Лечебная чайная попаданки

Надо было рассказать Ратибору. Я знала это твёрдо и решила рассказать ему вечером, как только он вернётся. Но вечером Ратибор не вернулся, Ждан сказал, что он уехал по делам на хутор за рекой и будет только завтра к обеду, и я легла спать с этим знанием, тяжёлым и неуютным, и долго ворочалась.

Шалфей, которого я всегда выгоняла из своей комнаты, в ту ночь пробрался ко мне под дверью и улёгся у меня в ногах, и я не стала его прогонять.

Наутро ко мне пришли сватать.

Я не сразу поняла, что происходит. В “Тёплой кружке” было ещё пусто, Аксинья только растопила печь, а я развешивала в горнице свежую мяту, когда в дверь постучали, громко, трижды, с расстановкой. Аксинья открыла, ахнула, захлопнула дверь у самого носа стучавших, прижалась к ней спиной и уставилась на меня круглыми глазами.

— Барыня, – выдохнула она. – Сваты!

— Какие ещё сваты, Аксинья?

— Ефимовы! Устинья, а с ней тётка Ефимова, Прасковья, с караваем. Ох, батюшки, а у нас и не прибрано, и вы в переднике, и пол не метён…

— Открой им, Аксинья, – сказала я. – Не держать же их на морозе.

— Так ведь нельзя сразу! – Аксинья всплеснула руками. – Сватов сразу не пускают, это ж срам, люди скажут, что невеста только и ждала. Надо, чтоб постучали ещё. Вы что, барыня, обычая не знаете?

Обычая я не знала, но Аксинья, к счастью, знала его за двоих. Пока за дверью стучали во второй раз, она сдёрнула с меня передник, сунула мне в руки чистый платок, велела повязать его потуже и сесть на лавку у окна, глаза опустить и молчать, пока не спросят. Потом подмела пол в три взмаха, бросила веник за печь, где он угодил прямо в Шалфея, который с обиженным мявом выскочил наружу, и только после третьего стука, отдышавшись, открыла дверь.

На пороге стояла Устинья, в праздничном чёрном платке с красной каймой, а за ней дородная краснощёкая женщина в цветастой шали, с огромным круглым караваем на вышитом полотенце. Устинья, увидев меня на лавке, поджала губы, но чинно поклонилась и переступила порог правой ногой, а за ней, тоже правой ногой, протиснулась Ефимова тётка Прасковья с караваем.

Устинья, не говоря ни слова, прошла в горницу, остановилась точно под потолочной балкой, посредине, и встала там, сложив руки на животе. Прасковья встала рядом с караваем.

— Под матицей встала, – зашептала мне Аксинья в самое ухо, присев рядом на лавку. – Значит, всерьёз сватают. Ох, барыня!

— Мы не за делом, мы за телом, – нараспев начала Устинья скрипучим голосом. – У вас товар, у нас купец. У вас куница, у нас охотник. Охотник добрый, работящий, руки золотые, дом свой, кузня своя, хозяйство справное. А куница ваша, слыхали мы, без хозяина осталась, по лесу одна бегает, а зима на носу.

Я сидела на лавке, сжимая в пальцах края платка, и не знала, смеяться мне или плакать. Устинья, которая месяц назад называла меня отравительницей, стояла посреди моей горницы под балкой и сватала меня за кузнеца, а Прасковья держала каравай и улыбалась мне во весь рот, показывая щербину между передними зубами.

— Бабушка, – начала я.

— Молчи, – шёпотом шикнула Аксинья. – Не тебе сейчас говорить. Мне. Я за тебя как подружка.

Она поднялась с лавки, поклонилась сватьям и сказала нараспев, явно вспоминая на ходу слова, которые слышала, наверное, на десятке чужих сватовств:

— Куница наша молодая, вдовая, горе у неё, муж года не лежит. Товар наш не продажный, нам и самим не лишний.

