пугают теперь по всем княжествам непослушных детей; это он сделал меня тем, чем я стала, и оттого я не умела понять, чего во мне к нему больше – той самой благодарности или давней глухой обиды.

Учитель никогда не был со мною ни добр, ни жесток – он попросту был, и наша с ним близость всякий раз напоминала мне родство огня и снега, не способных сойтись вплотную, но и расстаться им тоже, раз за разом, оказывалось не под силу.

– Ты всегда умел вовремя оказаться рядом и при этом ничего не сделать, – выдохнула я ему прямо в лицо.

Он лишь чуть склонил голову набок, не то соглашаясь со мною, не то едва заметно усмехаясь моей застарелой дерзости.

– А ты всегда, принцесса, легко находила самое сокровенное, но не замечала очевидного. В этом твоя главная беда. И, пожалуй, моя тоже, раз так и не сумел тебя научить.

И только тогда, наконец оторвав взгляд от учителя, я заметила в избе третьего. В дальнем, самом темном углу, на низенькой грубой скамейке, сидел ребенок и смотрел прямо на меня. Сидел он настолько неподвижно, что я не сразу отличила его от вороха теней, дрожавших по бревенчатым стенам. За все то время он… оно не моргнуло и не шелохнулось ни единого разу.

Дети так не глядят на чужих и страшных взрослых: в их живых глазах всегда хоть что-нибудь да промелькнет, страх ли, голодное любопытство ли, да пусть даже робкое ожидание. Но его взгляд касался меня ровно и спокойно, будто он разглядывал не живого опасного человека, а далекую, ничего для него не значащую картину.

Та живая струйка холода, что без устали кружила по всей избе, доходила и до его угла – и неизменно обтекала мальч… это создание Дивов стороной, не тронув на нем ни единого волоска. Оно сидело посреди ютящегося рядом с нами тепла так, словно находилось не в самой избе, а на чьем-то выцветшем рисунке этой самой избы. И ни жар очага, ни ползучая стужа, ни все столь разнообразные запахи дома его совсем не касались.

Между ним и всем живым миром словно пролегала тонкая, незримая преграда, да и сам мир, кажется, давно махнул на существо рукой.

– Кажется, ты заметила, – с улыбкой произнес Див, проследив направление моего взгляда. – Но вновь, как и прежде, не замечаешь очевидного.

Я смотрела на ребенка так, как привыкла за долгие годы войны смотреть на донесения лазутчиков и чужие крепости накануне приступа. Я холодно и трезво прикидывала, что он, собственно говоря, такое и чем способен оказаться мне опасен.

И все же где-то на самом дне этой расчетливой отстраненности что-то слабо и совсем непрошено дрогнуло, будто я уже видела этот странный, немного отчужденный взгляд.

Я тут же отмела пустую блажь, списав на мимолетное наваждение. Усталость, предательство, проклятье темной магии и крепкий удар о землю смутят даже самые ясные головы.

– Я могу снять с тебя руны, Анна, – сказал вдруг учитель, переводя взгляд на мой живот. – Печать Александра. Я могу ее развеять. Но тебе придется кое-что для меня сделать.

От услышанных слов мне сильнее всего захотелось достать нож и полоснуть им по избе. В конечном счете она ведь, как и сам старик передо мной, не была настоящей. А нет ничего более неприятного для Дивов, нежели железо.

Один раз сегодня я уже слышала нечто подобное, произнесенное тем же приторно заботливым тоном.

Но я промолчала, а старик, все тем же то свистящим, то ухающим голосом продолжил:

– За один год и один день ты выучишь этого мальчика слушать сокровенную суть вещей, – произнес он так, будто говорил о чем-то столь же обыденном, как… не знаю… сорвать цветок с клумбы. – Сумеешь – и в тот же самый час я развею чары Александра и к тебе вернется вся твоя сила.

Я прищурилась. Я всегда знала, Малыш, что нельзя верить никому из народа Вечных. Тем более – Дивам. Может быть, они, по законам мироздания, и не могли врать и всегда говорили правду, но тем не менее оставались лучшими лжецами.

Возможно, мне бы стоило научиться не верить еще и друзьям детства, но сделанного уже не изменишь.

– И в чем подвох, старик? – я отодвинулась чуть назад – подальше от этого странного существа. – Вернешь мне силу, но я не смогу ей пользоваться так же, как прежде? Или должна буду и дальше обучать твоих кукол или что там за тварь ты посадил в углу? Пожалуй, я предпочту просто сдохнуть.

Учитель и бровью не повел. Во всяком случае мне так казалось, потому что лица я все так же видеть не могла.

