Покорители драконов

— А теперь ответьте мне, лорд Калэо: какого роду мастер Александр?

Калэо медленно побледнел:

— Мастер Александр не королевского рода.

— Правильно. Он небесного рода, как здесь было объявлено ранее. Весь двор тому свидетель. Покажите мне строку в законе, лорд Калэо: где в нём написано про небесный род? Нет закона — нет запрета.

Лицо лорда Калэо пошло багровыми пятнами:

— Он взял дракона моего сына!

— Я сам дал дракона, отец.

Король перевёл взгляд на Илларио:

— Ты сам дал дракона?

— Дал, ваше величество. Принц велел — я отдал. Если ошибся — наказывайте, я не стану искать оправданий. Я лишь скорблю, что вы узнали обо всём не от нас, а из другого источника.

Король перевёл взгляд на лорда Калэо:

— Двадцать лет я слушал из ваших уст, лорд Калэо, что закон писан для всех и не допускает иных толкований. Я согласен с моим сыном: небесный род не запрещён, потому что не назван. Вопрос закрыт. — Он помолчал. — Идите и занимайтесь порученным вам делом. А судить мы вас будем по результатам вашего труда.

Мы поклонились и вышли из зала . Лорд Калэо проводил нас оценивающим взглядом .И от этой оценки было холоднее, чем от королевского гнева.

Встреча с ремесленниками

В полдень на площади у замка собрались ремесленники и подмастерья. Антонио со своим неизменным спутником Илларио, двумя телохранителями, Аллолио и я предстали перед этой разношёрстной толпой — человек двадцать, не меньше: углежоги в кожаных передниках, гончары с пятнами глины на руках, каменотёсы, корзинщики, кожевники, подмастерья. Такие сходы здесь собирались только по праздникам и дням скорби, если умирал кто-то из знати.

Элорийским я владел уже как родным. Вживлённый в мозг чип принял от дрона стартовый пакет языка — грамматику, запас слов, звучание живой речи, — и с тех пор дрон несколько раз обновлял мои знания: как только машина слышала от людей новый пласт слов, она ночью выгружала его мне в память. К этому дню я говорил без запинки.

Дрон ещё не вернулся из дальних отрогов с вестями о руде — он отправил мне пока только одно сообщение: «мультиспектральная съёмка нашла россыпь тяжёлых минералов с пиропом; скиммер снял пробу — в пробе золото, серебро, два кристалла алмаза».

Но железа не было. Аэросъёмка честно перебрала весь спектральный гроссбух долины в предгорье: сера, свинец, серебро, золото, углерод — и ни одного пятна, за которое цеплялась бы руда, которую можно ломать и плавить.

Я узнал, что под слоем песка старого русла лежит богатство, способное украсить королевский венец, и думал о том, что плуги и оружие из золота не куют. Я уже начинал сомневаться — найдём ли. Но сами горы дрон ещё не обследовал.

Антонио поднялся на нижнюю ступень замковой лестницы, чтобы все видели его:

— Король повелел строить кузню и печь для пережога угля. Для этого корона хочет нанять ремесленников — углежогов, каменщиков, кожевников, гончаров, каменотёсов. Плату назначить из казны. Будем учиться варить металл и ковать железо. А также корона возьмёт четырёх учеников кузнечного дела.

Толпа слушала недоверчиво. Слова были понятны, а новое дело — нет.

— Металл? Что за металл? Мы такого слова не знаем!

Я вышел к людям и обнажил клинок.

— Вот этот клинок сделан из металла.

Люди обступили меня, с интересом разглядывая невиданный материал. Вперед вышел старший из углежогов:

— Откуда он?

— С неба, — сказал я, и толпа загудела. — Но его можно сделать и здесь. И не только клинок — инструменты для любого ремесла. Металл надёжнее камня и кости: он облегчит вам труд.

— А где же его взять?

— В таких камнях — в руде. Железо в ней спит, просто вы не знали, как его разбудить. Положить руду в особую печь — и железо стечёт капля за каплей и соберётся в ком. Ком станет мягким, как воск, и из него можно выковать всё, что угодно. Так и делался этот клинок.

— Легко сказать. Такое нужно показать и научить. Это ремесло нам неведомо.