— Год-то не год, а зима на носу, – не сдалась Устинья. – А охотник наш с ярмарки ленту куничке подарил, при всём народе. Ленту-то она приняла.

Я невольно посмотрела на печь, за которой в запечье лежала Ефимова алая лента, утащенная Шалфеем. Устинья перехватила мой взгляд и прищурилась.

В эту минуту на крыльце застучали сапоги, дверь открылась, и в горницу вошёл Ратибор, в дорожном плаще, забрызганном грязью, с сумкой через плечо, вернувшийся с хутора раньше, чем обещал. Он остановился на пороге, обвёл взглядом Устинью под балкой, Прасковью с караваем, Аксинью, кланяющуюся посреди горницы, и меня на лавке в праздничном платке, и лицо у него стало совершенно неподвижным.

— Что здесь происходит? – спросил он.

— Сватовство, батюшка, – чинно сказала Устинья, не поворачивая головы. – Тебя не касается. Ты не родня. Ступай к себе наверх, не мешай добрым людям.

Ратибор не ступил. Он снял плащ, повесил его на гвоздь у двери, сел на дальнюю лавку у печи, скрестил руки на груди и вытянул ноги, и весь его вид говорил, что он будет сидеть здесь, пока не кончится представление.

— Я постоялец, – сказал он. – И половина этого дома принадлежит Приказу. Продолжайте, бабушка, не стесняйтесь.

Устинья посмотрела на него с глубоким неодобрением, но продолжила. Она расхваливала Ефима ещё минут десять, а Аксинья отбивалась, как могла, и они перебрасывались прибаутками, которых я не понимала и половины. Ефим, выходило, был и силён, и тих, и непьющий, и работящий, и кузня у него богатая, и изба тёплая, и матушкины серьги он собирался отдать невесте на свадьбу. Прасковья в подтверждение кивала после каждого слова и поднимала каравай повыше.

Ратибор сидел у печи и слушал. Лицо у него было бесстрастным, но пальцы, сложенные на груди, постукивали по рукаву всё быстрее, а когда Устинья дошла до серёг, он вдруг сказал вслух, ни к кому не обращаясь:

— Серьги эти Злата Тихоновна ему же и вернула из чулана. Даром.

— А ты помолчи, батюшка, – огрызнулась Устинья. – Твоего тут слова не спрашивали.

Шалфей тем временем, оправившись от обиды на веник, вылез из-за печи, увидел каравай и замер. Каравай был высокий, пышный, с косичками и колосками из теста по краю, а наверху, посредине, сидела солонка, вдавленная прямо в корку. Котёнок посмотрел на каравай, на Прасковью, снова на каравай, неторопливо подошёл к ней, обошёл кругом и вдруг, без малейшего предупреждения, взлетел по её цветастой шали вверх, до самого плеча, а с плеча, вытянув лапы, впился когтями в край каравая.

Прасковья взвизгнула и подбросила каравай. Каравай подлетел, перевернулся, солонка выпала и рассыпалась по полу, а Шалфей, не разжимая когтей, вместе с караваем грохнулся на пол, тут же выпутался из теста и с колоском в зубах метнулся за печь.

В горнице наступила мёртвая тишина. Устинья смотрела на рассыпанную соль. Прасковья смотрела на свой каравай, лежащий на полу коркой вниз с выдранным колоском. Аксинья зажала рот обеими руками.

— Соль рассыпали, – прошептала она наконец в ужасе. – К ссоре…

И тогда я услышала смех. Негромкий, сдавленный, он доносился с лавки у печи. Ратибор сидел, закрыв лицо ладонью, и плечи у него тряслись.

Устинья медленно повернулась к нему.

— Смеёшься, батюшка? – спросила она зловеще. – Над чужим сватовством смеёшься?

— Простите, бабушка, – сказал Ратибор, отнимая руку от лица, но голос у него всё ещё дрожал. – Я не над сватовством. Я над котом.

