— Думаю, ты понял уже: ты останешься с Михаилом Михайловичем, — вопил снизу Пол. И то, что в словах этих не было выражения, не было вообще ничего, кроме стремления переорать ветер, делало вопль ужасным.
— Где? — просипел Серафим. Когтей у стужи стало сорок, они скребли по всему торсу.
Серафим почувствовал телом, что Пол вздохнул. Слышать он этого, конечно, не мог.
— Тут ты не в бровь, а в глаз. Тут ты прав.
Серафима сжимал не страх. Бояться можно кого-то. Или даже чего-то. Но не вот этой бесконечности. Равнодушный холод размером с планету дробил его.
— Повздорили, получается, с кланом-то, — орал Пол.
— Он не виноват! — крикнул Серафим. — Это мы с Жинго.
Серафим полз вверх, будто убегая от слов Пола, летящих снизу.
— Толку с того мало.
Холод превратился в старуху. Она повисла снизу, хватаясь за кости таза. Серафим гнулся на канатах, из последних сил стараясь не задрожать. Почему-то он знал: задрожишь – сдохнешь.
— Кабинет вскрыли, — свистел голос Пола. — Там записи. Князь слишком много знает.
«Тут ты прав, шпион», — подумал Серафим.
— Куда ж нам тогда? — спросил мальчик.
— А вот сейчас долезем – покажу. Ты молодец, Серафим. Ты молодец.
«Я сам знаю, что я молодец. Из-за тебя, чёрта, всё и пошло крахом, чую».
— Вам это зачем? — крикнул Серафим, не скрывая неприязни в голосе, хотя в крик интонации вкладывать непросто. — И кто вы такой?
— А вот это не твоё дело. Раз уж наши с тобой дорожки расходятся. Договорились?
Серафим открыл рот, но ветер унёс его ответ куда-то в океан.
На самой верхней части дирижабля оказалась небольшая палуба. Пол взялся было за установку секстанта, но потом решил сначала оглядеться. Он вглядывался в горизонт с помощью подзорной трубы, дожидался, пока изменится рисунок облаков, и снова вглядывался. Наконец он передал трубу Серафиму и указал направление.
— Вот он, остров Шашки.
Серафим увидел тоненькую полоску. Не было даже холмов, не говоря о скалах, вулкане или горе. Не видно было и зелёного цвета. Только цвет песка. Не так Серафим представлял себе «таинственный остров».
— Что там?
Старуха стужи завела себе подружку, они кружили вокруг Серафима, так и норовя залезть языком ему в рот.
— Кладбище погибших кораблей, — ответил Пол. — Острова нет на обычных картах.
— Военный? — ахнул Серафим, прикрывая остекленевшие зубы ладошкой.
— Нет. Нету смысла наносить на карту. Он движется. Несколько миль в год. Никто толком не знает, как. Наверное, это большая песчаная дюна, которая выглядывает над водой. Её не видно в шторм, многие тут сели на мель.
— А вы как нашли? — Серафим произносил слова, а сам был занят тем, чтобы разделиться надвое со своим собственным спокойствием, чтобы можно было дружить с ним, как с человеком, и быть на равных.
— На картах клана он есть. Не в этом точно месте, но есть.
Серафиму стало полегче. То ли ветер поутих, то ли трюк с саморассечением удался.
— Зачем вы притащили эту штуку? — Серафим указал на секстант. — Неужто внизу нет нормальных приборов?
— Всё заперто. Приборы, сейфы, связь. Да и не предназначен этот корабль для трансатлантических полётов.
— А это? — усмехнулся Серафим, снова тыча обрубленным кровавым пальцем в секстант. Бинт давно слетел, и вид указующего перста, в котором не хватало фаланги, явно вывел Пола из равновесия. Щека его дернулась.
— Это было на полке, — бормотал он. — Как сувенир. Но клан богатый – сувенир оказался настоящим средневековым прибором.
— А долготу-то как? — продолжал Серафим улыбаться, видя, что это выводит Пола из равновесия.
— По часам. Когда стрельба была, над трибуной приметил табло?
— Нет.
— Учись, — сказал Пол с поддельным самодовольством. — 11:17 было. Дальше дело плёвое – засечь местный полдень.
