Лечебная чайная попаданки

Плакать у меня не получалось вовсе, и я решила, что пусть лучше говорят, что радуюсь, чем застанут меня за неумелым притворством. Кутью Аксинья сварила сама, из пшеницы с мёдом и маком, в большом глиняном горшке, и всё утро помешивала её деревянной ложкой, ворча, что мёду Сыч всю жизнь жалел, так пусть хоть на поминках будет сладко.

За гробом шло человек десять, и я быстро поняла, что большинство пришло не проститься, а убедиться, что Сыч действительно лежит в гробу и больше никого не потребует к оплате. Вчерашние старухи-плакальщицы голосили впереди процессии с новыми силами, мужики шли поодаль, сняв шапки, а на меня косились все, и шёпот у меня за спиной не стихал ни на минуту.

— Гляди-ка, и слезинки не проронит.

— А с чего ей реветь, ежели сама и спровадила?

— Молодая, красивая, а за старым пауком два года прожила, тут кто хошь озвереет…

Аксинья шла рядом со мной, держала меня под локоть и упрямо смотрела в землю. Я была ей за это благодарна, хотя не знала, как сказать ей об этом. Горя по Гордею я не чувствовала, только тяжёлую муторную усталость и жалость, которую чувствует всякий, кто видел, как умирает человек, даже очень плохой.

У самых ворот погоста городской голова Никодим Степанович, который шёл за гробом важно, в шубе нараспашку, поскользнулся на глине, взмахнул руками, ухватился за плечо ближайшего мужика, мужик ухватился за край гроба, гроб опасно накренился, и вся процессия замерла с одним общим вздохом. Гроб удержали, а голову нет, и он сел в глину со всего маху, в своей шубе, раскинув полы по луже. Плакальщицы на миг смолкли, кто-то из мужиков сдавленно хрюкнул, а Никодим Степанович поднялся, отряхнул шубу, которая от этого стала только грязнее, и, не глядя ни на кого, пошёл дальше с прежним достоинством, только чуть враскорячку.

— Это к дождю, – убеждённо шепнула мне Аксинья.

— Так ведь дождь и так идёт.

— Значит, к долгому, – не смутилась она.

На краю могилы стоял худой мужчина лет тридцати, в щегольском, но изрядно потёртом кафтане, с длинными нервными пальцами, которые он всё время сплетал и расплетал. Когда гроб опустили, он бросил свою горсть земли, а потом поднял на меня глаза, светлые и злые.

— Евсей Сычёв, племянник покойного, – шепнула Аксинья. – Барин его на порог не пускал, а он всё ходил деньги клянчить. Глядите, барыня, на сапоги ему, он их, поди, третий год не чистил, а кафтан всё тот же, на свадьбу шил.

Ратибор Велемирович на похоронах держался в стороне, у ограды, в тёмном плаще, и смотрел не столько на гроб, сколько на людей вокруг. Я видела, как он то и дело чуть склоняет голову к плечу, прислушиваясь, и как однажды поморщился и потёр висок, когда кто-то из мужиков громко сказал соседу, что ему покойника очень жаль. Ждан стоял рядом с ним и смотрел на горшок с кутьёй, который Аксинья держала на руках, с таким тоскливым вниманием, что Аксинья в конце концов не выдержала и сунула ему ложку прямо там, у ограды.

На поминки в дом не пошёл почти никто, кроме плакальщиц и двух соседей, которые съели всю кутью, выпили всю брагу, громко пожалели вдову и ушли, на прощание попросив завернуть им пирогов с собой. Аксинья завернула, сердито поджав губы, и, закрыв за ними дверь, объявила, что если ещё одна живая душа в этом городе спросит у неё пирога, она за себя не ручается.

Завещание читали вечером в конторе Гордея, тесной комнате на втором этаже с окованным железом сундуком, конторкой и стеллажами, на которых рядами стояли долговые книги в одинаковых кожаных переплётах. Читал подьячий из городской управы, гнусавый и важный, а слушали я, Аксинья, Евсей, Никодим Степанович в чистой шубе, которую ему успели принести из дома, и Ратибор. Ратибор сидел в хозяйском кресле, закинув ногу на ногу, и по его лицу ничего нельзя было прочесть. Евсей примостился у двери на краешке табурета и всё сплетал свои длинные пальцы, а голова шумно сопел, промокал лоб платком и поглядывал то на меня, то на окованный сундук.

Подьячий прокашлялся, развернул бумагу, обнаружил, что держит её вверх ногами, перевернул и прокашлялся снова.

