Лечебная чайная попаданки

Вечером, когда мы закрылись, Аксинья долго стояла посреди горницы и считала урон: обглоданные пироги, раздавленные калиновые ягоды на полу, опрокинутая лавка и пучки мяты, разбросанные по всему полу. Мяту мы собирали до темноты.

Ратибор вернулся поздно и прошёл наверх, не заходя на кухню. Я налила калинового взвара в его кружку со сколом и оставила её на краю стола, а когда вернулась туда через полчаса, кружка была пуста и стояла вымытая на полке.

Разбудил меня кошачий вопль, пронзительный, злой, а следом за ним грохот, звон бьющейся посуды и чьё-то сдавленное ругательство. Я села на кровати, не понимая спросонья, где я и что происходит, а потом грохот повторился, и я поняла, что он доносится из конца коридора, оттуда, где за тяжёлой дубовой дверью был чулан.

В коридоре было темно, хоть глаз выколи. Я нащупала у двери кочергу, которую с некоторых пор держала у кровати после того, как мыши из горницы расселились по всему дому, и, сжимая её обеими руками, вышла в коридор босиком. Дверь чулана была приоткрыта, и в щели мелькал слабый, тусклый огонёк, какой бывает от затенённого фонаря. Внутри кто-то шуршал, двигал вещи, звякал, а потом опять раздалось кошачье шипение и хриплый мужской шёпот:

— Пшёл, тварь…

Я не стала думать. Если бы я подумала, я бы, наверное, разбудила Ждана, позвала Ратибора или хотя бы взяла свечу. Вместо этого я распахнула дверь чулана пинком и шагнула внутрь с кочергой, поднятой над головой.

В чулане стоял человек. Он был невысокий, коренастый, в тёмном армяке, с лицом, замотанным тряпкой до самых глаз, и держал в одной руке маленький жестяной фонарь, прикрытый ладонью, а другой шарил по полке, где стояли шкатулки и коробочки с мелкими залогами. Весь пол вокруг него был усыпан черепками Лукерьиных кружек из опрокинутой корзины, коробочки с нижних полок были открыты и выпотрошены, а у его ног, выгнув спину и распушив хвост, стоял Шалфей и шипел на него, не отступая ни на шаг.

Человек обернулся на звук двери. На мгновение мы застыли друг напротив друга, он с фонарём, я с кочергой, а потом он швырнул фонарь мне под ноги, и фонарь погас.

В темноте я махнула кочергой наугад и попала по чему-то, что звякнуло и разбилось, кажется, по последней уцелевшей кружке. Человек метнулся мимо меня, толкнул меня плечом так, что я отлетела к полкам и ударилась спиной, и затопал по коридору к задней двери. Шалфей с воплем бросился за ним, кто-то споткнулся о кота, выругался и упал, загремев чем-то в сенях, а потом хлопнула задняя дверь, и шаги затихли во дворе.

Сверху, с лестницы, раздался грохот сапог, и через мгновение мимо меня в темноте пронёсся Ратибор, в одной рубахе, с обнажённым коротким клинком в руке. Он не спросил, что случилось, а сразу понял по распахнутой задней двери, выбежал во двор, и я услышала его шаги по подмёрзшей земле, треск в саду, скрип забора и, наконец, отчаянный хриплый вопль Буяна, который проснулся в сарае и решил, что пришёл его последний час.

Потом всё стихло.

Я стояла в тёмном коридоре с кочергой и не могла отдышаться. Из своей каморки выскочил Ждан, со свечой, взъерошенный, в одном исподнем, спрашивая, что, кто, где, и следом за ним прибежала Аксинья в рубахе и с ухватом. Они оба увидели меня, кочергу, разгромленный чулан за моей спиной, и Аксинья ахнула и выронила ухват, а Ждан бросился к задней двери.

Ратибор вернулся через несколько минут, запыхавшийся, злой, в рубахе, порванной на плече, и с колючками шиповника в волосах. Он прикрыл заднюю дверь, задвинул засов и прислонился к ней спиной.

— Ушёл, – сказал он сквозь зубы. – Через забор, через шиповник, на Заречную. Там темно, в переулках я его потерял. Петух ваш, Злата Тихоновна, пока я по саду бегал, налетел на меня с забора, ошалелый, и чуть глаз не выклевал. Вы целы?

Я кивнула, потом поняла, что в темноте он кивка не видит, и сказала, что цела, только ударилась спиной о полку.