Он встал, поднял с пола каравай, отряхнул его, перевернул и протянул Прасковье, с поклоном, вежливо и очень серьёзно, но уголок его рта всё ещё подрагивал. Прасковья приняла каравай, посмотрела на него, на меня и вздохнула.

Я поднялась с лавки, потому что дальше молчать было глупо.

— Бабушка Устинья, тётушка Прасковья, – сказала я и поклонилась им обеим. – Спасибо вам за честь. И Ефиму передайте спасибо. Он человек хороший, добрый и честный, и за серьги, и за решётки, и за подкову, и за ленту я ему век благодарна буду. Только я не пойду за него. Не потому, что он плох, а потому, что я не могу. Не сейчас.

Устинья посмотрела на меня долго и испытующе, потом на Ратибора, который стоял у печи и смотрел в окно, потом снова на меня, и что-то в её выцветших глазах дрогнуло.

— Ну, на нет и суда нет, – сказала она, неожиданно мягко. – Насильно мил не будешь. Пойдём, Прасковья. Каравай Ефиму отнесём, пущай сам ест, с горя.

Они ушли. Каравай Прасковья унесла с собой, с выдранным колоском и вмятиной от солонки, а соль мы с Аксиньей заметали ещё долго, и Аксинья всё вздыхала, что к ссоре, к ссоре, вот увидите, барыня, обязательно к ссоре.

К ссоре, надо признать, всё и шло, только ссорилась со всеми не я, а Ратибор.

Начал он со Ждана, который спустился к обеду и, увидев на столе пироги, радостно потёр руки. Ратибор, не поднимая глаз от бумаг, которые разложил прямо на кухонном столе, сказал, что Ждан ест за троих, а работает за полчеловека, что отчёт о поездке на хутор до сих пор не переписан набело и что если Ждан немедленно не сядет за перо, то пироги ему будут сниться до самого Велиграда. Ждан поперхнулся, положил пирог обратно на блюдо и ушёл в каморку, а через минуту оттуда донёсся тоскливый скрип пера.

Потом досталось Аксинье, за то, что она переставила его сухари на нижнюю полку в кладовой, “чтоб мыши не достали”, а на нижней полке их, по его мнению, мыши достанут гораздо скорее. Аксинья обиделась и сказала, что мышей у нас ловит кот, а кот у нас лучше всяких полок, на что Ратибор ответил, что кот у нас ловит в основном караваи. Аксинья обиделась ещё сильнее и ушла мыть кружки в сени, громко ими звеня.

Даже Сеньке досталось. Сенька прибежал после обеда с новостью, что Ефим с утра бьёт в кузне железо с таким грохотом, что на соседней улице у баб молоко скисло, и что сваха Устинья ходила по рынку и рассказывала, что вдова отказала из-за столичного, который сидел на сватовстве и смеялся над свахой. Ратибор, услышав это, поднял голову и посмотрел на Сеньку так, что тот поперхнулся, развернулся на пятках и выскочил на улицу, забыв про свою кружку в долг.

К вечеру он сломал перо. Я услышала треск и посмотрела на него: он сидел над бумагами, держа в пальцах две половинки гусиного пера, и смотрел на них удивлённо, не понимая, откуда они взялись. Потом бросил обломки на стол, встал, подошёл к печи и налил себе взвару из чайника. Отпил, поморщился и поставил кружку обратно.

— Слишком сладко, – сказал он.

— Вчера вы говорили, что слишком горько.

— Вчера была рябина. А сегодня вы, видно, мёду не пожалели. Для гостей.

— Сегодня калина, Ратибор Велемирович, и мёда в ней ровно столько, сколько вчера в рябине. Ложка на кувшин.

Он ничего не ответил, только посмотрел на кружку, на меня и снова на кружку, и я видела, что злится он не на взвар и даже не на меня, а на что-то третье, чему сам не знает названия.

