Лечебная чайная попаданки
Мы отошли к самой воде, чуть в стороне от других. Ратибор присел на корточки у кромки, зажёг от моего огонька свой фонарик, и я наконец разглядела слово на его стенке. Там было написано “Милава”.
Он подержал фонарик на ладонях, долго, не говоря ни слова, а потом осторожно опустил его на воду. Фонарик качнулся, едва не перевернулся, выровнялся и поплыл, медленно, неуверенно, светя неровным огоньком сквозь кривые стенки, и Ратибор смотрел ему вслед, пока тот не смешался с другими огоньками.
— Она бы смеялась, – сказал он, не оборачиваясь. – Над тем, какой кривой. Она всегда смеялась над тем, как я что-нибудь мастерю.
Я присела рядом и опустила на воду свой фонарик. Он был кривой тоже, даже кривее, и поплыл боком, задевая другие огоньки.
— А вы кого поминаете? – спросил Ратибор. – Мужа?
Я смотрела, как мой фонарик уплывает в темноту, и думала о двушке с геранью на подоконнике, о кружке со сколом на линолеуме, о тетради в клетку, которую никто теперь не откроет, о сыне, которому в воскресенье никто не ответит. О женщине с короткой стрижкой и больными коленями, которая так и не открыла свою чайную на шесть столиков.
— Одну женщину, – сказала я тихо. – Она умерла в ту же ночь, что и Гордей. Её звали Вера. Её почти никто не знал, и, наверное, никто, кроме меня, не помянет.
Ратибор повернул голову и посмотрел на меня. Я знала, что он не слышит, правда это или нет, и знала, что он сейчас ничего не понимает, но он ни о чём не спросил. Он просто смотрел на меня, в свете тысячи огоньков на реке, а потом протянул руку и стёр у меня со щеки слезу, которую я даже не заметила.
— Значит, я тоже её помяну, – сказал он. – Веру.
Мы стояли у воды, пока наши фонарики не скрылись за излучиной. Потом поднялись на мост, медленно, не торопясь, и остановились у перил, под новыми Бархатовскими фонарями, глядя на реку. Огоньки на воде тянулись до самого поворота, золотая дорожка в темноте, и было тихо, только скрипка где-то вдалеке пиликала что-то медленное.
— Вчера вы не сказали мне, из-за чего отказали кузнецу, – сказал Ратибор, не глядя на меня.
— Не сказала, это правда.
— А сейчас скажете?
Я повернулась к нему. Он стоял совсем близко, в свете фонаря, и смотрел на реку, и лицо у него было спокойным и усталым, и очень близким.
— А вы угадайте, Ратибор Велемирович, – сказала я. – Без дара. Как все остальные люди.
Он медленно повернул голову и посмотрел на меня долго, и я видела, как в его серых глазах отражаются огоньки фонарей, как разглаживается складка между бровями, как он чуть наклоняется ко мне, совсем чуть-чуть, и сама не заметила, как подалась навстречу. Между нами оставалось всего ничего, я чувствовала его дыхание на своей щеке, тёплое в холодном воздухе, и ждала, и он ждал тоже, и время на мосту остановилось.
Снизу, с берега, у самого нашего прилавка, раздался крик, пронзительный, женский, полный ужаса.
— Помер! Батюшки, помер! Травница отравила!
Я не помню, как сбежала с моста. Помню только, что Ратибор бежал рядом, раздвигая толпу плечом, и что люди шарахались от нас, а у нашего прилавка уже стояло плотное кольцо, и в середине этого кольца Аксинья, белая до синевы, стояла на коленях над кем-то, лежащим на земле.
Это был Фрол. Он лежал на боку у самого прилавка, подтянув колени к животу, и его выворачивало прямо на землю, мучительно, со стоном, а между приступами он тёр губы ладонью, мычал и мотал головой. Рядом валялась опрокинутая кружка, одна из наших, глиняная, с отбитой ручкой, и по земле растекалась тёмно-красная лужица брусничного сбора.
