Лечебная чайная попаданки

Глава 11

Первый заморозок ударил в ночь после ярмарки, и наутро вся Медовая улица побелела, крыши заиндевели, лужи затянуло тонким звонким ледком, а рябина у нашей калитки, которая весь месяц стояла красная и горькая, вдруг потемнела, отяжелела и опустила гроздья почти до самой земли. Аксинья, выглянув утром в окно, сказала, что теперь её можно брать, потому что после морозца рябина сладкая, а до морозца её только дрозды едят, да и те плюются.

Рябину мы обирали все вместе, до открытия. Аксинья взобралась на приставную лестницу и срезала гроздья ножом, бросая их вниз, в корзину, которую держал Гришка. Я обирала нижние ветки, до которых могла дотянуться с земли, а Ждан стоял рядом и обирал в основном себе в рот, морщась от каждой ягоды, но не останавливаясь. Шалфей, сидя в корзине с ягодами, ловил падающие гроздья лапами и выкатывал их обратно на землю, так что Гришке приходилось собирать их по второму разу.

Буян, который всё утро наблюдал за нами с забора, дождался, пока я нагнусь за упавшей гроздью, и спикировал мне прямо на спину. Я взвизгнула и выпрямилась, петух слетел, хлопая крыльями, Гришка уронил корзину, Шалфей выкатился из неё вместе с рябиной, а Аксинья на лестнице так смеялась, что едва не свалилась сама. Буяна в конце концов отогнал Ждан, махая на него пустым ведром, и петух удалился в сарай, оглядываясь и сердито клохча.

Рябину я перебрала, отделив ягоды от веточек, и половину рассыпала сушиться на противне у печи, а из другой половины сварила взвар. Ягоды я раздавила толкушкой в глиняной миске, чтобы лопнули, залила кипятком, добавила нарезанное дольками яблоко, чтобы смягчить горечь, и немного мёда. Пока взвар томился у печи, он из прозрачного стал медно-красным, густым, и в нём была горчинка, которая не пропадала даже от мёда, а только делалась мягче и становилась частью вкуса.

— Горький, – сказал Ждан, отхлебнув, и тут же отхлебнул ещё. – Только почему-то хочется ещё.

— Рябина такая, – сказала я. – От неё силы прибывают, особенно к зиме. Бабы с рынка его любить будут, вот увидишь.

Бабы его и правда полюбили. К полудню в “Тёплой кружке” не было свободного места, потому что после ярмарки к нам повалили все, кто там пробовал сбитень, и все, кто слышал историю про кота, сбитенщика и Устинью. Шалфей лежал на подоконнике и равнодушно принимал поклонение: его гладили, ему совали кусочки пирога и показывали на него детям, а он лениво приоткрывал один глаз и закрывал его снова. Аксинья не успевала мыть кружки, и Гришка, которого Дарёна прислала помогать, бегал между столами с подносом, поминутно что-нибудь роняя.

Около двух дверь распахнулась, и на пороге встали двое.

Мужчина был грузный, обрюзгший, лет пятидесяти пяти, с сивой всклокоченной бородой, красным носом в синих прожилках и маленькими мутными глазками, которые сразу забегали по горнице. От него тянуло вчерашней брагой и луком, и даже от двери было слышно, как он сопит. За его плечом стояла сухая остроносая женщина лет сорока, с поджатыми губами и цепкими светлыми глазами, в хорошем суконном платке и бархатной душегрее, которая, судя по потёртостям на локтях, знавала лучшие времена.

Аксинья, увидев их, замерла с подносом в руках, а Дарёна, сидевшая у окна, медленно отставила кружку.

— Тихон, – шепнула мне Аксинья. – Батюшка ваш. И мачеха, Варвара.

В горнице стало тише. Разговоры за столами оборвались, бабы повернули головы к двери, а Сенька у окна подался вперёд с горящими глазами, предвкушая новости, которые можно будет разнести по всему городу.

Тихон оглядел горницу, травы под потолком, медный чайник, полные столы, и его маленькие глазки довольно сузились.

— Ишь ты, – сказал он хрипло. – Устроилась дочка. Отец, значит, в кабаке на последний медяк перебивается, а у неё тут торговля, народ, денежки. Здорово, Златка.