Ждан, вышедший из каморки за свечой, перехватил мой взгляд, многозначительно поднял брови и одними губами сказал Аксинье, вернувшейся из сеней:

— Ревнует, вот те крест.

Аксинья фыркнула так громко, что Ратибор обернулся, и оба тут же сделали вид, что очень заняты: Ждан свечой, Аксинья кружками.

Я дождалась, пока они разойдутся по своим углам, а Ратибор снова сядет за бумаги. Мне надо было рассказать ему про Фрола. Я думала об этом весь день, между сватами, караваем и солью на полу, и чем дольше думала, тем яснее понимала, что откладывать нельзя.

— Ратибор Велемирович, – сказала я, садясь напротив. – Мне надо вам кое-что рассказать.

Он поднял на меня глаза, холодные и тёмные.

— Про кузнеца, надо полагать?

— При чём здесь кузнец?

— Не знаю, – сказал он ровно. – Вы ведь отказали ему при мне, при свахе и при половине города, которой Устинья уже всё пересказала. Я и подумал, может быть, вы хотите объяснить, почему.

— Я не обязана вам ничего объяснять про кузнеца.

— Не обязаны, – согласился он. – Тем более что я всё равно не услышу, правду вы скажете или нет. Хороший человек, надёжный, со своим делом, со своим домом. Непьющий. Серьги вам на свадьбу приготовил. Вы бы с ним жили спокойно, и никакой Приказ вас бы не трогал. Если бы я был на вашем месте…

— Вы не на моём месте, – сказала я, чувствуя, как у меня начинают гореть щёки. – И вы мне не отец, и не сваха, и не брат, чтобы советовать, за кого мне идти.

— Я ничего вам не советую.

— Советуете. Вы весь день всем советуете. Ждану, как писать, Аксинье, куда ставить сухари, Сеньке, когда молчать. Даже взвару, каким ему быть.

Он замолчал и посмотрел на меня долго и растерянно, и складка между его бровями медленно собралась и не расходилась.

— Вы отказали из-за траура? – спросил он тихо.

Я могла бы сказать “да”. Он бы не услышал, правда это или нет, и, наверное, успокоился бы. Но я не хотела ему лгать, даже если он не мог этого услышать.

— Нет, – сказала я. – Не из-за траура.

— А из-за чего же тогда?

— Это вас не касается, Ратибор Велемирович.

Он смотрел на меня ещё несколько мгновений, и я видела, как в его глазах что-то вспыхивает и гаснет. Потом он собрал бумаги со стола, сгрёб обломки пера, поднялся и сказал, глядя мимо меня:

— Вы правы. Не касается. Спокойной ночи, Злата Тихоновна.

— Подождите, – сказала я, вскакивая. – Я ведь про другое хотела. Про Фрола, приказчика Бархатова. Он вчера…

Но он уже поднимался по лестнице, и третья ступенька застонала под ним так громко, что заглушила мои слова. Дверь конторы закрылась, и я осталась стоять у стола одна, с невысказанным Фроловым признанием, тяжёлым и холодным, и с горящими щеками.

Постояв, я хотела было подняться за ним, постучать, рассказать. Но я вспомнила его лицо, холодное и закрытое, и его “не касается”, и гордость, о которой я думала, что давно её растеряла за двадцать лет у аптечной стойки, вдруг встала у меня поперёк горла. Завтра, решила я. Завтра утром, когда он остынет, а я перестану злиться. Фрол никуда не денется до завтра.

Аксинья, выглянув из сеней, посмотрела на меня, на пустую лестницу и вздохнула.

— Говорила ж я, барыня, – сказала она тихо. – К ссоре соль-то.

Я легла поздно и долго не могла уснуть. Наверху тоже не спали: половицы скрипели до глубокой ночи, взад и вперёд, взад и вперёд, и под этот скрип я думала о Фроле с обкусанными ногтями, о том, как он вчера побелел, услышав голос хозяина под окном, и о том, что Свечница уже через два дня, и что Бархатов обещал городу к празднику новые фонари на мост. А Шалфей снова лежал у меня в ногах, тёплый и тяжёлый, и мурчал так, что заглушал половицы.