— “…а дом мой на Медовой улице со всем, что в нём есть, кроме денег и долговых книг, отписываю: половину жене моей Злате Тихоновне, а половину Тайному приказу князя нашего, в уплату за многолетнее покровительство и по нашему уговору, о котором Приказу ведомо, – гнусаво читал он. – Деньги же мои и долговые книги оставляю тому, кто будет вести мои дела, ежели Приказ на то укажет. Племяннику моему Евсею оставляю мои сапоги, шубу и родительское благословение, коего он не заслужил”.

Подьячий опустил бумагу. Никодим Степанович закашлялся, Аксинья ахнула, а Евсей вскочил так резко, что опрокинул табурет.

— Приказу?! – Голос у него сорвался на визг. – Половину дома Приказу, половину этой гадюке, а мне сапоги?! Да она его отравила, вы же сами всё видели, у неё под кроватью склянку нашли!

— Склянку нашли под кроватью вашего дядюшки, – спокойно поправил его Ратибор. – А вы где были позапрошлым вечером, Евсей Сычёв?

— Дома сидел! Все знают, что я дома сидел!

— Лжёте, Евсей.

Евсей побелел, потом пошёл красными пятнами, открыл рот, закрыл его и снова открыл.

— Да я… да вы… я этого так не оставлю, я до самого князя дойду!

— Дойдите, – разрешил Ратибор. – Только сначала вспомните, где вы были на самом деле. Ждан к вам завтра зайдёт и спросит ещё раз.

Евсей вылетел из конторы, хлопнув дверью так, что с полки свалилась долговая книга и угодила подьячему по плечу. Подьячий охнул, голова снова закашлялся, а через минуту на лестнице опять загрохотали шаги, дверь распахнулась, и Евсей, красный и злой, остановился на пороге.

— Сапоги, – сказал он, глядя в стену. – И шубу. По завещанию мои.

В наступившей тишине Ждан поднялся, сходил в спальню покойного и вернулся с парой высоких яловых сапог и тяжёлой медвежьей шубой, которую нёс перед собой обеими руками, едва видя, куда ступает. Евсей выхватил у него сапоги, прижал их к груди, попытался перекинуть шубу через плечо, и шуба, которая весила, должно быть, не меньше самого Евсея, перевесила его, и он пошатнулся. Так он и ушёл, с сапогами под мышкой и шубой на загривке, сгорбленный, злой и, кажется, совершенно счастливый, а мы слушали, как он воюет с этой шубой на узкой лестнице.

Никодим Степанович проводил его взглядом, вытер лоб платком и посмотрел на меня с ещё большим подозрением, хотя только что при нём уличили во лжи совсем другого человека.

— Деньги и долговые книги покойного я забираю, это улики, – сказал Ратибор, поднимаясь. – А половину дома, отписанную Приказу, с сегодняшнего дня занимаю я.

— Вы хотите жить здесь? – переспросила я. – В этом доме?

— Именно здесь. Мне нужно где-то жить, пока я веду это дело, а постоялый двор в вашем городе, при всём уважении к Никодиму Степановичу, годится только для клопов.

Никодим Степанович открыл рот, чтобы возразить, но Ратибор улыбнулся ему, и голова тут же согласился, что клопов на постоялом дворе действительно многовато, и даже вспомнил, что сам велел в прошлом году их вывести, да так руки и не дошли.

Делили мы дом в тот же вечер, придирчиво, комнату за комнатой, и мне всё вспоминался собственный развод, только тогда мы делили машину и микроволновку, а теперь печь и чулан. Ратибор шёл по дому со свечой в руке, открывал каждую дверь, заглядывал внутрь и говорил “это моё” таким тоном, каким покупают на рынке репу, а я шла следом и говорила “это моё” везде, где он не успевал первым. Ждан замыкал шествие и записывал.

Себе Ратибор забрал контору и верхнюю горницу, где прежде спал Гордей. Спать на хозяйской кровати он отказался наотрез, и я его понимала, поэтому из сарая принесли узкую дубовую кровать, которая стояла там, по словам Аксиньи, с тех пор, как у Гордея гостила его покойная тётка. Нести её взялись Ждан и мужик, которого Ждан за медяк нанял на улице, и через пять минут кровать застряла на лестнице, на самом повороте, так прочно, что не двигалась ни вверх, ни вниз.

— Левее берите, – распоряжался сверху Ратибор. – Нет, другой левее. Ждан, это правая.