— Будет показано. Но сначала надо построить кузню и печь. Углежоги варят уголь, гончар печёт сопла и тигли, каменщики ставят печь, кожевник шьёт мехи, кузнец кует металл.

— А где строить? — спросил каменотёс.

— У старой каменоломни. Там, где дорога от копей выходит к самой воде.

Каменотёс поморщился:

— Каменоломня — место хорошее, но далеко от деревни: два часа ходу.

— Камень под рукой, вода рядом, а главное — дорога: уголь можно подвозить. А тот, кто станет кузнецом, будет жить при кузне. Дом построим, когда печь задышит.

Мастера переглянулись:

— Место хорошее. Правильно выбрано.

— А кто будет кузнецом? Ты сам? — спросил старший углежог.

— Я не кузнец. Я знаю, как надо делать: какую руду класть, какой жар держать. Но молота я никогда не держал в руках.

— Так что же выходит? Учить будет тот, кто сам не умеет?

— Выходит так. Вы умеете то, чего не умею я: варить уголь, лепить тигли, тесать камень. А я смогу объяснять, что надо делать. Вместе будем учиться на пробах: первая плавка не выйдет, вторая не выйдет. Ошибёмся — разберём, где ошибка, и сделаем другую пробу. Так до тех пор, пока не выйдет.

Старик долго молчал. Потом повернулся к сыновьям и подозвал младшего:

— Ступай сюда.

— Этого сына отдаю в ученики кузнечного дела, — сказал отец, кладя руку ему на плечо. — Думается мне, за этим — великое будущее.

— Один ученик есть, — сказал каменотёс. — А мастер кто?

— Мастер будет из вас. Мне нужен человек, чьи руки привыкли бить точно и часами.

Все посмотрели на каменотёса.

— Я? Но я камень секу.

— Стучать для тебя привычное дело. Чего ты не умеешь — это жар держать. А он умеет, — я кивнул на младшего углежога. — Вы двое пока и будете.

Антонио поднял руку, и толпа осела.

— Кто хочет учиться новому ремеслу — идёт завтра утром к каменоломне. Плату корона назначит честную. Подводы будут ждать у ворот замка.

Толпа стала расходиться, оживлённо переговариваясь.

Первый металл

К закату пришло сообщение от дрона: «Найден пласт железной руды: бурый камень, выход на поверхность, тянется по склону. Рядом — известняк. Содержание железа высокое».

Сам он вернулся уже после захода большого светила — беззвучно опустился на подоконник.

Горы дрон обследовал за два прохода. И на второй проход мультиспектральный глаз наконец зацепился за то, чего не нашёл в долине: в отрогах, в трёх часах ходу от каменоломни, тянулась полоса бурого камня — ржавого, рыхлого, с прожилками потяжелее. Не россыпь, не случайный камень — пласт, который можно ломать и плавить.

Мы с Аллолио тут же пошли к Антонио с докладом: руда найдена, пласт лежит неглубоко, снимается киркой; дорога до каменоломни — часа три, по склону, можно везти на телегах.

Антонио выслушал и сказал одно:

— Значит, завтра надо отправлять людей на добычу.

Так и вышло. Пока ремесленники закладывали кузню, корона отправила на рудник дружину каменотёсов да десяток заготовщиков.

К вечеру второго дня пришла королевская почта с первым известием с рудника: встречайте первую подводу.

А в каменоломне тем временем вставала печь. Каменщики клали её из местного камня. Печь ещё не заработала, а на площадке уже лежали три кучи: уголь, руда и известняк — флюс, без которого плавка вязнет.

Каменный уголь в чистом виде железу вредит: сера и смолы при плавке уходят в металл. Из угля надо выжечь всё лишнее — тогда останется кокс. Для этого печь и предназначалась: загрузить уголь, запереть тягу, дать ему тлеть без пламени сутки. К полудню печь стояла — приземистая, с одной трубой.

Кузница тоже была на подходе. Каменотёсы добивали наковальню — большой чёрный камень.

Печь в кузне разожгли на шестой день — и всю ночь она ревела в темноте, как живая. А на рассвете печь вскрыли — и стало тихо.