— Здравствуйте, батюшка, – сказала я, не выходя из-за печи. – Садитесь, если пить пришли. Сегодня у нас рябиновый взвар.

— Взвар, – Тихон фыркнул и плюхнулся на ближнюю лавку, потеснив двух баб, которые поспешно отодвинулись. – Ты отцу браги налей, а не взвару. Взвар я с роду не пил.

— Браги у нас нет.

— Как это нет? – Он оглянулся на Варвару с искренним изумлением. – Слышь, Варвара, у неё браги нет. Это что ж за заведение такое, где браги нет?

— Не про брагу мы пришли, Тихон, – поджав губы, сказала Варвара и прошла к печи, оглядывая всё по пути цепкими глазами: кружки на полке, чайник, глиняную миску с медяками, которую Аксинья тут же сдвинула за свою спину. – Мы по делу пришли. По семейному.

Она остановилась прямо передо мной, и я увидела, что глаза у неё светлые, водянистые, и что смотрят они не на меня, а куда-то мне за плечо, на кладовую.

— Дом этот, – сказала она, – Сычов был. А ты Сычова вдова. А ты нашей крови. Отцу твоему тяжело, стар он стал, хворый, а ты одна в таких хоромах живёшь, торговлю завела. Негоже это, Злата. Не по-людски. Дочь родная отцу помогать должна.

— Чем же я должна ему помочь, Варвара?

— А то ты не знаешь, – прищурилась Варвара. – Сыч, люди сказывают, денег оставил полный сундук. Да залогов чулан. Ты вон залоги эти направо и налево раздаёшь, а родному отцу хоть бы медяк. Отдай отцу то, что ему по праву положено. А ещё лучше дом продай, Бархатов, говорят, хорошую цену даёт, а деньги к нам. Мы тебя к себе обратно возьмём, не бросим. Отец у тебя один.

В горнице было так тихо, что я слышала, как тикают над печью ходики Минея. Бабы за столами не дышали. Тихон на лавке ковырял ногтем в зубах и согласно кивал после каждого Варвариного слова.

— Деньги Гордея Лукича забрал Тайный приказ, – сказала я спокойно. – Залоги я отдаю их хозяевам, под запись, и записывает их тоже Приказ. А дом продавать я не стану.

— Не станешь? – Тихон перестал ковырять в зубах и поднялся, тяжело, опираясь о стол. – Ты отцу родному говоришь “не стану”? Да я тебя растил! Я тебя кормил! Я тебя замуж выдал за самого богатого человека в Яблонце!

— Вы меня продали ему за долг, батюшка, – сказала я. – За карточный долг, как мне рассказывали.

Горница ахнула. Тихон побагровел, и нос у него стал совсем лиловым.

— Кто тебе такое сказывал?! Брешут! Я тебе судьбу устроил, дура, а ты… Сыча на тот свет спровадила, а теперь отцу родному…

Он шагнул ко мне и схватил меня за запястье, за то самое место, где в первое утро темнел синяк от чужих пальцев, давно уже сошедший. Пальцы у него были толстые, влажные и неожиданно сильные, и я почувствовала, как тело Златы сжалось под ними привычно, давно, задолго до меня, и как само собой опустились глаза и съёжились плечи. Я заставила себя поднять голову.

— Отпустите меня, батюшка, – сказала я.

— Сама пойдёшь домой, к отцу, – прошипел он мне в лицо, дыша перегаром. – И дом продашь. А то я голове пожалуюсь, что дочь моя, вдова, полоумная, мужа отравила и деньги на ветер пускает. Отцу опеку над тобой дадут, и тогда я сам продам.

Из-за печи донеслось низкое, утробное шипение, какого я никогда прежде не слышала от Шалфея. Котёнок стоял на шестке, выгнув спину, распушившись так, что стал вдвое больше, и шипел на Тихона, прижав уши, оскалив маленькие белые клыки. Тихон покосился на него и брезгливо отмахнулся свободной рукой.

— Отпустите её руку, Тихон, – раздалось с лестницы.