Глава 14

Наутро Ратибора в доме уже не было. Ждан сказал, что тот ушёл в управу затемно, даже сухарей не взял, и велел к обеду не ждать. Я постояла у лестницы, посмотрела на закрытую дверь конторы и пошла печь пироги, а про Фрола решила рассказать вечером, сколько бы ни пришлось ждать.

В Яблонце готовились к Свечнице. Праздник этот, как объяснила мне Аксинья, бывал раз в году, на исходе осени, когда реку ещё не сковало льдом, а листья уже облетели. В этот вечер каждый, кто потерял близких, пускал по Светлице фонарик со свечой, в память об ушедших, и весь город выходил на берег смотреть, как огоньки плывут по тёмной воде от Каменного моста к излучине. Потом на мосту пили горячее, ели печёные яблоки, пели старые песни, а молодёжь гадала: чей фонарик дольше не погаснет, тот, говорили, проживёт счастливо до следующей Свечницы.

Фонарики делали сами, кто во что горазд. У Дарёны в пекарне на столе громоздились берестяные лодочки, а Гришка с утра бегал по соседям и выпрашивал огарки. Аксинья вытащила из сундука свёрток промасленной бумаги, которую хранила с прошлого года, и мы сидели на кухне, все вчетвером, и клеили из этой бумаги домики с окошками, натягивая их на каркасы из тонких лучинок, а внизу прилаживали дощечку для свечи.

Мой фонарик вышел кривой, с одной стороны выше, чем с другой, но держался. Аксиньин получился ровный и аккуратный, с вырезанными звёздочками на стенках. Гришка сделал свой в виде кораблика с мачтой из лучины, и мачта у него всё время падала. А Ждан, высунув от старания язык, сооружал что-то огромное, в три яруса, с башенками, и уверял, что это терем.

— Кого поминать-то будешь, Ждан? – спросила Аксинья, глядя на его терем с сомнением.

— Бабку, – серьёзно сказал Ждан. – Она меня пирогами кормила. Ей бы понравилось, чтоб большой.

Он поставил в свой терем сразу три огарка, для пробы зажёг, и через минуту промасленная бумага на верхнем ярусе вспыхнула, весь терем занялся разом, и Ждан, вскрикнув, схватил его и выбежал с ним на двор, где сунул прямо в бочку с дождевой водой. Терем зашипел и погас, выпустив облако вонючего дыма, а Буян, сидевший на бочке, с возмущённым воплем слетел на забор.

Ждан вернулся на кухню с мокрыми обгорелыми останками в руках и с таким несчастным лицом, что Аксинья, давясь смехом, отдала ему свой фонарик со звёздочками, а сама села делать новый.

— Бабка твоя смеётся сейчас, – утешила она его. – Вот ей и праздник.

Шалфей весь день путался под ногами, гонял по полу обрезки бумаги, а когда мы отвернулись, утащил за печь целый огарок свечи и, судя по довольному урчанию, был им вполне доволен.

Ратибор вернулся поздно вечером, когда все фонарики были готовы и стояли рядком на полке в кладовой. Он вошёл через заднюю дверь, тихо, снял плащ и остановился на пороге кухни, где я перебирала брусничный лист для завтрашнего сбора. Мы посмотрели друг на друга. Лицо у него было усталым, серым, и я поняла, что голова у него болела весь день.

— Завтра Свечница, – сказал он, не здороваясь.

— Я знаю, весь город только о ней и говорит.

— Вы пойдёте на мост?

— Пойду, Дарёна уговорила меня ставить там прилавок. Брусничный лист с шиповником и печёные яблоки.

Он кивнул и помолчал, а потом сказал, глядя куда-то мимо меня, на полку с кружками:

— Я вчера говорил лишнее. Про кузнеца. Это и правда меня не касалось.