— Он вернулся, барыня, – выдохнула Аксинья, увидев меня. – Минут десять как вернулся, один, без хозяина. Попросил ещё кружку, сказал, во рту сохнет. Я налила. А он выпил, постоял, и вдруг как схватится за горло…
Я опустилась рядом с Фролом на колени и взяла его за запястье. Пульс был быстрый, сбивчивый, с пропусками, но не такой страшный, как у Гордея в ту ночь. Губы у него были бледными, но не синими, а когда я спросила, что он чувствует, он прохрипел, что язык немеет и по лицу мураши.
Это снова был волчий корень, только на этот раз меньше, гораздо меньше.
— Соли! – крикнула я, не оборачиваясь. – Аксинья, соли, и воды тёплой, из бочонка, хоть сбора, хоть чего, только тёплой! Ждан, неси полушубок с телеги, его укрыть надо!
Аксинья метнулась к прилавку, где у нас была соль для яблок, а Ждан, который стоял в кольце и смотрел на Фрола с открытым ртом, развернулся и побежал к телеге. Я развела соль прямо в кружке со сбором, наполовину остывшим, приподняла Фролу голову и поднесла кружку к его губам.
— Пей, Фрол. Пей, сколько можешь, тебе надо это выплюнуть.
— Травит! – закричала та же женщина, что кричала первой. – Опять травит, гляньте! Своим зельем поит!
— Это соль! – крикнула я, не поднимая головы. – Солёная вода, чтобы его вырвало!
Но толпа уже гудела, и я слышала в этом гуле одно и то же, на разные голоса: травница, отравила, сбор, ведьма, Сыча уморила, теперь этого. Кто-то толкнул меня в спину, кто-то наступил мне на подол. Ратибор встал надо мной, спиной ко мне, лицом к толпе, и сказал что-то, негромко, но так, что ближние отступили на шаг.
Фрол пил, давясь и кашляя, и его снова вырвало, и ещё раз, и я снова поила его солёной водой, держа его голову у себя на коленях. Ждан принёс полушубок, и мы укутали в него Фрола, потому что его колотил озноб. Ефим, неизвестно откуда взявшийся, растолкал толпу и опустился рядом со мной на одно колено, и я велела ему держать Фрола повыше, чтобы тот не захлебнулся. Я считала пульс, следила за дыханием и вспоминала Нину Аркадьевну, которая говорила: поддерживать сердце и надеяться, что доза маленькая.
Доза оказалась маленькой. Через полчаса Фрола перестало рвать, дыхание у него выровнялось, и пульс, хотя ещё сбивался, стал реже и твёрже. Он лежал у Ефима на руках, укутанный в полушубок, бледный до прозрачности, мокрый от пота, и смотрел на меня мутными глазами.
— Хозяйка, – прошептал он. – Хозяйка, это не вы…
— Молчи, Фрол, – сказала я. – Тебе сейчас нельзя говорить.
— Фролушка! Фролушка, голубчик!
Кольцо людей раздалось, и к нам протолкался Бархатов, без шапки, с растрёпанной бородой, с лицом, полным ужаса. Он упал на колени рядом с Фролом, схватил его за руку и закачал головой.
— Да как же это, Фролушка? Да что ж это с тобой? Я ж тебя только что отпустил, живого и здорового! – Он поднял на меня глаза, полные слёз, и сказал громко, на всю толпу, дрожащим голосом: – Голубушка, да что ж это? Он ведь только что у тебя сбор пил! Сам ведь, я видал, у тебя кружку брал!
Толпа ахнула и загудела снова, ещё громче. Я смотрела на Бархатова, а он смотрел на меня, и слёзы катились по его румяным щекам в серебристую бороду. Всё, что он сказал, было правдой: Фрол пил мой сбор, и брал кружку у меня, и Бархатов действительно отпустил его живым и здоровым. Я видела, как Ратибор над моей головой чуть склонил голову к плечу, прислушиваясь, и как лицо его осталось спокойным.