Голос был негромкий, ровный и очень холодный, и в горнице разом стихли все шорохи. Ратибор спускался по ступенькам медленно, не торопясь, в тёмном кафтане, застёгнутом под горло, и третья ступенька под ним скрипнула так отчётливо, что Тихон вздрогнул. Лицо у Ратибора было спокойным, и именно это спокойствие пугало сильнее всего, потому что я уже знала, что оно у него значит.

Тихон разжал пальцы. Я отступила к печи и потёрла запястье, на котором краснели следы.

— А вы кто будете? – Тихон попытался выпрямиться и выпятить грудь, но получилось у него неважно. – Постоялец, что ль? Так это дело семейное, вас не касается.

— Ратибор Велемирович, старший дьяк Тайного приказа, – сказал Ратибор, останавливаясь в трёх шагах от него. – А дело касается. Половина этого дома, по завещанию Гордея Лукича, принадлежит Приказу. Вы хотите продать половину дома Тайного приказа, Тихон? Или опеку над ней получить?

Тихон открыл рот и закрыл его. Варвара, стоявшая у печи, побледнела и вцепилась в концы своего платка.

— Мы ничего такого, батюшка, – торопливо заговорила она. – Мы о дочери печёмся, о её доле, мы про Приказ и в мыслях не держали…

— Лжёте, Варвара, – сказал Ратибор, не повернув к ней головы.

Варвара осеклась. По горнице прошёл шёпот, и Сенька у окна подался ещё ближе, боясь пропустить хоть слово.

— Сколько вам должен был Гордей Лукич, Тихон? – спросил Ратибор.

— Он мне? – Тихон моргнул. – Нисколько он мне не был должен, это я… то есть…

— А сколько были должны вы ему?

— Ничего я ему не был должен! – выпалил Тихон.

— Лжёте, Тихон, и снова неумело.

Тихон побагровел ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда.

— Ну… было, – выдавил он. – Было немного. Так я ж ему дочь отдал, в счёт долга, мы и поквитались.

— Вот как, – сказал Ратибор, и голос его стал ещё тише. – Вы отдали дочь в счёт карточного долга и поквитались. А после этого ваш зять умер от яда. Ваша дочь под подозрением, а вы, её отец, который его ненавидел, были ему должны и при всём кабаке у моста грозились, что он своё получит. Я ведь не ошибаюсь, Тихон? Грозились?

Тихон молчал. Варвара молчала тоже, только губы у неё задрожали.

— Где вы были в ночь, когда умер Гордей Лукич? – мягко спросил Ратибор.

— В кабаке, – хрипло сказал Тихон. – Всю ночь в кабаке, при людях. Хоть кого спросите.

Ратибор помолчал, склонив голову набок, и в горнице было так тихо, что слышалось, как под окнами кто-то проходит по ледку на лужах.

— Правда, – сказал он наконец. – На этот раз правда. Это хорошо для вас, Тихон. Но если вы ещё раз придёте в этот дом требовать денег, или схватите эту женщину за руку, или пойдёте к голове просить опеку над половиной дома, которая принадлежит Приказу, я позову вас к себе в управу и спрошу обо всём остальном. О кабаке, о картах, о долгах, о том, сколько вы получили от Сыча, кроме прощённого долга. Я буду спрашивать долго, Тихон, и я услышу каждое ваше слово неправды. Вы меня поняли?

Тихон попятился, налетел на лавку, едва не сел на колени к бабе с вязанием, вывернулся и, не говоря ни слова, бросился к двери. Варвара метнулась за ним, на пороге обернулась, посмотрела на меня, на Ратибора и вдруг, к моему изумлению, низко поклонилась, а потом выскочила на улицу, и дверь за ними хлопнула так, что звякнула подкова Ефима.

Несколько мгновений в горнице никто не шевелился, а потом Сенька сорвался с лавки и вылетел вслед за ними, на ходу натягивая шапку, и я знала, что к вечеру эту историю будет знать весь Яблонец, причём в трёх вариантах, один другого страшнее.

Бабы за столами зашептались, кто-то ахнул, кто-то перекрестился, а Дарёна у окна громко, на всю горницу, сказала:

— Вот это я понимаю, постоялец.