Он взял у Ждана свечу, подошёл ко мне и посветил мне в лицо, потом на руки, потом на кочергу, которую я всё ещё сжимала, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видела.

— Вы пошли на вора с кочергой, – сказал он. – Одна, босиком и в темноте.

— У меня не было ничего другого.

— У вас был я, – сказал он резко. – И Ждан. И Аксинья с ухватом, раз уж на то пошло. А вы пошли одна.

— Я не подумала, Ратибор Велемирович, просто побежала.

— Это я заметил, Злата Тихоновна, и мне это не нравится.

Он отвернулся и посветил свечой в чулан. Мы все трое заглянули туда через его плечо и молча смотрели на разгром.

Лукерьина корзина с посудой была опрокинута, и по полу хрустели черепки глиняных и фаянсовых кружек, расписных и простых. Нижние полки были выпотрошены: коробочки открыты, шкатулки перевёрнуты, вещи свалены грудой. Чьи-то бусы рассыпались по полу, связка Филипповых ключей валялась у порога, а Агафьина шаль висела на гвозде, сорванная с полки. Но серебряные ложки, серьги, кольца и прочие ценности остались на месте, даже те, что лежали на виду. Вор не взял ничего.

— Он не за серебром приходил, – медленно сказал Ратибор, обводя свечой полки. – Он открывал коробки и шкатулки, мелкие, и бросал то, что в них лежало. Искал что-то определённое, небольшое. Бумагу, записку, вещь, которую можно спрятать в коробке.

Он посветил выше, на верхние полки, до которых вор не добрался. Там стояли медные подсвечники, Кузьмин бочонок для мёда, который бондарь ещё не забрал, чьи-то шкатулки, большие и малые, деревянные и серебряные, и узлы с одеждой, перевязанные бечёвкой. Ратибор медленно провёл свечой вдоль полок, хмурясь, и я видела, как он прикидывает, сколько здесь всего и сколько времени понадобится, чтобы перебрать каждую вещь.

— Не успел добраться до верха, – сказал он. – Кот помешал. И вы.

Шалфей, услышав, что о нём говорят, вышел из-за угла, с хвостом трубой, весь взъерошенный, с порванным ухом, которое кровоточило, и с куском тёмной шерстяной тряпки в зубах. Он сел у порога чулана, положил тряпку перед собой и посмотрел на нас с видом существа, которое честно сделало свою работу.

Ратибор нагнулся и поднял тряпку. Это был обрывок платка, которым вор замотал лицо, грязный, пропахший луком и дешёвым табаком.

— Он ему в лицо прыгнул, когда тот на него наступил, – догадался Ждан. – Вот почему тот ругался. Ай да кот!

Ратибор посмотрел на Шалфея, который сидел у его ног и вылизывал лапу, и вдруг опустился перед ним на корточки и осторожно, двумя пальцами, взял его порванное ухо, разглядывая рану при свете свечи. Шалфей не вырывался и даже не шипел.

— Неглубоко, – сказал Ратибор. – Заживёт. Будет теперь у вас кот с драным ухом, Злата Тихоновна.

— Я ему промою, – сказала я. – У меня ромашка есть.

Он поднялся и отдал мне кота. Шалфей тяжело и тепло улёгся у меня на руках, а Ратибор повернулся к Ждану и Аксинье.

— Идите спать. Я посижу на кухне до утра. Если он вздумает вернуться, пусть лучше встретит меня, а не кочергу.

— Я тоже посижу, – сказала я.

Он обернулся ко мне, и я подумала, что сейчас он велит мне идти к себе. Но он посмотрел на меня, на кота у меня на руках, и, помедлив, кивнул.

На кухне я раздула угли и зажгла одну свечу, не больше, и поставила её на дальний край стола. Ратибор сел на лавку у печи, положил клинок рядом, на лавку, и вытянул ноги к огню, а я принесла из кладовой чашку с отваром ромашки, который всегда держала на такой случай, и чистую тряпицу и принялась промывать Шалфею ухо. Котёнок терпел, только недовольно дёргал хвостом и поглядывал на меня жёлтыми глазами с упрёком, а потом, когда я закончила, перебрался ко мне на колени, потоптался там, свернулся клубком и замурчал.

— У вас спина болит, – сказал Ратибор, не глядя на меня.

— С чего вы взяли?

— Вы сидите прямо и не прислоняетесь к стене, а обычно прислоняетесь.

Я удивилась, что он знает, как я обычно сижу, но промолчала. Спина и правда болела, там, где я ударилась о край полки, и я подумала, что к утру будет синяк.