Это было, наверное, первое извинение, которое я от него слышала, и прозвучало оно так неловко, с таким трудом, что вся моя вчерашняя обида куда-то делась.

— Я тоже говорила лишнее, – сказала я. – Ратибор Велемирович, мне надо вам рассказать про Фрола. Ещё вчера надо было, но…

— Ратибор Велемирович! – Ждан вылетел из каморки с пачкой бумаг в руках. – Вы вернулись! Тут из Велиграда гонец был, пока вас не было, письмо оставил, срочное, с печатью. Я его на конторку положил, а кот его на пол спихнул, а я поднял…

Ратибор взял у него письмо, сломал печать, пробежал глазами и нахмурился.

— Завтра, Злата Тихоновна, – сказал он, уже поднимаясь по лестнице. – Завтра, на мосту, расскажете. Мне сейчас надо писать ответ до утра.

И ушёл. Ждан, виновато посмотрев на меня, вздохнул и потащился за ним, а я снова осталась на кухне одна, с брусничным листом и с Фроловым признанием, которое никак не могло добраться до того, кому было нужно.

На другой день, к вечеру, весь Яблонец высыпал на берег.

До этого я не видела город таким. Вдоль реки, от Каменного моста до самой излучины, горели костры, и в их свете мелькали лица, платки, шапки, детские головы. На мосту, между резными столбами перил, висели новые фонари, большие, медные, со стёклами, подаренные городу Бархатовым, и светили так ярко, что мост был виден, наверное, с того берега за версту. Под фонарями стояли прилавки с горячим, с пряниками, с орехами в меду, и над всем этим стоял гул голосов, смех, где-то пиликала скрипка, а где-то пели, тягуче и печально.

Наш прилавок стоял у самого моста, на спуске к реке. Дарёна принесла печёные яблоки в корзине, укутанной тулупом, а я привезла на Кузьминой тележке два его бочонка со сбором из брусничного листа и шиповника. Брусничный лист я заваривала ещё с утра, долго, потому что он жёсткий и отдаёт своё неохотно, а шиповник раздавила и цедила через полотно, и всё это смешала вместе, с мёдом, и сбор получился тёмно-красный, терпкий, кисловатый, с горчинкой от брусники и сладостью от мёда и шиповника. Брусничный лист, как я объясняла каждому, кто спрашивал, хорош от холода, от ломоты в суставах и для почек, а шиповник от простуды и для сил.

Шалфей ехал в корзине с яблоками. Я обнаружила его там, уже когда мы установили прилавок: он сидел среди горячих яблок, пригревшись, и смотрел на меня с таким видом, что не взять его с собой было бы просто непорядочно. Аксинья вздохнула, постелила ему на краю прилавка кусок овчины, и он улёгся там, свесив хвост, и следил за праздником жёлтыми глазами.

Торговля шла бойко. После ярмарки и истории с котом и сбитенщиком меня на берегу знали все, и прилавок наш то и дело окружали люди, которые брали кружку сбора, печёное яблоко, а то и два, и непременно спрашивали, не этот ли кот лежит на овчине. Шалфей принимал внимание со снисходительной важностью и позволял гладить себя только детям.

Фрол пришёл, когда уже совсем стемнело. Он вынырнул из толпы у самого прилавка, бледный, с запавшими глазами, в расстёгнутом кафтане, хотя с реки тянуло холодом, и попросил сбора. Я налила ему полную кружку, и он выпил её стоя, залпом, а потом наклонился над прилавком и зашептал, не поднимая глаз:

— Хозяйка, мне б с вами поговорить. Не тут. После. Я к вам приду, ночью, задами, как раньше. Можно?

— Приходи, – сказала я так же тихо. – Задняя калитка будет открыта.