– Трижды будет сказано и трижды будет услышано, что я лишь сниму печать Александра и больше вмешиваться в твою жизнь не стану, – все тем же ровным тоном произнес старик.

«Трижды сказано и трижды услышано» – непреложный закон для всех Дивов. Если заставить их трижды ответить на какой-то вопрос или трижды что-то сказать, то они уже больше не смогут жонглировать своей правдой так, чтобы обмануть собеседника.

– А что до твоих слов о куклах, принцесса…

Он повел подбородком в сторону темного угла, где по-прежнему недвижно сидело молчаливое нечто.

– Он не из простых смертных, но и не из числа Вечных, – с небольшой заминкой продолжил Див. – Он не отсюда, Анна. И такого, как он, никто, кроме тебя, обучить не сможет. Я бы все равно, рано или поздно, обратился к тебе, но судьба, как ей и свойственно, имеет собственные планы.

Судьба… меня еще в детстве успели утомить вечные разглагольствования Учителя на тему судьбы. Я в нее никогда не верила. И мне было плевать, оставалось ли наше с ней чувство взаимным.

Если бы судьба действительно существовала, то маленькая девочка погибла бы еще тогда, двадцать лет назад.

– И что же он тогда такое, этот твой мальчик? – спросила я, покосившись на неподвижную маленькую фигурку. – Ты говоришь, что он не отсюда. Тогда кто его отец, кто мать? Где ты его вообще отыскал?

– Тебе незачем знать ни его роду, ни его племени, чтобы выучить его сокрытому, – слишком быстро ответил Учитель. – Знай лишь, что пришел он издалека и что времени у него отмерено ровно столько же, сколько и у тебя. Ни единым часом больше. Остальное только запутает тебя понапрасну.

Я коротко и горько рассмеялась, и тот тут же отозвался резкой болью в зашитом плече.

– Как же, старик, ты прикажешь мне его учить? – спросила я не без злобы. – Ты сам только что видел: я не в силах даже самые простые лечебные чары для Адвада сотворить.

Вместо ответа учитель сделал один-единственный шаг, пересекая им всю избу от начала и до конца. Сухой рукой, причудливо напоминающей ветвь плачущей ивы, он едва уловимо провел у самой моей груди, не касаясь при этом даже ткани платья.

Внезапно я почувствовала, как из тугого, в добрую сотню тонких нитей сплетенного узла, мертвым грузом давившего мне на спину, кто-то медленно и осторожно вытянул одну-единственную прядь. Все прочие остались на месте, безжалостно врастая в самую мою душу, но той одной не стало. И в стиснутой, скованной груди вдруг приоткрылась узенькая щелочка, через которую полился едва ощутимый ручеек моей магии. Но даже этого хватило, чтобы я задышала чуть свободнее.

– Отныне раз в день, от рассвета и до рассвета, ты сможешь сотворить самое простое и крохотное заклинание, – сказал он тихо. – Расслышать чужую свежую царапину и попросить ее затянуться. Уговорить сонный уголек в остывающем очаге снова заняться огнем. Шепнуть брошенному в землю семечку, чтобы скорее проклюнулось к свету. Унять перепуганного зверя или заплаканное дитя. Но только ради другого. Не ради себя. И не во вред. Накрепко это запомни, принцесса.

Он промолчал, и уже знакомая вспышка немыслимой боли на миг ошпарила живот.

– А потянешься, как прежде, к своим Теням и Черному Пламени, руны убьют тебя в тот же самый миг. Этого я менять не стану.

– Предположим… – медленно проговорила я, не сводя с него глаз. – Предположим я снова что-то могу, но… я уже не помню, старик, когда в последний раз использовала малые заклинания. Семечки прорастать? Царапины закрывать? Я тебе какая-то деревенская ворожея, что ли? Чему такая, как я, способна научить ребенка, кроме как…

Я не договорила. Мой голос заглушили те проклятые крики, что ни на одну ночь не отпускали меня с проклятой битвы у Антуа.

– Разрушать умеет всякий, кому досталось в руки достаточно силы, – не дрогнувшим голосом, заставляя меня поежиться, отозвался Див.

Я лишь отвернулась в сторону. Не потому, что меня задели слова старика… да и что Див может знать о мире смертных.

– Чтобы проверить, как ты справляешься с нашей сделкой, принцесса, – старик поднялся и подошел к котелку, где тихонько булькало какое-то варево. – как и ты сама когда-то, так и это дитя пройдет три испытания.

Ну разумеется… ну разумеется все не могло быть так просто. Дивы и их вечные загадки…

– Хорошо. Пускай… Допустим, что я соглашусь, – проговорила я без особого энтузиазма. – Но что будет, если мальчик оступится? Кто из нас двоих заплатит за это – он или я?

