Лечебная чайная попаданки

Глава 5

Дарёнин Гришка явился на рассвете, худой, вихрастый и конопатый, с ломом, который был выше его самого, и с порога заявил, что мамка велела снять решётки, а он их снимет, даже если придётся разобрать полдома. Лом у него отобрала Аксинья, пока он не разбил им окно в сенях, а я усадила его за стол, налила молока и дала калач. Гришка жевал, болтал ногами под лавкой и рассказывал, что решётки на Сычовом доме ковал кузнец Ефим, а раз ковал, то и снимет, потому что лучше Ефима в Яблонце никто с железом не управляется.

— Только Ефим к вам не пойдёт, – добавил он с набитым ртом. – Он Сыча до смерти не любил, а вас боится.

— Почему он меня боится?

— Так вы ж ведьма, – простодушно объяснил Гришка. – Все говорят.

— А ты сам не боишься?

Гришка посмотрел на свой калач, на кружку с молоком и пожал плечами.

— Мамка сказала, что ведьмы так не кормят. А ещё сказала, что если вы меня в жабу обратите, она вам все окна побьёт, и вы так и так без решёток останетесь.

Кузнеца Ефима я решила взять тем, чем его взял бы любой ростовщик, то есть его же собственным залогом. Для этого мне нужен был ключ от чулана, где Гордей держал вещи должников, а ключ этот висел на поясе у Ратибора Велемировича вместе с ключами от конторы и сундука. Я поднялась наверх и постучала в контору. Открыл он не сразу, а когда открыл, то встал в дверях так, что войти я не смогла бы, даже если бы захотела.

— Мне нужен ключ от чулана, – сказала я.

— Зачем он вам понадобился?

— Хочу вернуть людям их вещи.

Он приподнял бровь, и в этом движении было столько издёвки, что мне захотелось топнуть ногой.

— Вещи, которые лежат в чулане, заложены под долги, а долги вашего мужа теперь числятся за Приказом. Это улики, Злата Тихоновна.

— Это чужие обручальные кольца, бабушкины серьги и детские игрушки, – возразила я. – Вы правда думаете, что убийцу выдаст деревянная лошадка?

— Я думаю, что не вам решать, что выдаст убийцу, а что нет.

— Тогда пусть Ждан всё перепишет. Каждую вещь, кому отдана, когда и при ком. Вам ведь нужно, чтобы ко мне ходили люди, а люди охотнее идут туда, где им отдают их серьги, а не туда, где у них отбирают последнее.

Он молчал довольно долго, и я видела, что спорить ему не хочется, но и уступать мне тоже. Потом он снял с пояса связку, отцепил от неё большой ключ с узорной бородкой и протянул мне.

— Ждан перепишет всё до последней пуговицы, – сказал он. – И если хоть одна вещь уйдёт без записи, ключ вернётся ко мне навсегда.

Чулан находился в конце коридора на первом этаже, за тяжёлой дубовой дверью, и, когда я её открыла, у меня перехватило дыхание. От пола до потолка тянулись полки, а на полках стояли и лежали вещи, сотни вещей, и к каждой была привязана бирка с именем, суммой и датой. Медный самовар с помятым боком, “Кузьма-бондарь, три серебряных”. Связка ключей неизвестно от чего, “Филипп-скорняк”. Расшитая шаль, “вдова Агафья”. Детская деревянная лошадка с облезлой гривой, “Петрушка-сапожник, восемь медяков”. Карманные часы с гравировкой на крышке, “Миней-часовщик, золотой”. Тяжёлая серебряная шкатулка с вмятиной на крышке, “Фрол, приказчик Бархатовский, два золотых”. Чей-то молитвенник, чьё-то зеркальце, чья-то ложка с вензелем. А на самой нижней полке, в больших корзинах, громоздилась посуда: кружки, чашки, блюдца, глиняные, фаянсовые, расписные, щербатые и целые, и никакие две не были одинаковы, а на корзине висела бирка “трактир Лукерьи, за всё, хозяйка съехала”.

Я стояла посреди этого чулана, смотрела на чужие беды, сложенные аккуратными рядами, и думала о Гордее, который каждый вечер, наверное, заходил сюда пересчитать своё богатство. Ждан у меня за спиной присвистнул, уселся на порог с бумагой и чернильницей и приготовился писать, а Гришка, который увязался за нами, первым делом нашёл на полке барабан с продранной кожей и тут же получил от Аксиньи по рукам.

Серьги кузнеца Ефима нашлись в маленькой деревянной коробочке на второй полке, “Ефим-кузнец, за матушкины, пять серебряных”. Они были серебряные, с бирюзой, тонкой старой работы. Я отнесла их в кузницу сама, в обед, когда на улице было больше всего народу, и всю дорогу чувствовала на себе взгляды из-за заборов, а Гришка шёл впереди и громко объявлял каждому встречному, что ведьма идёт к Ефиму по делу и чтоб никто не мешал.