В горниле лежала рыхлая полурастаявшая масса, полная шлака. Руда не сошла: половина осталась камнем. Люди смотрели на это молча, с угрюмыми лицами. Неудача на виду у всех — вещь тяжёлая.

— Не вышло, — сказал я, стараясь приободрить всех. — Первая плавка не выходит ни у кого. Завтра загрузим новую пробу: меньше руды, больше дутья.

К вечеру следующего дня загрузили вторую. Тарио, младший сын углежога, качал мехи рывками, разгоняя пламя, — я не учил его этому, он догадался сам. Печь загудела так, что дрожал навес.

И когда её вскрыли на третий день, в горниле, среди чёрного шлака, лежал тёмно-серый комок.

Кенио, каменотёс, выковырял его щипцами и ударил молотом о камень наковальни.

Комок сплющился. И не раскололся. Кенио ударил ещё раз — и ещё. Железо шло под молотом, как разогретый воск, и из-под него вылетали капли шлака, шипя на камне.

— И что из этого выйдет? — спросил меня новоиспечённый кузнец.

— Надеюсь, из этого выйдет одна кирка и лопата, — ответил я с гордостью. — На руднике ждут от нас инструмент.

Через три дня король и вся его свита рассматривали новенькую кирку и лопату, насаженную на деревянный черенок, — грубые, неуклюжие, но, как ни крути, настоящие металлические инструменты.

И дело пошло.

Учеников стало больше — корона брала их по четыре человека к каждой кузне, и учились они у печи, как обещано: на пробах, на ошибках, на записанных результатах. Первая кузня при каменоломне уже гудела днём и ночью, а Антонио, увидев первую подводу с рудой, сказал только:

— Одна печь такую гору не осилит.

Через неделю каменщики ставили печи ещё в двух местах: одну — у излучины, где уголь шёл по воде, вторую — у самого рудника. Каждой печи — своя кузня. Кенио ушёл на рудник с половиной учеников: там железо варилось и там же обращалось в инструмент, не тратя дня на дорогу. Тарио остался при первой кузне и держал жар так, что уже и я не всегда мог его поправить.

Через месяц на руднике не осталось ни одной кремнёвом кирки — все отправились на дрова, а руда отваливалась под железом, как будто пласт сам подставлял людям спину.

Через два — топоры и пилы пошли лесорубам, и стройка дома при кузне, о которой говорили ещё на сходе, встала за одну неделю: брёвна валили железными топорами.

А через три месяца король перевооружил железными мечами и копьями всю свою гвардию, и в арбалеты пошли стрелы с металлическими наконечниками.

Впервые за долгие годы элорийское железо не было диковинкой, принесённой с неба. Оно варилось из своей земли, своими руками — и служило своему королю.

Подарок от короны

В этот день я не ожидал никаких сюрпризов.

О том, что случилось утром в тронном зале, я узнал позже — из слов самого Антонио, и потому передаю, как он рассказывал.

Принц решил отблагодарить меня и испросил аудиенции на следующее утро после смотра, на котором король принимал гвардию в новых металлических доспехах.

Тронный зал дышал прохладой и властью. Антонио стоял перед отцом выпрямившись, будто каждое слово стоило ему шага по лезвию.

— Говори, — сказал король.

— Отец, — Антонио старался говорить ровно, но голос всё равно чуть дрогнул. — Я прошу дозволения подарить Александру дракона от имени короны. Чтобы он сам выбрал его в подземелье.

Король медленно отложил стилус и посмотрел на сына так, будто пытался прочесть в его лице больше, чем в его словах.

— Он не ищет повода покрасоваться, — голос Антонио звучал твёрдо. — Ему нужно везде успевать. Сейчас в мастерских льют серебро и медь, готовят стекло — и прозрачное, и цветное. На реке строят запруду. Он ездит туда сам, потому что никому другому не доверяет, а времени не хватает даже на сон. Дракон — это способ быть в десяти местах сразу. Это шанс не развалить то, что уже начато. Лорд Калэо запретил Илларио давать ему своего дракона — и Александр до сих пор ездит верхом на лошади.

Лорд Калэо стоял чуть в стороне, на свету, и в этом свете его лицо казалось особенно жёстким, лишённым любой мягкости.