Воду для взвара я поставила греть, а пока грелась, достала из короба горсть калины, оставшейся с утра, и растёрла её ложкой через сито. Ратибор смотрел на мои руки. На улице было тихо, где-то далеко брехала собака, ходики в горнице тикали, и свеча потрескивала на краю стола.

— Зачем вы пошли на него с кочергой? – спросил он наконец. – Только честно.

— Я ведь всегда честно, – сказала я. – Вы же сами говорите, что не слышите от меня лжи.

— Я говорю, что не слышу вас совсем. А это не одно и то же.

Я помолчала, глядя на калиновую мякоть в миске.

— Шалфей закричал, – сказала я. – Он маленький, а там кто-то чужой, в темноте, и он ему кричал. Я испугалась за кота.

Ратибор посмотрел на меня долго и непонятно.

— За кота, – повторил он. – Вы пошли с кочергой на вора, который мог вас убить, потому что испугались за кота.

— А вы побежали за вором в одной рубахе, с ножом, в темноту, через шиповник, – сказала я. – Вы за кого испугались?

Он не ответил, и я налила ему калинового взвара в кружку со сколом, а себе в другую, и мы молча пили, глядя в огонь.

— Все лгут, – сказал он через какое-то время, тихо, в кружку. – Вы, наверное, не понимаете, каково это. Все и всегда. Мать мне говорила, что любит меня, и это была правда, но когда она говорила, что у неё всё хорошо, это была ложь, каждый раз. Отец говорил ей, что задерживается на службе. Нянька говорила, что не брала серебряную ложку. Друзья говорили, что рады меня видеть. Женщина, на которой я хотел жениться, говорила, что не видится с другим. Я слышал каждое слово, Злата Тихоновна. Каждое. С семи лет. Голова болит от этого так, что иногда хочется её разбить о стену.

Я молчала, потому что любое моё слово сейчас было бы лишним.

— А с вами тихо, – сказал он. – Я не знаю, почему. Вы говорите, а у меня в голове тишина, первая тишина за двадцать восемь лет. Сначала меня это бесило, я думал, вы так хорошо лжёте, что даже дар вас не берёт. А потом… – он замолчал, повертел кружку в пальцах. – Потом я понял, что вас просто не слышно. Совсем. Ни правды, ни лжи. И я не знаю, что с этим делать.

— Может быть, просто слушать, что я говорю, – сказала я тихо. – Как слушают все остальные люди. Без дара.

Он невесело усмехнулся.

— Остальные люди слушают и верят. А я разучился верить, когда мне было семь. Был только один человек, который ни разу мне не солгал, сколько я себя помню. Моя сестра. Милава.

Он впервые назвал это имя, и я услышала, как изменился его голос, стал глуше и мягче.

— Она старше меня на девять лет. Это она меня растила, когда матери стало не до детей, а отцу не до кого, кроме своих женщин. Она меня учила читать. Она меня кормила, когда я болел, и сидела со мной ночами, когда у меня начинала болеть голова, клала мне на лоб мокрое полотенце, как вы тогда. – Он помолчал. – И она никогда мне не лгала. Ни разу. Даже когда было бы проще солгать. Я спрашивал её, умру ли я от этих болей, а она говорила, что не знает, но что будет сидеть со мной, пока не пройдёт. И сидела.

Он отпил из кружки и долго не говорил ничего.

— Она вышла замуж по любви, – сказал он наконец. – За писаря, бедного, отец был против, а я на свадьбе плясал до утра. У них родилась дочка. Ладушка. Потом писарь умер от горячки, и Милава осталась одна с ребёнком, и я забрал их к себе. Три года назад меня отправили по службе на север, на полгода. А Милава слегла. Простуда, кашель, ничего страшного. Только нянька, старая дура, побоялась звать лекаря, потому что лекарь дорогой, а позвала травницу с соседней улицы. Та ходила к ней месяц и поила её отваром. Чемерицы.

Я вздрогнула так, что Шалфей у меня на коленях поднял голову. Чемерица, белая, с ребристыми листьями, которой в моём мире травили вшей и от которой умирали, если выпить чуть больше, чем надо. Сердце начинает сбиваться, давление падает…

— Сердце, – сказал Ратибор, глядя в огонь. – У неё каждый день сбивалось сердце. Травница говорила, что это хворь выходит. Нянька писала мне, что Милаве лучше, потому что так говорила травница, и я верил. Я верил, потому что нянька не лгала, она и правда так думала. А когда я вернулся, Милава уже месяц лежала на погосте. Ладушке было три года. Она меня не узнала.