Ратибор повернулся ко мне. Взгляд его скользнул по моему запястью, на котором ещё краснели следы Тихоновых пальцев, и вернулся к моему лицу.

— Вы бы справились и сами, – сказал он сухо. – Но дольше. А мне не нужно, чтобы в доме, половина которого принадлежит Приказу, кто-то устраивал торговлю родственниками.

Он развернулся и пошёл наверх, и на третьей ступеньке я его окликнула.

— Ратибор Велемирович, спасибо вам.

Он остановился, не оборачиваясь, постоял мгновение, а потом поднялся дальше, так и не ответив. Дверь конторы закрылась тихо.

— Сухарь, – убеждённо сказала Аксинья, глядя ему вслед. – А заступился. При всех заступился. Вы, барыня, помяните моё слово…

— Мыть кружки, Аксинья, – сказала я. – Помяну потом.

Шалфей тем временем спрыгнул с шестка, прошёл через горницу, понюхал лавку, на которой сидел Тихон, и вытащил из-под неё что-то кожаное и потёртое. Это был кисет с табаком, расшитый когда-то бисером, а теперь облезлый, и котёнок с самым деловым видом поволок его к печи. Аксинья хотела было отнять, но я покачала головой.

— Пусть несёт. Если батюшка хватится, пусть сам за ним и придёт.

Бабы расхохотались, и в горнице снова стало шумно.

За кисетом пришла Варвара, на другой день, ближе к вечеру, одна. Она остановилась у двери, не заходя внутрь, и долго стояла там в своей потёртой бархатной душегрее, комкая концы платка. Я вышла к ней из-за печи.

— Тихон кисет у вас оставил, – сказала она, не глядя на меня. – Пьяный пришёл вчера, весь вечер искал, кричал, что украли. Ты отдай, Злата, не то он опять сюда пойдёт.

— Отдам, – сказала я и кивнула Аксинье, которая уже шла к печи с ухватом. – Посиди, пока достанем. Замёрзла ведь.

Варвара поколебалась, потом села на край лавки у двери и спрятала руки под душегрею. Аксинья пошуровала ухватом за печью и выкатила из запечья Тихонов кисет, огрызок пряника, Гришкину новую свистульку и чью-то варежку, и Варвара смотрела на всё это с недоумением.

— Это что ж, у вас кот таскает? – спросила она.

— Таскает. Всё, что плохо лежит.

Варвара взяла кисет, повертела его в пальцах и вдруг сказала, не поднимая глаз:

— Он тогда за картами всё проиграл. Дом, кузню, корову. Сыч ему дом оставил, а за остальное тебя взял. Я его, дурака, просила, на коленях стояла, а он сказал, что дочь – это не корова, чтоб её жалеть. – Она помолчала. – Я тебе мачеха, Злата. Любви промеж нами не было, сама знаешь. А только я тогда ночь не спала. Думала, как ты там у этого паука.

Я стояла перед ней и не знала, что сказать. Злата, наверное, знала бы, а я не знала ничего ни про карты, ни про корову, ни про ту ночь, когда эта сухая остроносая женщина не спала.

— У меня Дунька кашляет, – вдруг сказала Варвара и подняла на меня глаза. – Сестра твоя меньшая. Третий день. К Устинье я не пойду, Устинья, сказывают, бондарёнка чуть не уморила. А к тебе я пришла за кисетом. Я бы и не сказала, да только… третий день ведь.

Я завязала ей в тряпицу чабреца с солодкой и мать-и-мачехой, объяснила, как заваривать и сколько давать, и добавила сушёной малины, потому что детям нравится, а Варвара слушала, кивала и повторяла за мной вполголоса, шевеля губами. Денег она мне не предложила, а я не спросила. Уходя, она снова поклонилась у порога, совсем коротко, и ушла по Медовой улице, прижимая к груди тряпицу с травами и Тихонов кисет.

Вечером я сварила свежий рябиновый взвар, налила его в кружку со сколом у ручки и поднялась наверх. Дверь в контору была приоткрыта, и в щель падал свет свечи. Ратибор сидел за конторкой над долговыми книгами, но не писал, а смотрел в окно, на тёмную улицу, где светились окна соседей.