— Значит, ему не хватает времени, — спокойно произнёс он, и в голосе не было ни насмешки, ни сочувствия — только холодный расчёт. — И ты предлагаешь дать ему существо, которое само по себе — ещё одно дело, требующее времени и сил. Дракон — не лошадь, которую можно оставить в конюшне; это партнёр, который не терпит суеты. Если Александр возьмёт его только как средство, чтобы быстрее добираться до запруды, дракон это почувствует. И отвернётся. Или хуже — позволит сесть себе на спину, а потом сбросит в полёте.

Антонио не отвёл взгляда.

— Он не станет использовать дракона как лошадь. Он знает цену друзьям — и цену делу. И если дракон станет частью этого дела, он будет обращаться с ним как с другом.

Король откинулся на спинку трона, и на миг показалось, что он смотрит не на сына и не на лорда, а куда-то сквозь стены — туда, где на карте королевства уже загорались точки будущих работ: мастерские, запруда, дороги.

— Ты говоришь о деле, — тихо произнёс король. — Но дракон — существо, у которого есть своя воля. И если Александр хочет летать, нужно, чтобы дракон принял его.

— Его однажды уже принял дракон. Спокойный и послушный.

— Нет свободных драконов, — сказал лорд Калэо. Голос у него был ровный, как всегда, и оттого холоднее всякого крика. — Спокойных и послушных — тем более. Те, кто сидит в подземелье, либо ещё малы, либо больны, либо неуправляемы. Дарить такого бессмысленно.

— А ваш? — спросил Антонио.

Король усмехнулся. Пальцы его постучали по подлокотнику.

— Отдай дракона своего сына, — сказал он. В зале это прозвучало бы шуткой — если бы не были видны лордова спина и его перстни. — Отдай Александру. Он уже летал на нём.

Лорд Калэо встал. Не вскочил — поднялся медленно, и это было хуже, чем если бы вскочил.

— Сир. Дракон моего дома никогда не будет подарком безродному чужаку.

— Все драконы в Эллории принадлежат короне, — ровно сказал король. И так же ровно продолжил: — Хорошо. Александр получит дракона, которого выберет сам, — из тех, кто подпустит его. Этого довольно?

Антонио поклонился:

— Благодарю, ваше величество!

И вышел довольный собой.

Поэтому первым делом он направился ко мне. Я не ждал его в этот поздний час и удивился не на шутку.

— Собирайся быстро, — принц явно был в возбуждении. Илларио с ним не было; Аллолио я тревожить не стал — он и так бессменно сопровождал меня во всех поездках. Так что, быстро собравшись, мы вышли вдвоём.

Принц направился к подземелью драконов — я едва успевал за ним.

— Куда мы так спешим, ваше высочество?

— В подземелье драконов, — принц уже входил в чёрную пасть пещеры. — Дарио! — позвал он смотрителя, отвёл его в сторону и что-то тихо объяснил.

Я ждал в стороне, не совсем понимая, что происходит. Потом мы спустились в самый низ — сюда я ещё ни разу не спускался.

Ступени уходили вниз по скале над излучиной; с каждым шагом снизу тянуло теплом и запахом старого, тяжёлого и живого.

Тяжёлые двери распахнулись с протяжным, стонущим скрежетом — словно камень не хотел пускать людей к драконам. Воздух стал густым и горячим, пахнул дымом, раскалённым камнем и чем-то древним, звериным. Факелы стражников трепетали, отбрасывая на стены пляшущие тени, и казалось, что сами стены следят за каждым шагом.

Внизу, в глубине зала, где своды терялись во тьме, в отдельных пещерах лежали драконы. Их серебряная чешуя тускло мерцала, словно впитала лунный свет и теперь отдавала его по крупицам. Они не спали — они прислушивались. Кто-то из них время от времени поднимал голову, и пол едва заметно вибрировал от тяжёлого дыхания.

Когда мы остановились у края площадки, один из драконов — крупный, с чуть изогнутым гребнем и внимательными, почти человеческими лазурными глазами — медленно поднялся. Крылья его шевельнулись, и по залу прокатился звук, похожий на шорох тысяч металлических пластин. Он посмотрел прямо на меня. Я не отвёл взгляда. Он сделал ещё шаг — ровно настолько, чтобы оказаться в круге света ближайшего факела, — и остановился.