Серафим подумал, что с тем же успехом можно было посмотреть на свои часы, будучи в гондоле.
— И что здесь? Кроме кладбища, — Серафим пожалел Пола и перестал улыбаться.
Пол пожал плечами, с облегчением дуя в сложенные ладошки.
— Князь считает, что тут основание весов. Видел весы коромыслом? Вот. Здесь где-то гвоздик, на котором болтаются два больших подземелья. Как сердце между лёгкими.
— Я так чую, вы в это не верите, так?
— Посмотрим, Серафим, посмотрим.
Пол тяжело дышал.
— Эмэм сам мне не мог всего этого сказать? — недовольно выговорил Серафим.
Тут Пол неожиданно усмехнулся:
— Князь – лицо не нейтральное. Во многих смыслах.
— Один хотя бы дайте, — буркнул Серафим.
Пол посмотрел на Серафима совсем по-взрослому.
— Ну как скажешь. Ты знаешь, что Старуха, глава Американской части клана, четыре года назад почитай всю европейскую аристократию со свету сжила?
— Не-ет, — протянул Серафим.
— Одним махом угробила. А князь выжил. Как так? Вот и думай. Короче, так, малой: я с тобой в контрах быть не хочу, понял? Запомни на всю жизнь: на меня тебе зла держать не за что. И ещё: события часто происходят не потому, что «икс» сделал «игрек», а просто потому что. Понял, нет?
— Понял, — ответил Серафим в полном и достоверном осознании момента.
Вниз сползали молча. Про страховку Серафима оба мужчины и не вспомнили.
❡
§14. Болеро Беллоны
[Год господень 7]
[НЦСН]
[Ардуша]
❡
Обстоятельства того дня были такие, что Ардуша устал. Поэтому к вечеру он отправился в такое место, где можно было полезно отдохнуть. Вот такая простая логика. Некто Хакон – молодой учёный года на три моложе самого Ардушы – привёз из Америки свежие оригинальные музыкальные альбомы и приглашал к себе на параллельную их перезапись.
Хакону было «выгодно» это делать сразу в двух смыслах. Смысл номер один: пока носитель записи ещё не заезжен, следует сделать как можно больше копий второго порядка. Это снизит давление на Хакона. Далее музыкальные альбомы будут распространяться по всему научному городку через третьи и более высокого порядка копии. Чем больше людей перезапишет сразу, тем меньше будут потом ходить и клянчить у самого Хакона, которому от оказания такой услуги одно лишь беспокойство. Смысл номер два состоял в том, что такое мероприятие – это простой и социально легитимный способ похвастаться.
У Хакона было обычно. Ни хорошо, ни плохо. Ардуша поставил свой магнитофон на запись, а сам стал делать то, что всегда делают в гостях скромные люди – смотреть, что там на книжных полках. Всё бы ничего, но тут он заметил её. Её! Беллона была, конечно, с кем-то. С мужчиной. Она никогда нигде не бывала, скажем, с подругой. Или одна. Ардуша справедливо считал, что подруг у неё не было. Да и не могло быть. Она с лёгкостью уводила… точнее, сразу заинтересовывала почти любого. Иметь такую в подругах – значит никогда ни с кем не построить отношений. Беллона не была красива в гламурно-обложечном смысле. Она была неистова!
В общем, какова бы она ни была, прошло уже четыреста три дня, как Ардуша с ней расстался в последний (и теперь уже, видимо, действительно «крайний» раз). Его от её вида немного «замкнуло». Он как был с какой-то книгой в руке, так и переключился на автоматическое управление организмом. Сунул её бессознательно за пазуху и постепенно растворился.
По пути домой он зашёл на почту (она же – телеграф). Выполнил всякое такое рутинное, связанное со своими публикациями. Ардуша предпочитал управлять корреспонденцией лично, а не через секретариат научно-исследовательского института. Чем вызывал, конечно, определённые подозрения в том, что «он ненормальный».