– Ты, – сказал учитель просто. – Не пройдет он хоть одного из трех испытаний – и я заберу твою силу. Все, чему когда-то тебя научил. Все, что у тебя есть. Я все верну себе обратно. Ты останешься простой смертной, Анна. Мальчику же я не сделаю никакого зла. С него и взять-то пока нечего.

Я лишь горько усмехнулась.

– Стало быть, я должна поставить на кон всю свою жизнь, поставить Империю, с которой Александр за год успеет сотворить… да я даже не знаю что… И все это ради чужого молчаливого ребенка, которого впервые вижу, – медленно произнесла я. – И от того, сумею ли я научить его за год тому, чему ты учил меня все три, зависит… зависит… вообще – все?

– Ты верно поняла мое условие, – ровно кивнул он.

– А испытания твои – какие они? – спросила я, по старой привычке выпытывая у будущего противника, раз уж старик теперь предстал передо мной именно в этом свете, все, что тот готов отдать. – Когда ты придешь и чего станешь требовать от этого… мальчика?

– Приду без зова, когда сам сочту нужным, и в лицо не назовусь, – ответил он. – Чего потребую – увидишь в свой срок, и ни единым мгновением ранее. Скажу тебе лишь одно наперед: его будущие способности подчинять себе ветра и камни, умение ходить среди облаков или оживлять тени мне без надобности. Этого я уже с лихвой насмотрелся в твоем исполнении.

Я посмотрела на Дива, немного вальяжно помешивающего варево в котелке, которого на самом деле не существовало, в доме, где я, по сути, никогда не бывала. Такая вот магия Вечных. Все, что видят глаза – лишь ложь и обман. Нечто нереальное, но оттого не менее материальное.

Прости, Малыш, что так странно звучит. Дивов нельзя ни описать, ни нарисовать, их можно только увидеть, при этом ничего не видя.

– Зачем тебе все это, Учитель? – спросила я тихо. – Какое тебе дело до странного мальчишки? Зачем тогда, раз не хочешь помочь, ты двадцать лет назад вложил силу в осиротевшую девчонку, а теперь, когда та ей требуется больше, чем когда-либо прежде, заставляешь играть в какие-то дурацкие игры? Ты хоть понимаешь, чем это все грозит? Не только мне самой, а всей Империи! Ответь! Потому как в моих глазах ты сейчас мало чем отличаешься от жадного до власти идиота, продавшего душу Темному Диву. Так что, если, в кои-то веки, заблагорассудится твоей Вечной голове, ответь мне хоть один-единственный раз. Ответь нормально. Без своих постоянных головоломок и загадок.

Он долго молчал. И пока хранил тишину, живая струйка стужи на полу будто окрепла и покрылась легким инеем, а пламя в очаге пригнулось почти к самым углям.

– У меня свои причины, Анна, – обронил он наконец, и в голосе его не прозвучало ни гнева за мою дерзость, ни желания как-то оправдаться. – И, поверь, больше всего на свете я бы хотел тебе их объяснить. Хотел бы, чтобы ты могла меня выслушать и понять. Но я не смог добиться этого за три года и три дня, что ты провела со мной в стране Вечных, так что вряд ли у меня получится что-то изменить всего за один смертный час. Но я верю или даже… надеюсь, что придет срок – и ты, быть может, поймешь их сама. А покуда тебе довольно знать одно: зла я тебе не желаю. И все, что делаю – делаю лишь из любви к той маленькой, измученной, но очень доброй девочке, оказавшейся в стужу на пороге моего дома. Верить мне или нет – твой выбор, но это так.

Я смотрела на его спину и прекрасно отдавала себе отчет в том, что пытаться что-то разузнать у изворотливого Дива, все равно что кулаками по ветру молотить.

– А ведь я была немногим старше его, – проговорила я чуть глуше и с чуть более осязаемой горечью. – И чему же ты выучил меня тогда, Учитель? Помнишь? Ты научил меня, как оживлять тени, призывать пламя и бури, не щадить ни себя, ни других. А теперь ты требуешь, чтобы я учила это непонятное создание чему угодно, но только не тому, чему наставлял меня ты сам? Откуда же мне взять то, чего мне самой не дали?

Он обернулся через плечо и долго смотрел на меня своими светлыми глазами. И впервые за весь вечер в них словно что-то дрогнуло. Только слишком глубоко запрятанное, чтобы я сумела разобрать, что именно.