Дракон наклонил голову, изучая меня. Секунды тянулись. Наконец он медленно шагнул вперёд, и его тень накрыла меня; я заставил себя не отступить и смотреть ему в глаза. Дракон подошёл вплотную и вытянул голову к моему лицу. Я непроизвольно сжал рукоять клинка, но не вынул — просто чтобы чувствовать опору. Антонио стоял неподвижно, будто сам превратился в часть этих древних стен.

— Он выбрал тебя, — прошептал Антонио, и в его голосе прозвучало не удивление, а уважение. — Или ты выбрал его. Теперь уже не разобрать.

Я протянул руку, не касаясь, — просто чтобы показать: я не тороплю. И тогда дракон чуть наклонился, позволяя провести ладонью по холодному, твёрдому, как доспех, носу.

Антонио выдохнул, будто только теперь позволил себе дышать свободно.

— Теперь он твой, — тихо сказал он мне. — Это дар короны.

Ночной визит

Ночь в замке тянулась медленно, и тишина в моей комнате казалась почти осязаемой. Почему-то именно сегодня я долго не мог уснуть. Пламя светильника дрожало, отбрасывая неровные тени на стены, и в этом мерцающем свете комната выглядела чужой и холодной.

И вдруг дверь распахнулась без стука — резко, будто её толкнули, не тратя времени на вежливость. Внутрь влетела принцесса Арианна, плотно захлопнула за собой дверь и замерла на миг, тяжело дыша. В свете светильника я увидел её глаза — горящие от ненависти.

— Ты забрал его! — закричала она в порыве страшного гнева.

Я невольно отступил на шаг, инстинктивно выставив руку вперёд, словно хотел удержать не её, а саму эту бурю.

— Добрый вечер, ваше высочество, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — Если вы потрудитесь мне объяснить, что я у вас забрал, то я тут же верну это вам, дабы не вызывать более ваш гнев.

Арианна шагнула ближе, и в её движении не было ни грации, ни сдержанности, присущих королевским особам. Сейчас она была не принцессой — она была женщиной, у которой вырвали что-то бесконечно дорогое.

— Не прикидывайся глупее, чем ты есть! — прошипела она, и каждое слово падало, как удар. — Наглый выскочка!

Это было откровенным оскорблением, и терпеть его я уже не стал. Подойдя к двери, я распахнул её и указал на выход, стараясь говорить спокойно, хотя в груди уже поднималась волна раздражения.

— Прошу вас покинуть мою обитель.

— Покинуть? — Арианна рассмеялась, но в этом смехе не было веселья — только горечь и злость. — Ни за что, пока ты не вернёшь мне его, вор!

— Повторяю ещё раз, — я старался говорить как можно спокойнее, хотя пальцы невольно сжимались в кулаки. — Я не понимаю, о чём вы ведёте речь.

— О моём драконе, бестолковый лизоблюд! — выкрикнула она, и на миг в её глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние, тут же снова скрытое гневом. — Он мой! Мать подарила его мне! Ты отобрал единственное, что принадлежит мне! Только мне!

— Королевская особа, — сказал я, — а ругаетесь, как торговка с рыбного рынка!

Я замер — и вдруг всё встало на свои места: тот самый дракон, который чуть наклонил голову, будто услышал в моих словах что-то настоящее…

Это был её дракон. Тот, кого она скрывала, кого берегла, зная, что женщинам в Эллории запрещено летать.

Я опустил руку, которой указывал на дверь, и шагнул вперёд — не угрожая, а пытаясь просто оказаться ближе к правде.

— Я не знал, — тихо произнёс я. — Клянусь. Я не знал, что он твой. Это был подарок короны.

— Тебе подарили? Моего дракона? Я ненавижу тебя!

Я пытался ей что-то объяснить, но Арианна уже не слушала. Её гордость, её страх, её боль — всё смешалось в один горячий комок, который нельзя было удержать словами. Она бросилась на меня, сжав кулаки, и я инстинктивно поднял руки — чтобы защитить лицо, чтобы просто остановить этот порыв.