— Я вам взвару принесла, – сказала я, постучав о косяк. – Рябиновый. Вы его не пробовали, вчера вас весь день не было внизу.

Он обернулся, посмотрел на кружку у меня в руках, на свою кружку со сколом, и, помедлив, кивнул на край стола.

— Поставьте вон туда, на край, подальше от книг.

Я поставила. Он взял кружку, отпил, поморщился от горечи, отпил ещё и поставил обратно.

— Горький он у вас, Злата Тихоновна.

— Рябина после первого мороза. Она бодрит, если ночами сидеть над книгами. Но если сидеть до утра, то и она не поможет.

Он не ответил, но и не прогнал меня, и я задержалась у двери.

— Ваш отец солгал мне четыре раза за полчаса, – сказал он вдруг, глядя в кружку. – Мачеха трижды. А вы ни разу. Или я опять просто вас не слышу.

— Отец не мой, – сказала я, не подумав, и тут же поправилась: – То есть… я хотела сказать, он мне давно не отец. С тех пор, как отдал Сычу.

Ратибор поднял на меня глаза, и я поняла, что он заметил запинку. Складка между бровями собралась и тут же разгладилась.

— Отцы бывают разные, Злата Тихоновна, – сказал он медленно. – Мой, например, не проигрывал меня в карты. Он просто лгал. Матери о любовницах, детям о том, что всё хорошо, слугам о жалованье. Всем и всегда. Я это слышал с семи лет.

Он замолчал, и я видела, что сказал больше, чем собирался, и что сам этому удивлён.

— С семи лет, – повторила я тихо. – Это ваш дар?

— Это моё проклятие, – сказал он и снова отвернулся к окну. – Спокойной ночи, Злата Тихоновна. Благодарю за взвар.

Я спустилась вниз и долго стояла у печи, слушая ходики. Мальчику было семь лет, когда он узнал, что ему лгут все, кого он любит. Двадцать восемь лет он слушал эту ложь, а у меня в горнице он сегодня встал между мной и человеком, который мне лгал, и я не знала, что мне теперь с этим знанием делать. А за печью Шалфей снова чем-то шуршал, и, заглянув туда со свечой, я увидела, что он утащил с лавки алую Ефимову ленту, которую я так и не решилась вплести в косу, и спит на ней, свернувшись клубком.

Глава 12

Калину нам привёз Дарёнин свояк с того берега, целую телегу, на которой калиновые гроздья лежали ворохом поверх соломы, красные, прозрачные, с тёмными косточками внутри, тронутые морозом и оттого мягкие. Свояк сгрузил их у крыльца в три больших короба, взял за всё три медяка и кружку рябинового взвара, сказал, что калина без мёда горька, а с мёдом в самый раз, и уехал обратно, а мы с Аксиньей до обеда обирали ягоды с веток, и пальцы у нас стали красными до локтей.

Калина оказалась капризной. Если её раздавить, косточки горчили, если варить целиком, она лопалась и выпускала сок неохотно. В конце концов я сделала по-бабушкиному: обдала ягоды кипятком, чтобы ушла лишняя горечь, растёрла деревянной ложкой через сито, отделив кожицу и косточки, а то, что прошло сквозь сито, густое и рубиновое, развела горячей водой и подсластила мёдом. Взвар вышел терпкий, кисловатый, с горчинкой где-то на самом дне, и Ждан, отхлебнув, долго жмурился, а потом сказал, что от этого взвара у него глаза открываются сами, даже если он сонный.

— Калина от сердца хороша, – сказала Аксинья, облизывая красные пальцы. – Бабка моя так говорила. И от давления, когда в голову стучит.

Я кивнула и подумала о том, что Ратибору он, наверное, понравится, а потом рассердилась сама на себя и подумала о чём-то другом.

Мельничиха Фёкла пришла после обеда, и пришла не одна.