— Пил, – сказала я ровно. – И не только у меня, Елисей Прокопьевич. Он у вас из фляги пил, при мне, полчаса назад.
— Пил, – закивал Бархатов, утирая слёзы. – Наливочки вишнёвой, за матушку его, и сам я пил, и вон, гляньте, жив-здоров стою. – Он развёл руками перед толпой. – Да разве ж наливка такое сделает? Вот сбор травяной, это да, это я не знаю, что в нём. Но я тебя, голубушка, не виню, нет. Может, ошиблась ты, траву не ту положила. С кем не бывает.
Он сказал это мягко, с жалостью, и я поняла, что это хуже любого обвинения. Толпа вокруг загудела, качнулась, и я услышала, как кто-то в задних рядах крикнул: “В острог её!”, а кто-то подхватил: “Голову зовите!”
— Тихо! – сказал Ратибор.
Он не крикнул. Он сказал это негромко, но толпа смолкла, разом, и даже скрипка вдалеке оборвалась на полуноте.
— Фрол жив, – сказал он, обводя толпу взглядом. – Жив потому, что Злата Тихоновна его отпаивала полчаса у вас на глазах. Если бы она хотела его отравить, ей достаточно было ничего не делать. Ефим, бери его и неси на Медовую, в дом, в нижнюю горницу. Ждан, иди с ним и не отходи ни на шаг, пока я не приду. Никого к нему не пускать. Никого, – он повернулся к Бархатову, – даже хозяина. Приказ берёт свидетеля под свою защиту.
Бархатов поднялся с колен, отряхивая шубу, и посмотрел на Ратибора долго и внимательно, а потом кивнул и сказал тихо, с достоинством:
— Конечно, Ратибор Велемирович. Вы правы. Ему сейчас покой нужен, а не хозяин. Берегите его, ради бога.
Ефим поднял Фрола на руки, бережно, легко, и понёс его прочь, сквозь толпу, которая расступалась перед ним, а Ждан бежал рядом, придерживая полушубок. Я поднялась с колен. Подол у меня был мокрый и грязный, руки в соли и брусничном соке, и меня трясло, мелко и неудержимо, так что я никак не могла унять пальцы.
Ратибор посмотрел на меня и, ничего не говоря, снял с себя плащ и накинул мне на плечи.
— Пойдёмте домой, – сказал он тихо. – Здесь больше нечего делать.
Мы шли через толпу, и толпа расступалась, но я слышала, что говорят у нас за спиной. Ведьма, говорили там, отравительница, и сбор её, и второй уже, и столичный её покрывает, и надо голове сказать, и в Велиград написать. Аксинья шла рядом со мной, вцепившись мне в руку, а Дарёна с Гришкой волокли за нами тележку с бочонками и корзиной из-под яблок.
На мосту, под новыми медными фонарями, ещё стояли люди и смотрели на реку, где догорали последние огоньки. Кто-то из них засмеялся, кто-то запел. Я посмотрела на воду, туда, где за излучиной исчезли наши с Ратибором фонарики, и вспомнила, что всего час назад стояла здесь, у этих перил, и ждала, что он меня поцелует.
Фрол спал в нижней горнице на лавке у печи, под овчиной, а Ждан сидел рядом на табурете, клевал носом и вздрагивал от каждого шороха. Я напоила Фрола овсяным отваром с мёдом, тёплым, жидким, чтобы успокоить ему желудок после соли, а Ратибор сидел у двери, положив на колени клинок, и молчал. Он не сказал ни слова с тех пор, как мы пришли с моста, и я не знала, о чём он думает.
Когда я наконец добралась до своей комнаты, было далеко за полночь. Я сняла грязное платье, смыла с рук соль и сок и долго сидела на кровати, глядя в темноту. Внизу, в горнице, тихо дышал Фрол, на кухне тикали ходики, а за печью Шалфей катал что-то по полу, глухо, деревянно, и я подумала, что он опять утащил огарок, и не стала вставать.