Она била не сильно — скорее отчаянно: плечи, грудь, снова плечи, будто хотела выбить из меня эту несправедливость мира, где у неё отняли единственное, что принадлежало только ей. Я не отвечал и не отпрянул: отпрянешь — она выйдет вон и никогда уже не вернётся. Я поймал её запястья, но она вырвала одно и ударила ещё — по-девичьи слабо, по-настоящему зло.

— Прекрати, — сказал я.

— Ненавижу тебя!

— Знаю.

— Ненавижу! — Арианна рванулась, пытаясь вырваться, но силы вдруг кончились, и она замерла, тяжело дыша, глядя на меня.

Руки мои всё ещё держали её запястья, а она стояла вплотную, дрожа всем телом, и смотрела мне в глаза так, как смотрят в колодец — с высоты, с ужасом и не отрываясь. И я утонул в её глазах.

В этот миг всё случилось само собой — не как решение, не как план, а как единственный способ прорваться сквозь эту стену криков и обвинений. Я чуть наклонился и поцеловал её — жадно и властно, будто хотел одним движением сбить этот накал, вернуть её из ярости в реальность. И тогда она перестала вырываться.

Тишина ударила громче её крика. Потом — вторым поцелуем — она уже била не наотмашь, а по правилам, и я ответил. Бумаги рудника сползли со стола на пол, и в наступившей тишине было слышно только это: бумагу и дыхание.

Когда мы отстранились, она смотрела так, словно сама не понимала, как здесь оказалась.

— Это ничего не значит, — сказала она.

— Значит, — сказал я.

— Ты невыносим.

— Да.

Я поднял глаза на дверь позади Арианны — и увидел Аллолио, замершего на пороге. Как долго он здесь стоял и что успел увидеть, я не знал.

Глава 9

Лучший друг

Арианна обернулась и покраснела до кончиков ушей. Я успел увидеть её лицо — и на одно долгое мгновение мне показалось, что она сейчас умрёт прямо здесь, от стыда. Но придворная выучка сработала в ней мгновенно: спина выпрямилась, подбородок поднялся.

Она не сказала ни слова. Ни мне, ни ему. Ни оправдания, ни приказания, ни единого звука. Она прошла к двери — медленно, глядя перед собой, — скользнула мимо Аллолио, не удостоив его взглядом, и вышла.

Каблуки затихли в коридоре.

Я посмотрел Аллолио прямо в глаза и виновато понурил голову:

— Ты видел? Всё?

— Молчи.

Он вошёл, затворил за собой дверь и встал напротив.

— Ты знаешь, что такое измена, Александр? — голос у него был ровный и страшный. — И как за неё карают в нашей стране? Думаю, что нет. За измену полагается смертная казнь. Эшафот. Так вот, ты на нём уже стоишь.

— Аллолио…

— За такое в Эллории не ссылают на рудник и не запирают в Башню Плача, — он не слушал. — За такое четвертуют или вешают. И в первую очередь тебя!

— Всё произошло случайно. Она пришла…

— Мне плевать, кто пришёл! — он грубо перебил меня. — Суд не спрашивает, кто пришёл. Суд спрашивает, был ли факт и кто видел. Я видел, Александр. Я стоял у двери достаточно долго, чтобы увидеть всё, что нужно было увидеть, — и больше, чем нужно было бы.

— И что же ты сделаешь? — спросил я. Горло у меня пересохло, ноги стали ватными, но я стоял как вкопанный — Пойдёшь к королю?

Он посмотрел на меня долго. Так, что мне стало ясно: хуже этого взгляда было только то, что могло за ним последовать.

— Нет, — сказал он наконец. — Слышишь? Я никогда не выдам ни тебя, ни её. Я похороню вашу тайну в себе. Никто не узнает от меня ничего — даже под страхом смерти.

— Почему?

Он помолчал.

— Потому что ты мой лучший друг, — сказал он глухо. — Мой единственный друг! За всю мою жизнь.

— Тогда в чём беда?

— В том, Александр, — он подошёл ближе, и голос его упал до полушёпота, — что глаз у этого замка — тысяча. Стражник на лестнице. Горничная с кувшином. Мальчишка-конюх. Все завтра будут знать то, что сегодня произошло. И тогда это дойдёт до лорда Калэо — а у него длинные руки, длиннее, чем у всего замка вместе взятого, и память отличная…