В кухне было так тихо, что я слышала, как калиновый взвар остывает в кружках.

— Травница, – сказал он, – поклялась мне на иконе, что не знала, что чемерица ядовита. Что её этому научила бабка, а бабку её бабка. И это была правда, Злата Тихоновна. Я слышал. Это была чистая правда. Она убила мою сестру и не знала, что убивает.

Я смотрела на него и вспоминала, как он побелел над горшочком Устиньиной мази. Как в первое утро на слове “травница” у него дрогнул уголок рта. Как он ел свои сухари и пил из своей фляги, отказываясь даже от воды из моих рук. Он ненавидел меня не потому, что я была подозреваемой. Он ненавидел меня потому, что я была травницей, и травница с ядом на печати была для него второй травницей, убившей Милаву, только на этот раз убивающей нарочно.

— Теперь я понимаю, – сказала я тихо.

— Что же вы понимаете?

— Почему вы меня так ненавидели с первого утра, и не за Гордея, а за неё.

Он долго молчал, а потом поднял на меня глаза.

— Ненавидел, – сказал он. – Да. А потом вы отняли у знахарки ртуть.

Он не договорил, и я не стала спрашивать, что было потом. Я встала, долила ему взвара, горячего, и снова села, и Шалфей снова устроился у меня на коленях.

— Вы ей рисуете котов, – сказала я. – Ладушке.

Он замер с кружкой в руке.

— Вы его видели, значит.

— Видела, той ночью. Листы лежали на столе, у лужи, и я переложила их на полку, чтобы не намокли. Там был Шалфей с тремя усами с одной стороны.

Несколько мгновений он смотрел на меня так, что я подумала, сейчас встанет и уйдёт. А потом он вдруг засмеялся, тихо, коротко, почти беззвучно, и закрыл лицо ладонью.

— С тремя, – сказал он сквозь ладонь. – Я их нарочно столько нарисовал. Ладушка мне в прошлом письме написала, что у котов усы не по одному, а много, и что я рисую неправильно. Вот я и нарисовал много. С одной стороны.

— А с другой один.

— А с другой кончилось место, – сказал он, убирая руку от лица, и я впервые увидела его улыбку, не ту, приветливую, столичную, для баб у окна и для голов, а настоящую, кривую, усталую и очень живую. – Ей шесть лет. Она живёт в Велиграде с моей старой нянькой. С той, которая… Я ей пишу каждую неделю. И рисую. Она говорит, что я рисую хуже всех на свете, и это правда, и мне от этой правды не больно.

— А лошадка с ярмарки ей?

Он посмотрел на меня с ужасом, а потом снова засмеялся, уже громче, и Шалфей на моих коленях недовольно дёрнул ухом.

— Вы всё видите, – сказал он. – Вас не слышно, но вы всё видите. Это ещё хуже.

Мы просидели на кухне до рассвета. Говорили о Ладушке, которая не любит кашу и любит врать, что её съела, и он смеётся, потому что её враньё его не ранит, а только смешит. О том, что она хочет кота, а нянька не разрешает, потому что от котов шерсть. О Велиграде, о рынках, о том, какие там ярмарки, о травах, о мигренях, о том, что пижму девичью можно пить месяц, а потом надо сделать перерыв. О Ждане, который ест за троих и пишет стихи, только никому не показывает. Он не спрашивал меня ни о чём, что было до той ночи, и я была ему за это благодарна.

Когда окно посерело, Шалфей спал у меня на коленях, свеча догорела, а Ратибор сидел, привалившись к стене, с закрытыми глазами, но я знала, что он не спит.

— Злата Тихоновна, – сказал он, не открывая глаз.

— Что, Ратибор Велемирович?

— Все врут. Вы – нет. Или я просто вас не слышу. Я так и не знаю, что из этого правда.

— А это важно? – спросила я.

Он открыл глаза и посмотрел на меня, долго, в сером утреннем свете.

— Раньше было важно, – сказал он. – Теперь я не знаю.

Аксинья, спустившаяся растапливать печь, нашла нас обоих на кухне, его у стены с клинком на лавке, а меня с котом на коленях, и ничего не сказала, только поджала губы так выразительно, что объяснений не потребовалось.