— Так я снизу, мне отсюда она и есть левая, – пыхтел Ждан, упираясь плечом в изголовье. – Ратибор Велемирович, может, ножки отпилить?

— Если ты отпилишь ножки, спать на ней будешь ты.

Мужик снизу посоветовал снять дверь с петель, Аксинья посоветовала разобрать кровать, а я, вспомнив, сколько раз мы с бывшим мужем поднимали диван на свой четвёртый этаж, посоветовала поставить её на попа и развернуть изголовьем вперёд. Кровать постояла, подумала и пошла. Ратибор проводил её взглядом, потом посмотрел на меня, но ничего не сказал, и я сочла это за благодарность.

Ждану досталась каморка под лестницей, тесная, без окна, с топчаном и крюком для одежды, и он был ею совершенно счастлив, потому что каморка была рядом с кухней. Мне оставались моя комната, нижняя горница, сени, кладовая и кухня.

— Кухня, стало быть, общая, – заметил Ратибор, остановившись в дверях.

— Кухня моя, – сказала я. – По завещанию вам досталась половина дома, а не половина печи.

— А кормить нас кто будет? – встревоженно спросил Ждан из-за его плеча.

— Приказ платит за постой, – Ратибор чуть повёл плечом. – Злата Тихоновна, надо думать, не откажется от честных денег.

— Злата Тихоновна не откажется, особенно теперь, когда вы забрали у неё все остальные.

— Тогда договоримся о цене завтра, при свидетелях.

— Свидетелем будет Аксинья, и цену назовёт она, – сказала я. – Я не знаю, почём у вас в Яблонце пшено.

Он посмотрел на меня долго и внимательно, и я спохватилась, что сказала лишнее, но он только хмыкнул и ушёл наверх. До самой темноты я слышала, как он ходит у себя над моей головой и как скрипят половицы, которые всю жизнь скрипели под Гордеем.

Ждан тем временем полез в кладовую и через минуту вышел оттуда с куском мела и с вопросом, какие полки теперь числятся за Приказом. Аксинья, не дослушав, встала в дверях кладовой и упёрла руки в бока, а Ждан, посовещавшись с ней, провёл мелом черту по стене между полками, так что Приказу досталась одна полка, верхняя, пустая и самая пыльная. Ждан отнёс туда свой узелок с сухарями и мешочек сушёных слив, которые возил с собой из Велиграда, а Аксинья тут же переставила за черту горшок с мёдом, на всякий случай, подальше.

К вечеру Аксинья растопила печь как следует, и я наконец решилась заварить что-нибудь не для того, чтобы успокоить чужие нервы, а просто так, для нас самих. На полке в кладовой стоял горшок с сушёным шиповником, крупным, тёмно-красным, с хвостиками, а рядом, в холщовом мешочке, сушёные яблочные дольки, сморщенные и сладкие. Я высыпала горсть шиповника на доску, накрыла чистой тряпицей и раздавила скалкой, чтобы ягоды треснули и отдали больше. Аксинья смотрела на это с недоумением.

— Его ж целым заваривают, барыня, – сказала она. – Вы ведь сами всегда целым.

— Целым он заварится к утру, а мне надо к ужину, – ответила я. – Только внутри у него волоски, они горло дерут, поэтому потом процедим через полотно, и всё будет хорошо.

Аксинья кивнула и принесла полотно, а я бросила в кувшин раздавленные ягоды, добавила яблок и залила кипятком, а кувшин укутала полотенцем и поставила у печи. Через полчаса кухня наполнилась кисло-сладким духом, а взвар налился тёмно-рубиновым цветом. Я процедила его через полотно в другой кувшин, отжала гущу ложкой и положила в каждую кружку по ложке мёда из Аксиньиного горшка, который теперь стоял на моей стороне черты.

Первым на этот дух явился Ждан. Он заглянул в кухню с таким невинным лицом, что я рассмеялась, и налила ему полную кружку, а он выпил её залпом, обжёгся, закашлялся и попросил ещё.

— Начальник вам не велел у меня ничего пить? – спросила я, наливая.

— Не велел, – признался Ждан. – Только он и сам у вас ничего не пьёт, а мне чего бояться? Если вы меня отравите, кто ж ему тогда пироги таскать будет?

— Пироги таскает Аксинья, а не ты.

— Вот и я говорю, – невозмутимо отозвался Ждан, – никакого смысла меня травить. Я человек бесполезный, только ем.

Аксинья, которая резала хлеб, фыркнула так, что чуть не порезала палец, и положила ему самый толстый ломоть.