Только уже засыпая, я вспомнила, что так и не отдала Бархатову пробку от его фляги. Вспомнила и тут же заснула, потому что сил больше не было ни на что.
Глава 15
Утром у нашей калитки стояла толпа.
Я увидела её из окна своей комнаты, едва проснувшись: человек тридцать, а то и больше, бабы в платках, мужики в армяках, кучка мальчишек на заборе напротив. Они стояли у калитки плотной кучей, переговаривались, тыкали пальцами в окна, и время от времени кто-нибудь из них выкрикивал что-то в сторону дома, и толпа отзывалась гулом. На крыльце, загораживая дверь, стоял Ждан, бледный, с Аксиньиным ухватом в руках, который он держал перед собой обеими руками, рогами вверх, и вид у него был отчаянный и решительный разом.
Я оделась наспех, не заплетая косы, и спустилась вниз. В горнице на лавке у печи лежал Фрол, укрытый овчиной, и смотрел в потолок широко открытыми глазами. Рядом на табурете сидела Аксинья с кружкой овсяного отвара и уговаривала его выпить хоть глоток.
— Не пьёт, барыня, – сказала она, увидев меня. – С ночи молчит. Только глазами водит и трясётся, когда на улице кричат.
Я присела рядом с Фролом. Он посмотрел на меня, и губы у него дрогнули, но он ничего не сказал.
— Фрол, тебе надо пить, – сказала я тихо. – Это овсяный отвар, на воде, с мёдом. Он для желудка, после вчерашнего тебе ничего другого нельзя. Его варила Аксинья, при Ждане, из нашего овса. Я в него ничего не клала.
Фрол смотрел на меня долго, а потом с трудом приподнялся на локте, взял у Аксиньи кружку и выпил, медленно, мелкими глотками, и снова лёг, отвернувшись к стене.
На улице закричали громче, и в окно, прямо в стекло, ударило что-то мягкое и шлёпнулось вниз. Аксинья вскочила.
— Репой кидаются! – возмутилась она. – Мороженой! Ну я им сейчас…
Она схватила со шестка ковш с кипятком и бросилась к двери, и я едва успела поймать её за рукав.
— Аксинья, нет! Ты их ошпаришь, и тогда за нами придут уже не с репой.
— А пусть приходят! – Аксинья вырывалась, красная от злости. – Пусть только попробуют! Мы им сбор, мы им яблоки, мы им залоги, а они репой!
Из кухни выглянула Дарёна. Я не знала, когда она пришла и как пробралась в дом, но она стояла в дверях кухни с подносом калачей и смотрела на окно, за которым кричали, с таким выражением, какого я у неё ещё не видела.
— Задами пробралась, через огород, – сказала она, перехватив мой взгляд. – Гришку оставила в пекарне, а сама к тебе. Ты им не отвечай, голубушка. Они сейчас пошумят, пошумят, да и разойдутся. Народ у нас такой, крикливый, а злости в нём меньше, чем крику.
Но народ не расходился. Наоборот, к калитке подходили всё новые и новые люди, и шум становился всё громче, а потом сквозь шум прорезался знакомый голос, гнусаво-важный, и толпа немного расступилась.
Городской голова Никодим Степанович подошёл к нашему крыльцу в шубе нараспашку, с красным лицом и с двумя стражниками в синих кафтанах, которых я раньше в Яблонце не видела. За ним по пятам семенил подьячий из управы, тот, что читал завещание, с бумагами под мышкой.
— Где Ратибор Велемирович? – спросил голова у Ждана, остановившись перед крыльцом. – Пусть выйдет. Народ волнуется. Народ требует.
— Ратибор Велемирович занят, – сказал Ждан, перехватывая ухват поудобнее. – Велел никого не пускать.