Днём Ефим с Кузьмой пришли чинить заднюю дверь и врезали в неё новый замок, тяжёлый, кованый, с хитрой бородкой, и прибили изнутри ещё один засов. Аксинья ходила по чулану с совком и оплакивала каждую Лукерьину кружку, которую выметала, а Ждан переписывал в свою бумагу уцелевшие, ругаясь на вора последними словами. Шалфей с перевязанным ухом лежал на подоконнике, гордый и всеми обласканный, и бабы, прослышав про ночного вора, несли ему кусочки пирога, мяса и даже рыбы, и к вечеру он так объелся, что не мог спрыгнуть на пол.

А к вечеру я услышала на лестнице стук молотка. Я выглянула и увидела Ратибора, который стоял на коленях на третьей ступеньке, в рубахе с закатанными рукавами, и прибивал её гвоздями к опоре, проверяя после каждого удара, скрипит ли. Ступенька больше не скрипела.

Ждан, проходивший мимо с мешком муки, остановился и задумчиво посмотрел на ступеньку.

— Ратибор Велемирович, – сказал он, – а как же мы теперь услышим, если вор опять полезет? Она ж у нас вместо колокольчика была.

Ратибор замер с молотком в руке. Посмотрел на ступеньку, на Ждана, на меня, стоявшую внизу, и лицо у него стало совершенно неописуемым. Потом он молча поддел ступеньку молотком, вытащил два только что вбитых гвоздя, поставил её на место и наступил. Ступенька застонала, громко и жалобно, на весь дом.

— Так лучше, – сказал он и ушёл наверх.

Ждан посмотрел ему вслед, потом на меня, и я впервые увидела, как подьячий Тайного приказа хохочет, привалившись к стене и уронив мешок с мукой себе на ногу. Я смеялась тоже, долго, до слёз, стоя у лестницы и держась за перила, а наверху, за дверью конторы, было тихо, и я была уверена, что он там тоже улыбается.

Глава 13

Фрол пришёл в “Тёплую кружку” в третий раз за неделю, и в третий раз сел в самый тёмный угол, за печью, спиной к стене, откуда видна была дверь. Первые два раза он заказывал кружку липы, выпивал её за полчаса, клал на стол медяк и уходил, не сказав ни слова. В этот раз он заказал кружку липы, выпил её за пять минут и заказал вторую.

Я присматривалась к нему с ярмарки. Худой, бледный, в хорошем, но мятом кафтане, с волосами, которые, судя по всему, давно не видели гребня, он сидел, сгорбившись, над кружкой, крутил её в пальцах, и пальцы у него были искусаны до крови, ногти обгрызены до мяса, а заусенцы ободраны. Под глазами у него лежали тёмные круги, губы были сухими, обветренными, и он то и дело облизывал их и оглядывался на дверь.

За двадцать лет за аптечной стойкой я видела таких людей сотни раз. Они приходили поздно вечером, когда в аптеке никого не было, долго стояли у витрины с успокоительным, а потом просили что-нибудь, чтобы уснуть, и смотрели мимо меня, на полки. Иногда я угадывала, что у них случилось: развод, долги, болезнь кого-то близкого. Иногда нет. Но всегда видела одно и то же: человек нёс в себе что-то тяжёлое, что не давало ему спать, и не знал, куда это положить.

— Вам бы не липы, – сказала я, подходя к его столу со второй кружкой. – Вам бы душицы с мятой. Она от тревоги, и спать от неё легче.

Фрол вздрогнул так, что расплескал остатки из первой кружки, и поднял на меня покрасневшие глаза.

— От тревоги, – повторил он хрипло. – А с чего вы взяли, что у меня тревога, хозяйка?

— Вы три вечера подряд сидите лицом к двери и вздрагиваете, когда она хлопает, – сказала я. – И ногти у вас обкусаны до крови.

Он посмотрел на свои руки, сжал их в кулаки и спрятал под стол.

— Несите душицу, – глухо сказал он.

Душицу я заварила при нём, у печи, чтобы он видел, что я кладу. Душица у Златы была собрана в самом цвету, розовато-лиловая, с мелкими цветками и крепким пряным запахом, а мяту я взяла последнюю, Дарёнину, собранную перед первым заморозком. Я заварила их в маленьком глиняном кувшинчике, накрыла блюдцем, дала постоять, процедила и поставила перед Фролом вместе с ложкой мёда.

Он пил медленно, держа кружку обеими руками, и я видела, как понемногу опускаются у него плечи и разжимаются пальцы. В горнице было тихо. Бабы разошлись, Сенька убежал разносить новости, Ефим ещё не пришёл, а Аксинья мыла кружки на кухне. Только Шалфей сидел на подоконнике, вылизывая лапу, и время от времени косился на Фрола жёлтым глазом.

