Но главным было ощущение грандиозного величия спокойствия каждого атома её тела. Тело всеми фибрами сообщало – я спокойно. «Я» – спокойно. Мона вынуждена была признать, что терапевтический эффект колоссальный. Она за десять минут отдохнула телом и душой на год вперёд. Она почему-то сопротивлялась этой мысли.
Был штиль. Звуки были приглушены, но довлеющей тишины не было. Где-то вдали раздавались крики незнакомых птиц. Прибой – который, несмотря на полный штиль, имел место – шуршал почти как дома.
Она увидела россыпь камней. Взяла один. Он оказался лёгким как пёрышко. Кинула в море. И в этом он проявил себя как обычный камень – упирался о само пространство, пока рука Моны пыталась его разогнать. Помогала камню атмосфера. Тягучая, но приятная.
Мона вновь пошла вдоль пляжа. Его однообразность ей вскоре надоела, и она повернулась к морю спиной. Поднялась на пригорок и увидела впереди спокойное как зеркало озеро. Там была человеческая фигурка, сидящая на шезлонге. Оттуда начиналась аллея из высоких деревьев. В нереальной этой тишине Мона заскользила к человеку.
Песок сменился травой, а потом на траве стал виден снег. Был он рыхлым и бирюзовым. Мона потрогала его. Он не таял от прикосновения рук и холодным не был. Тут вообще, казалось, не было понятия температуры. Тут были слои. Воздуха, песка, гравия, света.
Человеком оказался Клогть. Мону это нисколько не удивило. А вот Клогть опешил. Замотал, сидя в глубоком шезлонге, локтями. Он так смешно барахтался, пытаясь встать, что Мона рассмеялась. Звук голоса её так и полетел вокруг. Она, казалось, видела его волны. Звук был быстрым, чётким, осязаемым. Она услышала сама себя, как будто запись на грампластинке. С той лишь разницей, что чистота записи превышала по аутентичности сам оригинал.
— Ты? — уставился он на Мону. Волосы его, несмотря на быстрые движения головы, оставались спокойны.
— Я, — сказала Мона. И вдруг зачем-то дунула в его сторону, словно пыталась задуть свечку на торте в день рождения.
Клогтя обдуло воздухом, как из электрического вентилятора. Шевелюра его станцевала пару па, глаза его забавно заморгали.
— Ты? — переспросил он.
— Ну я же, — без раздражения ответила Мона.
Он замолчал. Потом спросил:
— Что было утром?
— Псы по телевизору.
— Псы?
— Один собачий, два – людских, — уточнила Мона.
— А на днях, в хижине?
— Зелёный луч, — продолжала Мона держать экзамен на настоящесть.
Он надолго замолчал, потом произнёс:
— Такого никогда не было. Здесь все бывают поодиночке.
— Все? — не поняла Мона.
— Это вещество… Наша семья нашла его ещё два века назад. В Ломбардии. Только мы здесь бываем.
— Что это?
— Мать считает, что это Титан, спутник Сатурна.
— Вещество? — переспросила Мона.
— В основе – ДМТ. Много органических примесей. Остатки какого-то организма. Мать исследовала.
— Почему Титан?
— Мать сопоставила силы, плотности.
— Тут есть приборы?
— Тут ничего нет. Кроме того, что создаю я. Только я могу потихоньку строить. Усилием воли. Я строю городок. Я тебе покажу, хочешь?
— Не уверена, — сказала Мона.
Она подобрала плоский голубоватый камешек и запустила его хлестким броском, чтобы он скакал по поверхности. Результат превзошёл её ожидания – голыш ускакал далеко в озеро за пределы видимости, так и не потонув. Полёт его был плавным и точным.
— Почему здесь так всё?
— Очень холодно. Море из метана. Притяжение в семь раз меньше. Мать считает, что наши клетки – живые клетки – меньше тут в сотни раз. Тут другое смачивание.
— Но почему многое так похоже? И я не чувствую холода. Тем более притяжения.
— Мать сказала, что разница – лишь в градиентах. Всё остальное – условность. Цвета, давление, тяжесть. Всё это здесь норма. Единица. Там, дома, – другая норма. Но тоже единица. Тут можно летать. Хочешь?
— Я не хочу здесь быть, — сказала Мона. — И городок твой… я его вижу… он похож на дурдом для аристократии. Я читала про такой в книжке из девятнадцатого века.
Мона подобрала ещё целую горсть плоских голышей и стала запускать их один за другим в сторону аллеи. Проскакав по водной… метановой глади, они вылетали на берег с той стороны небольшого залива и оборачивались статуями. Девушка с веслом. Ещё одна девушка с веслом. И ещё одна. Обустроив целую аллею, Мона сказала:
— Пошли.