На выходе он столкнулся плечом с каким-то забулдыгой, да так неудачно, что «сворованная книга», оказавшаяся брошюрой в мягком переплёте, вывалилась у него из-за пазухи и упала. Мало того, что упала, так ещё вся верхняя страница (что-то вроде обложки) сорвалась со скоб. С улицы подул сквозняк, лёгкую обложку понесло по обширному полу данного государственного учреждения. Забулдыга настаивал на продолжении скандала, а сам Ардуша и так был не в духе. В целом, учитывая все обстоятельства, он плюнул на эту обложку и убрался восвояси.
Вечером следующего дня, однако, выяснилось, что обложку терять никак не стоило. Когда Ардуша вернулся из института, у него наконец дошли руки взглянуть на содержимое этой брошюры. Часа через два он оторвался совершенно ошеломлённый.
Пошёл на почту искать обложку. Безуспешно спросил равнодушных почтэсс с временными фиолетовыми кудрями, нет ли шанса посмотреть в мусоре да по углам. Потом стал искать сам. Дело, конечно, закончилось обещанием почтовых служащих немедленно телефонировать в министерство внутренних дел, а то и в ещё более внутренние органы.
Ардуша сдался. Впрочем, не первый и не последний раз в своей молодой жизни.
⁂
Наутро Ардуша проснулся с той же темой в голове. Книжка была самодельной. Автор значился (если значился!) только на утерянной обложке. Ардуша был в отчаяньи – ему хотелось с ним связаться во что бы то ни стало. Придётся, значит, снова попасть к Хакону, вернуть книгу и поинтересоваться, где он её взял.
«Ладно, будет оказия – сделаю», — подумал Ардуша и стал одеваться.
Когда он открыл шкаф, на глаза ему попался жакет. Это был единственный предмет, оставшийся у него от Беллоны. Он не стал его в своё время возвращать вовсе не из соображений фетишизма, а просто так. Лень. Так он это для себя обозначил. Хотя это была лишь малая часть правды. Он уже и не замечал этого предмета в шкафу, но из-за вчерашнего случая курточка резанула глаз.
Ему пришла в голову идея.
«Дай-ка я её продам, — подумал он. — Причём по всей процедуре. Поеду на центральный рынок, встану в ряд с бабками и их укропами, и там продам».
Ардуша решил, что подобное символическое избавление от памяти сработает гораздо лучше, чем если жакет выкинуть или тем более вернуть Беллоне.
«А деньги проиграю», — придумал он финал своему плану. Потом вспомнил, что он не знает, как это сделать. Он и играть-то ни во что такое не умел, не говоря уж о том, что сроду не имел входу в подпольные игорные заведения. «Тогда пропью», — решил он.
Тактическая заминка возникла из-за того, что у Ардушы была всего одна сумка, и она была большая. А жакет – маленьким. Не хотелось тащить её из-за одного лишь предмета. Тогда он сунул куртку в сеточную авоську. Результат ему понравился. В этом был дополнительный штрих к символизму. Выглядело это нелепо, и было это хорошо. Дополнительное издевательство.
«Да, — подумал он, — отлично».
Это было последнее, что оставалось от Беллоны. Правда, она навсегда оставила и своё имя, то есть знание о нём. Оно значило «ранить и жечь на дуэли», и от этого было никак не избавиться. То самое прекрасное «Элл» этимологически мерцало в благородном слове «дуэль» навечно. И Ардуша мог руку дать на отсечение, что ещё не раз встретит в литературе это слово. Такие были у него предпочтения в прозе. Ардуша был, конечно, глубоко романтичен. Всё-таки первая мощная любовь. Страсть. Роковая практически. Беллона. Экстатический культ самоистязания.
— Тьфу ты! — сказал он вслух.
Потом подумал, что это нехорошая нота. Поразмыслив, он прошептал:
«Не трать время, что у тебя есть, – тебе ещё любить снова».
Он, конечно, понимал, что всё это позёрство, усугублённое тем, что делается для единственного зрителя, для самого себя. Но так уж вышло.
И он тоже вышел из дому.
⁂
По пути к конечной остановке трамвая, откуда можно было доехать до центрального рынка, Ардуша зашёл в студенческую столовую.
Он ел свою еду, когда к нему подсели тот самый Хакон и девушка. Видимо, его подруга. Это было нормально – столы в столовой стояли длинными рядами, а не как в ресторанах.
Хакон с Ардушей поздоровались за руку, хотя их знакомство было шапочным. Девушке он кивнул и представился:
— Ардуша.