— Хорошо, хозяйка, тепло, – сказал Фрол, допив, и долго молчал, глядя в пустую кружку. – Давно мне так тепло не было.

Я села напротив, хотя он меня не звал.

— Что вас мучает, Фрол?

Он поднял на меня глаза, и я увидела в них страх, настоящий, животный, тот, который бывает у людей, загнанных в угол.

— Вы ведь помните меня, хозяйка, – сказал он почти шёпотом. – Помните ведь. Я ж к вам ходил, раньше, при Сыче ещё. Задами, через калитку. За растиркой.

Я не помнила. Я не могла помнить, потому что меня тогда здесь не было, и ни Златиной памяти, ни Златиных рук в этом деле у меня не было тоже. Но я двадцать лет стояла за стойкой и знала, что, когда человек наконец решается заговорить, нельзя показывать ему, что не понимаешь, иначе он испугается и замолчит.

— Помню, – сказала я, и это была первая настоящая ложь, которую я сказала в этом мире.

Фрол облегчённо выдохнул.

— Растирку от ломоты, – зашептал он, наклоняясь ко мне через стол. – Для хозяина, для Елисея Прокопьевича. Он говорил, у него ноги ломит, суставы, от сырости, от реки. Я и брал. Раз, другой, третий… А потом он стал говорить, что ему мало, что надо больше, и я брал больше. Вы ещё спрашивали, хозяйка, помните? Спрашивали, зачем так много, что это растирка, её на ноги мажут, а не пьют, и что её так много не надо. А я говорил, что у хозяина ноги большие.

Он засмеялся, коротко и страшно, и тут же зажал себе рот ладонью.

— Я ж не знал, – сказал он сквозь ладонь. – Хозяйка, Богом клянусь, я не знал, для чего ему. Думал, правда для ног. А потом… а потом в Велиграде, говорят… и Сыч… и вы… – Он отнял руку от лица и уставился на меня широко раскрытыми глазами. – Хозяйка, я ж не хотел. Я ж не знал. Я когда шкатулку Сычу заложил, я ж не знал, что там…

Он осёкся. На улице, прямо под окном, раздался густой, тёплый, добродушный голос:

— Фролушка! Фролушка, ты где запропастился, голубчик? Я тебя по всему городу ищу!

Фрол побелел так, что губы у него стали серыми. Он вскочил, опрокинув лавку, сунул руку в карман, высыпал на стол горсть медяков, гораздо больше, чем стоили две кружки липы и одна душицы, и бросился к двери. На пороге он обернулся и посмотрел на меня, и в глазах у него была мольба.

Дверь открылась раньше, чем он до неё дошёл. На пороге стоял Бархатов, в лисьей шубе, с раскрасневшимся от мороза лицом и добродушной улыбкой в серебристой бороде.

— Вот ты где, – ласково сказал он Фролу. – А я-то по всему городу ищу. Сидишь, значит, у вдовушки, взварчик пьёшь? Ну, правильно, правильно, погрейся. Только дела-то стоят, голубчик. Ступай в лавку, там тебя купцы из Ольховца ждут.

Фрол, не поднимая глаз, проскользнул мимо него на улицу. Бархатов посмотрел ему вслед, покачал головой и повернулся ко мне.

— Совсем малый извёлся, – сказал он с сожалением. – Не спит, не ест, всё ему мерещится. Я уж думаю, не хворь ли какая. Ты бы, голубушка, поглядела его как-нибудь, травки бы ему какой дала, а? А я заплачу, не обижу.

— Дала уже, Елисей Прокопьевич, – сказала я. – Душицы с мятой. От тревоги.

— От тревоги, – повторил Бархатов, и прищуренные глаза его остановились на мне на одно короткое мгновение, внимательно и холодно, и тут же снова стали добрыми. – Вот и хорошо, вот и правильно. Ну, бывай, голубушка. Заходи как-нибудь, о доме потолкуем.

Он ушёл, а я стояла посреди горницы, глядя на опрокинутую лавку и на горсть медяков на столе, и чувствовала, как у меня холодеют руки.

Растирку от ломоты, которую брали много и часто, шкатулку, заложенную Сычу, и Велиград я пока не могла сложить вместе, но главное понимала: Фрол покупал у Златы для Бархатова что-то, что растиркой не было, и знал, что из этого вышло. И боялся он не Приказа и не меня, а своего хозяина.