Сначала в дверь “Тёплой кружки” просунулась вихрастая голова мальчишки лет девяти, огляделась, скрылась, а потом дверь распахнулась настежь, и в горницу хлынули дети. Их было шестеро, от девяти лет до двух, все белоголовые, все конопатые, все в одинаковых серых шерстяных кофтах, перешитых, видимо, одна из другой, и все одновременно бросились к печи, где на шестке лежал Шалфей. Последней вошла их мать, полная, рыжеволосая, с выступающим под душегреей животом, бледная, и, едва переступив порог, тяжело опустилась на ближнюю лавку и зажала рот ладонью.

— Хозяйка, – сказала она сквозь ладонь, – дай мне чего-нибудь, а то я помру. Седьмым хожу, а так худо ни разу не было. Всё нутро наизнанку.

Шалфей, увидев несущуюся на него ватагу, выгнул спину, зашипел и одним прыжком взлетел с шестка на верёвку под потолком, где висели пучки мяты. Верёвка закачалась, пучки посыпались вниз, а котёнок повис на ней всеми четырьмя лапами, раскачиваясь над головами детей и сердито завывая. Дети завизжали от восторга, младшая, двухлетняя, села на пол и заревела, потому что не достала до кота, а самый старший полез на лавку, чтобы дотянуться.

— Петька, слезь! – слабым голосом сказала мельничиха. – Петька, кому сказала… ох…

Она снова зажала рот, и я поняла, что разбираться с её детьми придётся мне.

— Аксинья, – сказала я, – пироги с капустой, которые остались, неси сюда, на дальний стол. Ждан, сними кота, пока он верёвку не оборвал. А вы, – я повернулась к детям и повысила голос, – кто первый сядет за дальний стол и не встанет, пока не съест пирог, тот получит печёное яблоко с мёдом.

Ватага замерла, оценивая предложение, а потом с топотом рванула к дальнему столу. Старший, Петька, добежал первым и уселся во главе, остальные расселись вдоль лавки, а младшую, всё ещё ревущую, Аксинья посадила к себе на колени. Ждан снял Шалфея с верёвки, получив от него на память царапину через всю руку, и унёс за печь, где котёнок спрятался в самый дальний угол запечья и больше в тот день не показывался.

Я подсела к мельничихе. Её мутило с самого утра, есть она ничего не могла, только сухари, а вчера её вывернуло прямо на мельнице, на мешки с мукой, и мельник ругался, что муку теперь хоть выбрасывай.

— С остальными такого не было? – спросила я.

— С Петькой мутило, с первым, – сказала она. – А с остальными нет. А тут вон как. Бабы говорят, раз мутит, значит, девка. Ты не знаешь, Злата? Устинья вон колечко на ниточке над животом крутит и говорит, кто будет. Можешь покрутить?

— Колечко я не кручу, – сказала я. – А вот от тошноты кое-что дам.

Я заварила ей мяты, совсем слабо, чтобы только чуть-чуть, и бросила в кружку тоненький ломтик сушёного имбиря, один, не больше, и ложку мёда. Велела пить маленькими глотками, тёплым, не горячим, и есть по утрам, ещё не вставая с постели, сухарь или кусочек хлеба, а днём есть понемногу, но часто, и не ложиться сразу после еды. Мельничиха слушала, кивала и пила, и через четверть часа щёки у неё порозовели.

— Отпустило, – удивлённо сказала она. – Матушки, отпустило ведь.

— Мяту с имбирём только понемногу, – сказала я. – По кружке утром и вечером, не больше. А больше ничего не пей, ни отваров Устиньиных, ни настоек. Сейчас тебе любое лишнее во вред.

Мельничиха снова закивала, а потом вдруг посмотрела на меня с хитрой улыбкой.

— А колечко точно не покрутишь? Ну хоть разок.

— Не покручу. Узнаешь, когда родится.

Она вздохнула, допила кружку и пошла забирать детей. Дети к тому времени съели все пироги с капустой, три печёных яблока, полкоробки калины, которую Петька стащил из сеней, и пытались выманить Шалфея из-за печи ложкой, которую Ванятка оставил ему в подарок. Уходя, мельничиха положила на стол пять медяков, хотя я говорила, что не надо, а самая младшая, которую несли на руках, оглянулась на печь и громко сказала “киса”, и это было первое слово, которое я от неё услышала за весь день.