— Вирджиния.
Какое-то время они все трое молча ели, а затем Вирджиния указала на авоську:
— Что это у вас такое странное?
— Жакет.
— Женский, конечно? — спросила она. — Поблёскивает.
— Женский, — не стал отрицать Ардуша.
— Можно посмотреть?
«Ну не отказывать же?» — в полуступоре подумал Ардуша.
Дальше была бурная сцена:
— Это болеро! — воскликнула Вирджиния, развернув вещь и встряхнув её за плечики.
— Что, простите?
— Жакет фасона болеро. Ну и курточка! Прелесть. Очень красивая. Кокетливая какая – пупок будет видно. Ну это нужно и маечку будет подрезать тоже. Вы в подарок кому?
— Нет, — пробормотал Ардуша.
Его сценарий дня претерпевал внешние возмущения, поэтому он растерялся и сказал то, что проще всего говорить, – правду:
— На продажу.
— Как так?!
— Денег нету, — соврал Ардуша, перехватив уже к этому времени способность врать.
Вирджиния хитро прищурилась:
— Вы знаете, что значит «болеро»?
— Ну…
Она не дала ему закончить.
— А вот и нет. Это на сленге значит «лживая хвастунишка».
Хакон всё это время сидел и счастливо улыбался. Он, гад, просто упивался своей девушкой. Это, конечно, была его девушка. Причём явно весьма «новая», если можно так выразиться. Такие мысли неслись в голове у Ардушы.
— Я думал, болеро значит «летать, как шар, в гипнотической неизбежности экстаза», — сказал он.
— И это тоже. Вы, смотрю, подкованы в лингвистике. Вам бы семинары вести.
Ардуша сидел и хлопал глазами. Вирджиния его околдовала.
— Ну…
— Вы будете! Мы тоже придём.
Тогда Хакон, почувствовав, видимо, что Вирджиния может показаться назойливой, сказал:
— Тема увлекательная. Я, например, не думаю, что признанные теории происхождения языка верны. Не бьётся.
— Что не бьётся? — спросил Ардуша.
— В последние века язык упрощается. Даже букв меньше стало. Непонятно, как предки выработали столь сложную систему коммуникации.
— Да, синтаксис выглядит избыточным для древних людей, — согласился Ардуша.
— Вот и я говорю. Эволюционно, без скачков, такой не выкристаллизуется никак.
— Скачков?
— Когда, скажем, появляется язык программирования, а уже на его основе – новый язык для человеческого общения.
— Или математика, сведённая к коммуникационной системе, — сказал Ардуша.
— Вот-вот, — кивнул Хакон. — Думаю, было так. Была цивилизация. До потопа ещё. С языком частично или полностью уже синтетическим. Она погибла. А нам достались ошмётки – то, что смогли вынести одичавшие. Осколки. Отсюда некоторая фрагментарность и праязыка, и тем более нынешних языков.
— В ваших терминах – «скачок»… это же может быть и отказ от слова как такового? Очень интересно. Эдакие лингвистические мощи получаются.
Ардуша очень заинтересовался. И не стал этого скрывать. А зачем?
— Откуда эта теория? — спросил он.
— Да ниоткуда. Только что придумал, — ответил Хакон.
— Это замечательно, знаете, — проговорил Ардуша. — В ближайшее же время организую семинар. Хороший совет.
— Вот хлеб свежий – вот он хороший. А совет этот – обычный.
— Спасибо, — ещё раз кивнул Ардуша.
— Ох, не люблю я это слово, ибо спасу от него нет, — улыбнулся Хакон.
Ардуша собрался было уходить, но Вирджиния его остановила:
— Так что, болеро-то не продадите?
Ардуша подумал, что при текущем дефиците продукции лёгкой промышленности, а в особенности адресованной молоденьким девушкам, было бы с его стороны почти грубостью отказать. Он также прикинул, что наверняка Беллона увидит жакет где-нибудь в городке. На Вирджинии. Ах!
— Берите, — сказал он Вирджинии. — Но с условием! Если спросят, вы купили. Купили, поняли?
Он подмигнул Хакону по-дружески и ушёл.
«Так, — подумал он, уже будучи на улице. — С жакетом разобрались».