Кузница стояла у самой реки, закопчённая, с распахнутыми воротами, из которых несло жаром и звоном. Ефим оказался громадным рыжебородым мужчиной лет тридцати, в кожаном фартуке и с руками, каждая из которых была толще моей ноги. Когда я вошла, он выронил клещи и попятился к горну, а когда я протянула ему коробочку, долго не решался её взять и вытер руку о фартук трижды.

— Это мне? – наконец выдавил он басом.

— Это ваше. Гордей Лукич больше не нуждается в залогах.

— А долг-то? Пять серебряных?

— Долгами теперь занимается Приказ, а серьги ваши. Только Ждан запишет, что я вам их отдала, так что придётся вам расписаться.

Ефим открыл коробочку, посмотрел на серьги, и его огромное лицо вдруг стало совсем детским. Он сжал коробочку в кулаке, кашлянул и отвернулся к горну.

— Матушкины, – сказал он хрипло. – Я их на лекаря ей заложил, когда хворала, да так и не выкупил, а она всё спрашивала, где серёжки… Чего вам надо, Злата Тихоновна? Говорите, сделаю.

— Снимите решётки с окон, – сказала я. – Те, что вы для Гордея ковали.

Ефим пришёл в тот же вечер, а с ним двое его подмастерьев, и к сумеркам с окон нижней горницы исчезли все решётки до единой. Ефим выбивал крепления молотом, подмастерья подхватывали прутья и складывали их у забора, а Гришка носился вокруг, путался у всех под ногами и чувствовал себя главным. Буян, возмущённый грохотом, слетел с забора и попробовал было напасть на одного из подмастерьев, но Ефим, не оборачиваясь, отмахнулся от него рукавицей, и петух удалился в сарай с видом оскорблённого достоинства. Под окнами собралась небольшая толпа, и я слышала, как кто-то из баб сказал, что Сычов дом хоть посветлел, и мне это понравилось.

Когда последний прут оказался у забора, Ефим расписался у Ждана в бумаге, выведя крупный корявый крестик, отказался от платы, отказался от ужина, отказался от взвара и уже в воротах, отчаянно краснея, спросил, не надо ли мне ещё чего сковать. Я сказала, что два крюка для вывески, когда у меня будет вывеска, и он кивнул так серьёзно, что я поняла: крюки будут.

Следующий день ушёл на уборку, и такой уборки мне не доводилось делать ни разу в жизни, даже когда мы с бывшим мужем въезжали в новостройку после ремонта. Мы с Аксиньей выносили из нижней горницы Гордеевы конторские лавки, пыльные сундуки и тяжёлые бурые занавеси, мыли полы с песком и щёлоком, скребли столы, оттирали закопчённые стены. Конторку Ефим ещё вчера унёс на дрова, и на её месте остался светлый прямоугольник на полу и россыпь сургучных крошек. Гнездо за сундуком оказалось мышиным, и мыши, которых мы выселили, разбежались по всему дому с таким возмущённым писком, что Аксинья полдня ходила с веником наперевес.

Окна, впервые за много лет освобождённые от железа, Аксинья протёрла уксусом и мятой, и горница наполнилась светом, мягким, осенним, жёлтым от листвы, которая облетала с рябин вдоль улицы.

Ратибор Велемирович в уборке, разумеется, не участвовал. Он стоял на верхней ступеньке лестницы, держал в руках чашку с водой, которую сам набрал из колодца, потому что ничего из моих рук по-прежнему не брал, и время от времени ронял сверху замечания.

— Злата Тихоновна, вы трёте одно и то же место уже четверть часа.

— Здесь въелось, и я его ототру.

— Здесь въелся ваш муж, он двадцать лет облокачивался на этот стол.

— Значит, тем более надо оттереть.

Чуть позже, когда я влезла на шаткий табурет, чтобы снять с крюка над окном пыльный медный светец, он снова подал голос:

— Табурет у вас с хромой ножкой.

— Я знаю, что она хромая, я сама её подпиливала.

— Это заметно. Если вы свернёте себе шею, мне придётся искать в этом городе другую осведомительницу, а я этого очень не люблю.

Табурет в этот миг качнулся, и я ухватилась за раму, а когда обернулась, Ратибор уже стоял внизу и придерживал табурет рукой за сиденье, глядя куда-то в сторону, на дверь. Я сняла светец, слезла, и он тут же убрал руку и вернулся на лестницу, не сказав больше ни слова. Аксинья, мывшая пол в углу, проводила его глазами и посмотрела на меня с таким выражением лица, что мне пришлось сделать вид, что я ничего не заметила. Я отставила светец и сказала Аксинье, что пол в углу уже чистый, а смотреть надо на пол, а не на лестницу, и она хихикнула и склонилась над ведром.