Ратибор спустился, когда Аксинья уже ушла спать, а Ждан доедал последнюю ватрушку. Одного взгляда начальника хватило, чтобы Ждан подхватил кружку, пробормотал что-то про ночной обход и исчез в своей каморке, на ходу допивая шиповник. Ратибор сел напротив меня за стол, поставил перед собой дорожную сумку и не спеша выложил из неё два тёмных флакона и мою серебряную печатку.

— Поговорим, Злата Тихоновна.

— Я думала, мы уже поговорили утром над покойником.

— Утром говорили вы, а я слушал. Теперь будет наоборот. – Он развернул печатку рябиновой веточкой ко мне. – Этим летом в Велиграде трое ближних советников князя один за другим умерли от сердечной немочи. Они были здоровы и не так уж стары, и умерли тихо, в своих постелях, после ужина. У одного из них нашли этот флакон. Я три месяца шёл по следу и пришёл в ваш дом, а здесь меня ждал мёртвый хозяин, ещё один флакон и вдова-травница с той же печатью на шее. Вы понимаете, что это значит?

— Это значит, что кто-то покупал у меня травы.

— Это значит плаху. – Он сказал это без всякого выражения, и от этого стало ещё страшнее. – За яд, сваренный для княжьих советников, у нас казнят на площади, и ни один судья в Велиграде не станет разбирать, кто варил, а кто покупал.

Я сжала в ладонях горячую кружку и заставила себя смотреть ему в глаза.

— Тогда почему я ещё не в остроге?

— Потому что вы мне нужны, и только поэтому.

Он откинулся на спинку лавки и сложил руки на груди.

— Ваш муж был ростовщиком и держал в кулаке половину Яблонца. К нему ходили все: купцы, ремесленники, вдовы, игроки, должники. Он много знал и кое-что рассказывал Приказу, за что Приказ и прощал ему кое-какие делишки. Теперь он мёртв, а мне нужны глаза и уши в этом городе. Вы останетесь здесь, в своём доме, и будете жить, как вам вздумается, хоть торговать, хоть вышивать. А всё, что вам скажут те, кто к вам придёт, всё, что вы услышите или увидите, вы будете пересказывать мне. Взамен ваше дело полежит у меня в ящике.

— И долго оно там пролежит?

— Пока вы мне полезны.

— А если я откажусь?

— Тогда послезавтра за вами придёт закрытая повозка, и в Велиград вы поедете уже не вдовой, а отравительницей.

В печи треснуло полено. Я смотрела на свою печатку на столе, на два одинаковых флакона и на его руки, спокойно сложенные на груди, и понимала, что выбора у меня нет никакого и что он прекрасно это знает.

— Вы мне не верите, – сказала я.

— Не верю ни единому слову, потому что не слышу ни единого.

— А если я найду того, кто на самом деле отравил Гордея?

В его глазах впервые мелькнул интерес и тут же погас.

— Тогда мы с вами поговорим снова. Только не надейтесь, что я поверю вам на слово.

— Хорошо, – я поставила кружку на стол. – Но у меня тоже есть условие. Я не стану доносить на людей, которые ни в чём не виноваты. Если кто-то придёт ко мне и пожалуется, что у него болит живот и не на что купить хлеба, я не побегу к вам наверх с этой новостью.

— Решать, кто виноват, буду я.

— Тогда от меня вы будете слышать только то, что я сочту нужным вам рассказать.

Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой и усталой.

— Злата Тихоновна, я вас и так не слышу, сколько бы вы ни говорили. В этом вся беда.

Он поднялся, сгрёб флаконы и печатку обратно в сумку, задержался взглядом на моей кружке с шиповником и ушёл наверх, не пожелав мне доброй ночи. Я осталась сидеть на кухне одна, допила остывший взвар и долго смотрела в огонь.

В кладовой, в горшке с сушёной малиной, лежала тетрадь, которую я не умела читать. Наверху ходил человек, который мог отправить меня на плаху в любой день, едва только я перестану быть ему полезной. А где-то в этом городе, в одном из домов с резными наличниками, спокойно спал тот, кто принёс Гордею рябиновку, унёс с собой бутыль и подбросил под его кровать мой флакон. Чтобы его найти, мне надо было, чтобы люди ко мне приходили и разговаривали со мной, а люди в Яблонце обходили наш дом стороной и плевали через плечо, проходя мимо калитки.

Над этим стоило подумать, и я решила подумать утром, на свежую голову, когда в ней не будет звенеть слово “плаха”.