Но в другом Ардуша окончательно запутался. Вести семинары он может только по книжке Хакона. Соответственно обратиться теперь к Хакону по поводу этой книжки он не может. Что за чёрт!
⁂
Первый семинар прошёл так.
Ардуша начал с того, что начертил мелом на чёрной доске шесть символов. Мел издал мерзкий звук, а потом ещё имел наглость наполовину рассыпаться под давящими пальцами Ардушы.
Чисто графически символы были в меру сложные, но в то же время – достаточно простые. Уровня знака суммы с общим членом и пределами суммирования. При этом эстетически они не были похожи на что-то привычное. Начертание было довольно злым. Ардуша это осознавал, но не нашёл в себе моральных сил изменить оригинал. Он и так испытывал дискомфорт от того, что автор языка был неизвестен.
Ардуша указал на часть четвёртого символа, если считать слева направо.
— Это корень со смыслом «комната, замкнутое пространство». Это ясно?
Ардуша хотел в явном виде получить от студентов согласие: «Да, мы поняли».
— А вот что будет, если задать суффиксами то, что ими можно задать. Ещё раз повторю: добавлены только суффиксы. И аффиксы, что, по сути, то же самое. В каждом из них – один-два звука, как у нас.
Затем Ардуша развернул заранее подготовленный им лист ватмана. Там был начертан плакатным пером и синей тушью следующий текст:
«Следовало бы вернуться к практике превосходной архитектуры и, хотя многим такое пожелание покажется чем-то на грани очевидного, иные готовы сопоставить такой призыв с бессмысленным разглагольствованием, потому как такие вещи, по их опыту, случаются сами периодически, просто как результат спорадического возникновения желания следовать хорошим примерам».
— Это перевод, — сказал Ардуша.
— И где этот текст в оригинале? — спросил один из студентов.
— Так вот же он, — Ардуша указал на изначальные шесть символов.
Народ загудел, кто-то присвистнул.
— Эдакая плотность?!
— Плотность – не самоцель, — сказал Ардуша. — Важна способность оставаться в истинном контексте.
Кто-то сразу сказал:
— Что равно неспособности лгать.
Ардуша кивнул, а затем даже отвесил поклон автору реплики:
— Тут вы совершенно правы!
— Так а что там в этих суффиксах, чисто формально?
— Валентность, степень, продолжительность, утверждение, иллокуция, модальность, вид и отношение, обоснование, падежный фрейм, наклонение, сущность, протяжённость, конфигурация, принадлежность, назначение и связь. Бывают другие наборы. Количество категорий исчисляется десятками. Человеческий мозг в силах это освоить. Машины, когда создадут свою речь, смогут оперировать тысячами, если в этом будет смысл.
— А как же времена?
— Времена глаголов, как их понимают лингвисты, не нужны.
— Как так?!
— Времена в человеческих языках есть варварское, вульгарное упрощение и так простейшей вещи.
Ардуша подошёл к доске и прочертил три параллельные горизонтальные линии. Добавил им оперение. Получились три стрелы. Он приписал справа буковку t.
— Вот три шкалы времени. Одна для обсуждающего (то есть нарратора), вторая для обсуждаемого субъекта, третья для обсуждаемого объекта. Я говорю «Пётр открыл врата». Первая шкала времени мне. Вторая Пете. Третья – воротам. И третья почти всегда излишняя. Как, впрочем, и первая. Но нам упрощения не нужны. Сейчас увидите.
Затем Ардуша нарисовал на каждой шкале в произвольных местах утолщения. На одной линии закрасил отрезок. На другой – луч, уходящий в будущее. На третьей – луч в прошлое.
— Вот некий частный случай. Три шкалы, три простейших алгебраических объекта. Я рассказываю сейчас. Для Петра это в будущем, и будет длиться в течение времени, выделенного регламентом на проверку прибывшего. Ну а ворота могут быть сумасшедшими, только что побитыми соответствующим бараном, и у них в голове бардак.
Кто-то сказал:
— Не хватает масштабов. Не факт, что шкалы имеют одинаковый ток времени.