– А кто сказал тебе, принцесса, что отдать можно лишь то, что прежде получил сам? – обронил он совсем тихо. – Реки берут начало не из других рек, а из голого камня да талого снега. И я точно помню, что учил тебя совсем иному… Обо всем, что ты перечислила, трижды будет сказано, ты узнала сама.

Слова застряли у меня в горле непривычным горьким комом, и я так и не нашлась, что ему на это ответить.

Я перевела тяжелый взгляд с него на чуть слышно, через силу дышащего Адвада, потом снова на безмолвного ребенка в углу, и наконец опять на занятого помешиванием Учителя. Где-то в темноте за спиной, на лавке, делал свой тяжкий, прерывистый вдох умирающий брат, а впереди, за скупыми словами учителя, маячила одна только запертая магия и загубленная Империя, ради которой я…

Могла ли я отказаться?

Так же, как и двадцать лет назад, могла не возвращаться обратно во дворец.

Иными словами – не могла.

У меня был долг, Малыш. Перед родителями, перед родиной, перед, в конце концов, самой собой. Я на протяжении двух долгих десятилетий строила нашу страну не для того, чтобы ее в одночасье разрушил какой-то безумец!

Никакого выбора у меня не было. Ни тогда, ни сейчас. И мы оба прекрасно это понимали.

Я пыталась увидеть эту сделку холодно и по-солдатски, как прежде видела сотни безнадежных битв. Увидеть, отбросив в сторону и уязвленную гордость, и застарелую обиду.

На одной чаше весов лежала вся моя сила, а с нею и любая надежда однажды поквитаться с тем, кто меня предал, и вернуть Империи шанс на светлое будущее; а на другой оставались чужой молчаливый ребенок и целый год жизни, о которой я понятия не имела.

Но за свою жизнь я оказывалась и не в таких тупиковых ситуациях, а после все равно находила узкую лазейку там, где ее не видел больше никто.

– Хорошо, – наконец-то произнесла я тем же тоном, которым когда-то отдавала приказы своим рыцарям отправляться в атаку, из которой не всем им было суждено вернуться обратно. – Год и один день. Я выучу твоего мальчишку, а после забуду и про него, и про тебя, старик, как про страшный сон.

Я сказала это так, будто речь шла об очередной зимней кампании на западных рубежах, и тогда еще совсем не догадывалась, Малыш, что соглашаюсь вовсе не на то, о чем думала.

– И вот еще что. Напоследок, – произнес учитель, и его голос будто долетел до меня откуда-то совсем издалека. – Помни, что жить тебе придется отныне так, как живут на белом свете простые смертные люди. За голову беглой Императрицы скоро посулят столько золота, что искать тебя кинутся по всем дорогам и весям, заглядывая под каждый придорожный куст. Хлеб, кров и то, что смертные называют деньгами, добывай теперь сама, своими руками: ни титула, ни казны, ни магии и ни единого воина за спиной у тебя больше нет.

Я слушала его и все никак не могла взять в толк, как женщина, что недавно повелевала целой империей, станет выпрашивать себе ночлег и краюху хлеба у вовсе незнакомых людей.

– А что с Адвадом? – спросила я.

– Как я уже говорил, он выживет, – терпеливо повторил учитель. – К утру встанет на лапы и понемногу наберется сил для дороги. Но вольным открытым небом ему теперь полетать доведется еще очень нескоро. А теперь пойдем. Провожу тебя, принцесса.

Уже у самого порога, когда холодная стужа снова потянулась было ему навстречу, учитель остановился и обернулся ко мне ненадолго.

– И запомни самое главное, Анна, – его глаза внезапно затянулись той самой лазурью, от которой теперь придется отказаться моему брату. – Когда настанет самый важный час, то не повтори своей ошибки.

– Это какой такой ошибки? – спросила я, теряя терпение. Бесконечные загадки Учителя успели надоесть мне еще в детстве.

– Скажи я тебе прямо – ты не поймешь и за сотню лет, – ответил он. – А сама за один год и один день, быть может, еще и успеешь.

Я лишь рассмеялась ему в лицо.

– Знаешь, старик, из-за кого при моем дворе появилось правило – «говори прямо или не говори вовсе»?

Я хотела было сказать что-то еще, обязательно колкое и обидное, и открыла уже рот, но не успела.

Теплый, дымный, настоянный на травах и сосновой смоле мир волшебной избы вдруг повело куда-то вбок. Пространство потекло во все стороны разом, словно тот самый акварельный рисунок, на котором очутились мы с мальчиком, смазали движением мокрой ладони.