Медный чайник, который я нашла на кухне в первую ночь, оказался огромным, пузатым и таким тусклым, что в нём ничего не отражалось. Аксинья предлагала тереть его песком, но я вспомнила, как моя бабушка чистила медный таз для варенья, и намешала в миске золы с простоквашей. Мы натирали чайник этой серой кашицей по очереди, сначала я, потом Аксинья, потом Гришка, который прибежал узнать, не нужно ли ещё что-нибудь сломать, и измазался по уши. К вечеру чайник засиял так, что в его боку отразилась вся кухня, вытянутая и смешная, и наши три физиономии вдобавок, а Гришка долго корчил в него рожи и хохотал.

В тот же день в нашей жизни появился Шалфей.

Я развешивала в горнице пучки трав на верёвках под потолком, а на столе передо мной лежал ворох сушёного шалфея, который я собиралась перебрать. Окно было открыто, чтобы выветрить щёлок, и я не услышала, как на подоконник кто-то вскарабкался, а потом мягко спрыгнул на стол. Когда я обернулась, посреди моего шалфея сидел котёнок, крошечный, месяца три от роду, рыжий и такой пушистый, что казался вдвое больше, чем был на самом деле. Шерсть у него стояла дыбом во все стороны, хвост торчал трубой, на груди белела манишка, а жёлтые глаза смотрели на меня спокойно и оценивающе. Он потоптался по травам, покрутился, улёгся в самую середину вороха и свернулся клубком.

— Это мой шалфей, – сказала я.

Котёнок зевнул, показав розовую пасть и четыре крошечных клыка.

— Я его для взвара сушила, а не для тебя.

Котёнок закрыл глаза и замурчал, громко и раскатисто, так что зашуршали сухие листья, и мне стало ясно, что спорить бесполезно. Аксинья заглянула в горницу, всплеснула руками и бросилась было его прогонять, но я её остановила.

— Пусть остаётся. Мыши в кладовой есть?

— Есть, барыня, как не быть, а нынче, после вашей уборки, и того больше. Только он сам мыши меньше.

— Подрастёт. А звать его будем Шалфеем, раз уж он сам себе место выбрал.

— Ещё один постоялец без платы, – раздался с лестницы голос Ратибора.

— Этот хотя бы будет ловить мышей, – ответила я, не оборачиваясь.

За моей спиной стало тихо, а потом я услышала, как Ратибор негромко хмыкнул и ушёл наверх, и мне почудилось, что хмыкнул он без злости.

Мышей Шалфей в тот вечер ловить не стал. Он проснулся, когда за окном начало темнеть, сладко потянулся, спрыгнул со стола и отправился изучать дом. Через четверть часа Аксинья недосчиталась напёрстка, через полчаса Ждан не нашёл своей ложки, которую всегда носил за голенищем и только на минуту положил на лавку, а ещё через полчаса из кухни донёсся Аксиньин вопль.

Я прибежала на кухню с пучком мяты в руках и застала там всё сразу. Аксинья стояла у кладовой с полотенцем, Ждан застыл с открытым ртом, а посреди кухни по полу медленно и упорно полз Шалфей, волоча в зубах кольцо копчёной колбасы, которое было втрое длиннее его самого. Колбаса цеплялась за половицы, Шалфей упирался всеми четырьмя лапами и рычал на неё сквозь зубы, тоненько и грозно.

— Это ж барская! – Аксинья ткнула полотенцем в сторону кладовой. – С приказной полки, из-за черты! Он по мешкам залез, я сама видала!

Колбасу Ратибор купил вчера на рынке, единственную еду в этом доме, кроме своих сухарей, к которой он притрагивался, и вешал её на гвоздь над приказной полкой, повыше, подальше от моих рук. Я представила себе, что будет, когда он спустится к ужину, и бросилась отбирать колбасу.

Шалфей оказался быстрее. Он метнулся под лавку вместе с добычей, Аксинья кинулась за ним с полотенцем, Ждан упал на четвереньки и полез под лавку с другой стороны, и из-под лавки рыжий клубок вылетел прямо мне под ноги и понёсся в горницу. Колбаса волочилась за ним, подпрыгивая на порогах. В горнице он вскарабкался по свежевымытой занавеске до середины, повисел там, раскачиваясь вместе с колбасой, понял, что выше с такой ношей не забраться, и спрыгнул прямо на стол с шалфеем, разметав по полу всю мою дневную работу.