— Верно-верно, — сказал Ардуша. — Я как раз об этом собирался говорить. В общем случае шкал может быть сколько угодно. Временные промежутки – это мультивекторы. Ну, вы уже поняли. Вся ситуация с временами в любой реплике любой сложности – это элементарный объект в терминах алгебры Клиффорда соответствующей размерности. Всё. Вопрос закрыт. Так?
Студенты покрутили головами, посмотрели друг на друга, удивились тривиальности мысли и вынуждены были согласиться.
А затем перешли к структурным примерам. Примеры были в меру диссидентские, в меру злободневные, в меру соответствующие настроению вечера пятницы.
⁂
Через пару недель Ардуша выловил Хакона в университете и попросил устроить встречу.
— Вирджинию тоже приведите, пожалуйста, — сказал он.
— Хорошо, — коротко согласился Хакон, разглядев во взгляде Ардушы серьёзную озабоченность.
Встретились они в тот же день у Ардушы.
— Меня вызывали в Охранку, — сразу сообщил Ардуша. — Допытывались, не применимы ли мои семинары для организации секретной системы коммуникации.
Хакон озадаченно посмотрел на Вирджинию. Она тут же сказала:
— Меня тоже.
— Вас? — удивился Ардуша.
— Из-за связи с американцем.
— А-а, — облегчённо вздохнул Ардуша. — А я так сразу и не связал. Я тоже общаюсь с иностранцами, бывает. Меня, признаться, очень расстроило это всё. А особенно – их оперативность.
Хакон сказал:
— Так-то… ещё как применимы.
— Что? — не понял Ардуша.
— Для секретной коммуникации. Если напрячься и выучиться говорить влёт.
Ардуша снова погрустнел:
— Да, действительно. Что же делать?
— Ничего нового, — подбадривающе сказала Вирджиния. — Как Хакон и говорит, выучимся этому языку, как родному. Им назло.
— Я такого не говорил, — отметил Хакон.
Ардуша предложил всем чаю. Посидели, погрустили. Наконец Ардуша сказал:
— Знаете, вы правы, Вирджиния. Будем выше всего этого. В историческом контексте мы должны стремиться уравнять научный поиск с классической музыкой и высокой литературой.
— Думаете, сейчас он недотягивает? — ухмыльнулся Хакон.
— Ваш цинизм и сарказм уместны, — сказал Ардуша. — Врём напропалую. Это стало не поиском, а подстилкой для нарративов власть имущих. Ваша улыбка…
— Моя улыбка, — прервал Хакон, — это просто вешалка, куда я по вечерам могу повесить собственную научную гордость. И моя улыбка трансформируется, конечно, в докторскую степень просто по инерции. Пожалуй что и академиком стану. Им назло, как говорит Вирджиния.
— Я такого не говорила.
Ардуша рассмеялся:
— Я по инерции, как вы говорите, только до доктора дотяну. Но докторская степень – это, конечно, необходимость.
— Прямо-таки необходимость? — спросил Хакон. — Раз уж всё тут ненастоящее, включая саму физику, что проку в такой степени?
— Иное просто неприлично, — сказал Ардуша. — Это стало бы знаком того, что я бросил дело. Так не делается.
Хакон и Вирджиния собрались уходить. Хакон похлопал Ардушу по плечу:
— Не хочу и не буду набиваться вам в друзья, но можете на меня рассчитывать. Вы знаете, я стал настолько несерьёзно ко всему этому относиться с определённых пор, что мне аж начало везти.
— Даже так? — улыбнулся Ардуша.
— Да. Я стал почему-то академически-административно удачлив.
— Ну, это замечательно.
— Ага. Стану академиком, доползу туда… не по головам даже, а перепрыгивая… – и прям там на ступенях ихнего храма и наблюю.
И Вирджиния с Хаконом удалились.
«Замечательно прошёл день», — подумал Ардуша.
⁂
Жизнь текла своим чередом. Как-то раз Ардуша работал дома – сверял карты распространения языков и миграции народов Сибири. Он искал ключики и намёки в языках-изолятах. Нивхский, кетский, юкагирский.
«Это всё не то… умирающие языки, — бормотал он себе под нос. — Вот бы баскский пощупать на месте. Ту-ту-ту. Это ж надо! Столько тысячелетий. Миллион! Миллион почти носителей».