— Меня? Меня не пускать? – Голова побагровел. – Да ты знаешь, кто я такой, щенок столичный?
На крыльцо, в обход Ждана, неожиданно взлетел Буян. Петух, растопырив крылья, встал между головой и Жданом, и голова, не ожидавший нападения, попятился, поскользнулся на ступеньке, и стражники едва успели подхватить его под руки. Буян победно заклекотал, кто-то в толпе прыснул, кто-то захохотал, и голова, отряхиваясь, сделался ещё краснее.
Дверь у меня за спиной открылась, и на крыльцо вышел Ратибор.
Он был в тёмном кафтане, застёгнутом под горло, гладко выбрит, и лицо у него было бледным и совершенно спокойным, а под глазами залегли тени, потому что всю ночь он просидел у двери горницы, рядом с Фролом, с клинком на коленях. Он посмотрел на голову, на стражников, на толпу, и под его взглядом крики у калитки стали тише.
— Никодим Степанович, – сказал он. – Доброе утро.
— Доброе, батюшка, доброе, – голова поспешно поклонился, держась за ушибленный бок. – Только какое ж оно доброе. Народ волнуется, Ратибор Велемирович. Вчера при всём городе травница приказчика Бархатовского отравила. Опять волчьим корнем, говорят. Это ж второй уже, после Сыча. Народ требует, чтоб её в острог. И я, как голова, обязан…
— Приказчик жив, Никодим Степанович.
— Жив, жив, слава богу. Но ведь едва не помер. А помер бы, так и на ней было бы два покойника. – Голова понизил голос и наклонился к Ратибору: – Я ведь уже и в Велиград отписал, батюшка. Вчера ночью ещё, нарочным. Как положено. Чтоб, значит, ежели что, меня не винили.
Ратибор посмотрел на него так, что голова отступил на шаг и опять едва не упал со ступеньки.
— Вдова Сычёва останется в своём доме, – сказал Ратибор, повысив голос, чтобы слышала толпа. – Под стражей Тайного приказа. Она не выйдет отсюда без моего ведома, и никто не войдёт к ней без моего ведома. Приказчик Фрол, единственный свидетель, тоже здесь, под защитой Приказа. Если хоть одна мороженая репа ещё раз попадёт в окно этого дома, тот, кто её бросил, будет держать ответ передо мной за порчу имущества Тайного приказа. Расходитесь.
Толпа зашумела, но стала понемногу пятиться от калитки. Голова потоптался на крыльце, посмотрел на Буяна, который всё ещё стоял, растопырив крылья, и угрожающе клокотал, и наконец, махнув рукой стражникам, пошёл прочь. Подьячий засеменил следом, роняя бумаги, и Сенька, сидевший на заборе напротив, ловко подобрал одну из них и сунул за пазуху.
Когда калитка опустела, к ней подошли трое. Ефим, огромный, мрачный, в кожаном фартуке, прямо из кузни. Кузьма-бондарь с Ульяной. И, к моему изумлению, бабка Устинья, в своём чёрном платке, с корзинкой на локте.
— Я видала, как она его отпаивала, – громко сказала Устинья, обращаясь к последним зевакам, которые ещё мешкали у забора. – Своими глазами видала, полчаса солью отпаивала. Ежели б травила, так не отпаивала бы, а стояла б да глядела. Это вам Устинья говорит, а Устинья полвека травы знает. Ступайте по домам, дурьи головы.
Ефим молча встал у калитки, сложив руки на груди, и последние зеваки, оглянувшись на его плечи, разошлись.