— Заходи слева! – кричала Аксинья, размахивая полотенцем. – Слева, говорю, он к печи метит!

— Я слева! – отозвался Ждан, выбираясь из-под лавки с паутиной на голове.

Гришка, который ещё не ушёл домой, прыгал на лавке и вопил: “Давай, рыжий, давай!”, и было непонятно, за кого он болеет, хотя я подозревала, что за кота. Шалфей обогнул стол, проскочил между Аксиньиными ногами и рванул обратно в кухню, а на пороге кухни как раз появился Ратибор Велемирович с ножом в руке, спустившийся отрезать себе колбасы к ужину.

Он увидел свою колбасу раньше, чем кота. Колбаса пронеслась мимо его сапог, извиваясь по полу, следом за ней пронёсся рыжий вихрь, следом Аксинья с полотенцем, следом Ждан, который не успел затормозить и врезался начальнику в плечо, а следом я, с пучком мяты, который так и не выпустила из рук. Ратибор отступил к стене, пропуская нас всех, и замер с ножом в руке.

Шалфей тем временем достиг печи и исчез в узкой щели между печью и стеной, в запечье, куда не пролезла бы и Аксиньина рука. Колбаса втянулась туда следом, медленно, рывками, и пропала.

На кухне стало тихо. Аксинья опустила полотенце, Ждан снял с головы паутину, Гришка перестал прыгать, и все мы посмотрели на Ратибора.

— Что это было? – спросил он очень ровным голосом.

— Шалфей, – сказала я. – Наш новый постоялец без платы. Он пока не ловит мышей, но, как выяснилось, прекрасно ловит колбасу.

Ратибор посмотрел на нож в своей руке, потом на щель за печью, потом на меня, и я увидела, как у него дёрнулся уголок рта. Он сразу же сжал губы, но я успела это увидеть.

Аксинья тем временем принесла ухват, просунула его в запечье и, ворча, принялась шуровать там рогами. Первой из щели выкатилась колбаса, обкусанная с одного конца и облепленная пылью. Следом показался Аксиньин напёрсток, потом Жданова ложка, потом моя шпилька, которую я потеряла вчера, когда вскрывала тайник, потом пуговица, ещё одна пуговица, медная, с выдавленным узором, обрывок красной ленты и, наконец, сам Шалфей, недовольный, в паутине, с горящими глазами. Он сел посреди кухни над своим разорённым богатством и обиженно мяукнул.

Ратибор нагнулся и поднял медную пуговицу.

— Я искал её с утра, – сказал он. – Думал, оторвалась на рынке.

— Значит, он и наверху побывал, – заметила Аксинья, оглядывая кота с невольным уважением. – Когда только успел, разбойник.

Ратибор покрутил пуговицу в пальцах и убрал её в карман. Потом посмотрел на колбасу, обкусанную и пыльную, на котёнка, который уже подбирался к ней сбоку, и положил нож на стол.

— Оставьте ему, – сказал он. – Я не ем того, что побывало в зубах у ваших постояльцев, Злата Тихоновна.

Он ушёл наверх без ужина, а Шалфей, не дожидаясь, пока передумают, вцепился в колбасу и снова поволок её за печь, и на этот раз никто не стал ему мешать.

Когда стемнело и в доме понемногу улеглась суматоха, я заварила для всех, кто работал, иван-чай с сушёной малиной. Листья иван-чая у Златы были скручены и подвялены по всем правилам, тёмные, почти чёрные, и заваривались густым медно-рыжим настоем, а малина давала ему сладость и летний вкус, который в октябре казался почти чудом. Заваривала я его в отчищенном медном чайнике, впервые, и долго смотрела, как над носиком вьётся пар.

Ефим зашёл забрать забытые накануне клещи и остался выпить кружку, хотя поначалу косился на неё с подозрением, а потом ещё долго держал её в огромных ладонях, грея руки, и молчал. Гришка выпил две, Ждан три, Аксинья одну, но очень медленно, а Шалфей спал за печью на остатках колбасы и не пил ничего.

Ратибор так и не спустился. Я налила одну кружку лишнюю, поставила её на край стола, а когда все разошлись, выпила её сама, остывшую, и почти не обиделась.

Потом я стояла посреди горницы со свечой и смотрела вокруг. Решёток не было, окна смотрели на улицу чистыми стёклами, в которых дрожали огоньки соседских окон. Под потолком снова висели травы, собранные с пола и перевязанные заново, на печи сиял медный чайник, вдоль стены на полке выстроились разномастные кружки из трактира Лукерьи, а из-за печи доносилось сытое кошачье мурчание. Это была ещё не чайная, но уже и не логово ростовщика, и впервые за эти дни мне показалось, что этот дом может стать моим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.