Истаяло без остатка тепло, дым растворился в меди молодого рассвета, бревенчатые стены раздались вширь и сгинули вовсе, а на смену им хлынул совсем иной, незнакомый луговой воздух. Влажный и густо настоянный на разогретой золотым солнцем траве. Под босыми ступнями, вместо струганых половиц, я внезапно ощутила теплую, мягкую дорожную пыль.

Со всех сторон вокруг поднимался ленивый утренний стрекот степных кузнечиков, а щедрое солнце сплетало на моих плечах золотистый плащ.

Я стояла посреди пыльного, разъезженного тележными колесами царского тракта, под распахнутым настежь летним небом, и не сразу поверила, что все это и впрямь творится со мною наяву. На сгибе локтя у меня тихо посапывал отощавший, но уже несомненно живой Адвад, доверчиво пригревшись на самом солнцепеке. А в одном лишь шаге от меня, все такой же безмолвный и неподвижный, стоял на дороге чужой ребенок и смотрел ровно в ту же сторону, куда глядела теперь и я сама.

Впереди, там, куда уходила, петляя меж пологих зеленых холмов, белесая лента тракта, в дрожащем воздухе угадывались черепичные крыши и приземистые башенки маленького незнакомого городка.

А за спиной у меня не оставалось больше ровным счетом ничего: ни столицы с дворцом, ни высокого трона, ни верных моих Темных Рыцарей, ни единой живой души на всем белом свете, что назвала бы меня по имени и узнала в лицо. Где-то там, я даже не знала где именно, стелился один только стылый пепел всей моей прежней, отгоревшей дотла жизни, и ветер уже неспешно разносил его без следа по чужим придорожным полям.

Но вот что странно, Малыш. В самой глубине этой звенящей внутренней пустоты, где по всем приметам полагалось бы выть безнадежности или хотя бы скулить простому человеческому страху, тихо и осторожно вдруг зашевелилось что-то совсем иное. Что-то до того легкое и непривычное, чему я тогда еще попросту не умела подобрать верного имени.

Я отмахнулась от собственных мыслей и бросила на мальчика быстрый взгляд.

– Идем, – коротко сказала я ему и, не обращая внимания, пошел ли он следом, отправилась вперед по тракту.

Проклятые Дивы…

Глава 3

Дорога

Рассвет в то первое утро в изгнании занимался на удивление медленно и без особой ретивости, словно и ему не хотелось будить остывшую за ночь степь. Я брела по царскому тракту на восток. Туда, где у самой кромки земли едва различимый городок выдавал себя лишь тонким дымком над крышами.

Солнце поднималось мне навстречу, выжигая росу с придорожной травы.

Капли испарялись прямо на глазах, и над склоненными стеблями вился легкий пар, стелившийся среди полевых цветов и таявший в теплеющем воздухе. Прежде я смотрела бы на все это с высоты спины Адвада, теперь же роса дымилась у самых моих стоптанных подошв.

От каждого моего шага пыль поднималась мелким сухим облачком, оседала на подоле черного плаща и серым налетом забиралась в его складки. Она скрипела даже на зубах, мелкая и горьковатая, отдающая привкусом растолченной колесами дороги, и сколько бы я ни сжимала губы, та все равно просачивалась внутрь и похрустывала при каждом движении.

– Жара… сестра… жара… опустить меня… ты делать только жарче…

Но один только звук голоса Адвада вселял в меня надежду. Я наклонилась и опустила давно уже очнувшегося брата на дорогу.

А в то же время под плотным сукном по спине медленно стекал пот. Он собирался между лопаток и полз вдоль позвоночника тонкой щекочущей струйкой, заставляя прилипать к коже нагретую на солнце ткань.

Двадцать лет, Малыш, я не знала ни этой испарины, ни ломоты в усталых ногах. Теперь же измученное тело напоминало о себе каждые несколько метров.

Но тяжелее всего давалось ощущение голода.

Прежде это слово оставалось для меня пустым, неосязаемым звуком. Чем-то, что случается с другими. Я знала о его существовании, но понятия не имела, что это такое на самом деле. Теперь же незнакомое слово внезапно обернулось живой сосущей пустотой под ребрами. Где-то у самого пупка словно стянулся холодный узел, и от него по всему телу расходилась вязкая слабость. Живот скручивало, в висках мутно звенело, и стоило мне на миг остановиться, как перед глазами наплывала серая муть, а земля упорно кренилась под ногами куда-то прочь от измученных стоп.

И всякий раз, стоило мне поддаться и попытаться перевести дух, как о себе тут же напоминала стертая до крови пятка. С каждым шагом грубый шов сапога вжимался в свежую ссадину. Короткая злая боль простреливала ногу до самого колена, заставляя меня едва заметно припадать на правый бок.