Днём калитку больше никто не трогал. Ефим простоял у неё до обеда, пока Ратибор не велел ему идти в кузню, и тогда его сменил Кузьма, а Кузьму к вечеру сменил Ефим. “Тёплую кружку” я в тот день не открыла, но к обеду под окном горницы, со стороны улицы, появилась очередь. Бабы, те, что ходили ко мне каждый день, стучали в окно, и Аксинья открывала створку и подавала им взвар прямо в окно, в их собственных кружках, которые они приносили с собой, а медяки бабы клали на подоконник. Первой пришла жена скорняка Филиппа, за ней Ульяна, за ней мельничиха Фёкла с младшей на руках, которая, увидев на подоконнике Шалфея, снова сказала “киса” и потянулась к нему руками. Петрушка-сапожник принёс мои башмаки с новыми подошвами, подал их через окно и денег не взял. Митька с ним протянул в окно Шалфею кусок колбасы, и котёнок схватил его так быстро, что Митька даже не успел испугаться.
Ратибор весь день провёл у Фрола. Он сидел рядом с ним на табурете, говорил с ним тихо, ровно, без нажима, и я слышала из кухни обрывки: про то, что Приказ его защитит, про то, что ему ничего не грозит, если он скажет правду, про то, кто вчера поил его из фляги. Фрол молчал. Один раз он сказал, что ничего не помнит, и Ратибор сказал “лжёте” так тихо и устало, что это прозвучало почти ласково. Фрол заплакал, отвернулся к стене и больше не произнёс ни слова.
— Он боится, – сказала я Ратибору, когда тот вышел на кухню и сел за стол, опустив голову на руки. – Не вас и не меня. Он боится, что его достанут и здесь.
— Я знаю, – глухо сказал Ратибор. – Я слышу его страх в каждом его вздохе. Только страх не говорит мне, кого он боится.
— Бархатова, – сказала я.
Он поднял голову и посмотрел на меня.
— Бархатов поил его из фляги, – сказала я. – Я видела. И Фрол позавчера сидел у меня в горнице и почти сказал, что брал у… у Златы растирку для хозяина, много и часто, и что не знал, зачем она хозяину. А потом под окном его позвал Бархатов, и он побелел и убежал. Я пыталась вам рассказать, Ратибор Велемирович. Три раза пыталась.
Он смотрел на меня долго, и я видела, как он перебирает в голове всё, что я сказала. Он заметил и мою запинку на “у Златы”, и я видела, что он её заметил. Потом он медленно покачал головой.
— Бархатов при мне сказал, что сам пил из той фляги и что отпустил Фрола живым и здоровым. Он не лгал. Он ни разу не солгал мне, ни на ярмарке, ни за ужином, ни вчера. Ни единого слова, Злата Тихоновна.
— А если он не лжёт, а просто не говорит всей правды?
Он хотел ответить, но в эту минуту в дверь постучали, громко, по-хозяйски, трижды, и Ждан, открыв, впустил в сени человека в дорожном плаще, забрызганном грязью до пояса, с кожаной сумкой через плечо и с лицом, серым от усталости.
— Ратибор Велемирович? – спросил он, отряхивая с шапки мокрый снег. – Из Велиграда, нарочным, от окольничего Добромира Святославича. Велено в собственные руки.
Он протянул Ратибору свёрнутую бумагу, запечатанную тёмно-красным воском, и Ратибор сломал печать прямо в сенях, при гонце, при Ждане, при мне, и прочёл. Я видела, как у него медленно, сверху вниз, бледнеет лицо.
— Подождите на кухне, – сказал он гонцу. – Аксинья вас накормит. Ответ будет к утру.
Гонец ушёл на кухню, Ждан, не дожидаясь приказа, увёл его туда, и мы с Ратибором остались в сенях одни. Он стоял, держа бумагу в руке, и смотрел на неё, а потом протянул её мне.
“Ратибору Велемировичу, старшему дьяку. Сим велено тебе вдову Злату Сычёву, травницу из Яблонца, чья печать найдена при покойном советнике Ставре Вышатиче и при покойном ростовщике Сычёве, а ныне, по челобитной племянника покойного, Евсея Сычёва, продолжающую варить зелья и людей ими опаивать, взять под крепкую стражу и не мешкая, в три дня, доставить в Велиград для дознания и суда. Буде же ты сего не исполнишь, как не исполнил по прошлому моему письму, отписав, что надобно время, то от службы будешь отрешён, а дело передано иному. Окольничий Добромир Святославич”.