Он кивнул, хотел сказать что-то ещё, и тут из толпы выступил Бархатов, в лисьей шубе, раскрасневшийся, весёлый, с серебряной флягой в руке.

— Вот ты где, Фролушка, – сказал он, кладя тяжёлую руку приказчику на плечо. – А я тебя ищу. Свечница ведь, голубчик, поминать надо. Матушку твою покойницу помянем, а? Она ж у тебя прошлой весной преставилась, царство ей небесное. Выпей со мной, из моей фляжки. Наливочка у меня вишнёвая, своя.

Он отвинтил пробку, резную, с петушиной головкой, и положил её на край нашего прилавка, рядом с корзиной яблок, потому что держать её было неудобно. Потом поднёс флягу ко рту, отпил сам, громко и с удовольствием, крякнул, утёр усы и протянул флягу Фролу.

Фрол смотрел на флягу, и рука у него, державшая пустую кружку из-под моего сбора, мелко дрожала.

— Пей, пей, голубчик, – ласково сказал Бархатов. – Не обижай старика. За матушку.

Фрол взял флягу, поднёс к губам и отпил, один глоток, потом второй. Бархатов похлопал его по плечу, забрал флягу обратно, и в эту минуту я заметила Сеньку, который сидел на перилах моста, в двух шагах от нас, и смотрел на них, болтая ногами и грызя орех.

А ещё я заметила, что Шалфея на овчине нет. Котёнок стоял на краю прилавка у корзины с яблоками, вытянув шею, и смотрел на резную пробку с петушиной головкой, гладкую, блестящую, лежащую в полоске света от фонаря. Я хотела его окликнуть, но к прилавку как раз подошли две бабы с детьми и попросили яблок, и я отвернулась к ним.

Когда я обернулась снова, Бархатов уже вёл Фрола прочь, в толпу, обнимая его за плечи и что-то негромко говоря ему на ухо. Флягу он держал в руке, без пробки, и на ходу, не глядя, шарил другой рукой по краю прилавка, а потом, ничего не найдя, нахмурился, пожал плечами, вытащил из кармана носовой платок, заткнул им горлышко и спрятал флягу за пазуху. Шалфея на прилавке уже не было, а под прилавком, в темноте, что-то тихо шуршало.

Я подумала о том, что надо будет вернуть Бархатову пробку, когда Аксинья вытащит её из запечья, и тут же забыла об этом, потому что ко мне подошёл Ратибор.

Он был в тёмном плаще, без шапки, и в руках держал фонарик, маленький, кривой, сделанный, судя по всему, им самим из промасленной бумаги и тонких лучин. На одной стенке фонарика было неровно выведено чернилами одно слово.

— Вы обещали рассказать мне про Фрола, – сказал он.

— Обещала. Только он сейчас ушёл с Бархатовым, а ночью собирался прийти ко мне сам. Ратибор Велемирович, он хочет говорить. Он что-то знает, про растирку, которую брал для хозяина, и…

— Ночью, – повторил Ратибор, и в его голосе я услышала, что он понял. – Хорошо. Ночью я буду на кухне. А сейчас… – он посмотрел на фонарик у себя в руках. – Вы пускали уже?

— Нет ещё, не успела.

— Тогда пойдёмте.

Аксинья, не дожидаясь моего вопроса, махнула рукой и сказала, что управится с прилавком, а Дарёна с другого конца прилавка подмигнула мне так выразительно, что я покраснела. Я взяла свой кривой фонарик из корзины и пошла за Ратибором вниз, к реке.

На берегу у воды стояли люди, много людей, и все они держали фонарики. Огоньки уже плыли по реке, десятки, сотни огоньков, медленно, покачиваясь, уносимые течением от моста к излучине, и отражались в чёрной воде, и вода казалась от них золотой. Люди стояли молча, смотрели на свои фонарики, кто-то тихо плакал, кто-то шептал имена. Где-то рядом мать объясняла маленькой дочке, что вон тот, с красной стенкой, их дедушки.