Я перечитала письмо дважды, медленно, и подняла на него глаза.
— По прошлому письму, – сказала я. – Это то, что пришло позавчера. Когда вы сказали, что вам надо писать ответ до утра.
— Оно, Злата Тихоновна, – сказал он, не отводя глаз.
— И вы ответили, что надобно время.
— Я ответил, что у меня нет доказательств, кроме печати. Что печать могли украсть или подделать. Что мне надо найти покупателя. – Он забрал у меня письмо, сложил его вдвое, потом вчетверо. – А теперь Евсей, как и грозился, дошёл со своей челобитной до Велиграда. А через несколько дней туда же доскачет нарочный головы с письмом про Фрола, и тогда у них не останется никаких сомнений.
Я стояла в холодных сенях и смотрела на него, на его бледное лицо и на сложенное письмо в его пальцах, и в голове у меня было пусто и звонко.
— Значит, через три дня, – сказала я.
— Нет, Злата Тихоновна, не через три.
Он сказал это так просто, что я не сразу поняла.
— Что значит “нет”, Ратибор Велемирович?
— Вы никуда не поедете, – сказал он. – Вы останетесь здесь, под стражей, в своём доме. Я так и отпишу. Что вдова взята под крепкую стражу, что стража при ней неотлучно, что свидетель при ней же и что доставлять её в Велиград я не стану, пока не найду того, кто покупал яд. А если им это не по нраву, пусть отрешают.
Я смотрела на него и не верила тому, что слышу.
— Вас снимут, – сказала я. – Вы же сами читали. Отрешат от службы.
— Снимут, – согласился он.
— А Ладушка? – Я шагнула к нему. – Нянька, дом, жалованье? Вы же сами говорили, что на службе у вас всё держится. Вы не можете из-за меня…
— Это моё дело, Злата Тихоновна.
— Нет, это и моё дело тоже! – Голос у меня сорвался, и я вдруг разозлилась так, как не злилась за всё время в этом мире, и за двадцать лет до него, наверное, тоже. – Вы меня шантажировали! С первого дня! Вы держали моё дело у себя в ящике и обещали плаху, если я не стану на вас доносить! Вы ели свои сухари и пили из своей фляги, потому что считали меня отравительницей! А теперь вы стоите здесь и говорите, что пойдёте против приказа и потеряете службу, и дом, и будущее девочки, которой вы котов рисуете, из-за меня? Почему?
Он молчал, и я видела, как ходят желваки на его скулах.
— Почему? – повторила я тише. – Вы ведь мне не верите. Вы сами сказали. Вы не слышите от меня ни правды, ни лжи. Вы не знаете, кто я.
— Не знаю, – сказал он наконец, и голос его был хриплым. – Вы правы. Я вас не слышу. Ни правды, ни лжи. Двадцать восемь лет дар решал за меня, кому верить, а кому нет, и я ни разу не ошибся. А вас не слышно. Значит, решать приходится самому.
Он шагнул ко мне, и я увидела его глаза совсем близко, серые, усталые, и в них не было ни холода, ни приветливой маски, ни столичной брони.
— Я видел, как вы отпаивали Гордея, которого ненавидели, – сказал он тихо. – Как отняли у знахарки ртуть. Как отпаивали Фрола солью на глазах у толпы, которая кричала, что вы ведьма. Как пошли на вора с кочергой из-за кота. Как пускали фонарик за женщину, которую никто не помянет. Я не слышу вас, Злата Тихоновна. Но я вас вижу. И я решил.
В сенях было холодно и тихо. На кухне Аксинья звенела посудой, гонец что-то говорил Ждану, а за дверью горницы на лавке тихо постанывал во сне Фрол.