Потом дунула сильно-сильно, воздух из её рта полетел прямой струёй, закрутился, засветился бирюзово-зелёным. Она схватила его руками, как канат, и стала тянуть на себя. Титан свернулся сначала в плоский диск, а затем и вовсе в точку.
Они сидели в креслах. Вокруг были одиннадцать пустых кресел.
— Пойдём малышку проведаем, — сказала Мона ошалевшему Клогтю. — Я знаешь что думаю?
— Что?
— Нельзя их вместе держать.
— Кого их?
— Новорождённую… ты, кстати, как её назовёшь?
— Рату, — не задумываясь ответил Клогть.
— Аделаиде и Рату нельзя быть рядом, когда обе из них в сознании. Уведи… увези Аделаиду. А ещё лучше – сделай так, чтобы они стали сверстницами. Так думаю.
Клогть сказал:
— Ты права. Это они свели мир с ума сегодня. Ты права. Да, кстати. Управлять империей будешь ты. Мои юристы проверили: запись в государственном реестре, что ты наблюдатель, позволит построить формальную личность. И никому не говори, кем ты была. Даже мне. Прежде всего – мне.
И Клогть ушёл, чтобы отстранить Рату от Аделаиды. Или наоборот. Это уже его, клогтево, дело.
А Мона открыла окно, которое, как оказалось, открывалось просто, если посмотреть на него с другой стороны. Посмотрела на улицу и на небо. Убедилась, что Сатурн находится с другой стороны Земли. И пошла заниматься империей.
❡
§3. Ка
[Год господень 7]
[Западные территории Северной Америки, город Звезда-в-Пустыне]
[Аделаида]
❡
Говорить я начала с буквы К. Точнее – слова «ка». Слово это описывало всё нужное. Лож-ка, ка-ша, ка-рамель-ка. И даже позже, когда слов у меня было много, «ка» продолжало работать. Скажем, проще было выпросить конфету через слово «конфет-ка», чем напрямую, произнося «конфе-та».
Но то были мои слова. А первое, что я помню отчётливо из чужих слов – это домашний скандал. Взрослые ругались. Наверное, поэтому и запомнилось. Я подслушивала из-за тонкой двери – дело-то было в отеле, не у нас в усадьбе. Смысл был такой:
— Как вам новости, маман?
«Маман» его ставила в этот момент цветы в вазу.
— Помилуйте, этот миловидный поручик в Космосе не бывал, — заговорил голос высокий, с хрипотцой. Таков был голос моей бабки. Ну или Старухи, как её называли другие за глаза.
Запомнила этот тон и голос, потому что прекрасно знала: очень даже и летал. Об этом показывали по телевизору.
И я специально училась говорить басом, чтобы не думали, что я вру.
Голос же низкий, несмотря на низость... то есть низоту... В общем, другой голос – он извивался:
— Низкая орбита, строго говоря, не есть космос, тут вы правы. Кстати, с момента приземления он уже подполковник.
А это был мой дядя. Мне понравилось слово «подполковник». Я обожала, когда оставалась в усадьбе одна, лазать в подпол. Там всегда было прохладно. Мне было интересно вращать пыльные бутылки. Я старалась угадать число заранее. Если попадалась с номером от 1921 до 1933, я радовалась, ведь такое случалось редко...
И тут бабка чугунным голосом сказала странное:
— Он вовсе не летал. У меня имеются сведения. Неопровержимые.
— Вот как. Прелюбопытно, — сказал дядя. — И кому же поручено ткнуть царство зла мордой в грязь?
Тогда я усвоила, что царство зла следует тыкать мордой в грязь. Мне очень захотелось посмотреть на лицо человека, который собрался тыкать мордой в грязь. «Мордой в грязь», — прошептала я.
До настоящего взрыва оставалось недолго. Я незаметно вошла в комнату.
— Я настояла хранить молчание, — сказала бабка. — До поры до времени. Впоследствии мы продадим сию тайну за высадку на Луну.
— Ну, на орбиту-то, полагаю, взлететь ещё возможно. Пусть и не в нынешнем году. А до Луны – добрый век. А с учётом ваших усилий по популяризации этого косматого физика – так и вовсе лет пятьсот.
— Тем не менее. Я настояла.
Пререкания продолжались, а я думала.
Что я из этого поняла? Только то, что торговали ложью за ложь.
И коли я уже стояла в комнате, я высказалась. Примерно в таком духе:
«Значит, ложь – она как деньги? — сказала я альтом, который должен был быть басом. — Ей можно торговать? Если я совру, я тоже могу получить Луну? Пожалуйста».
Бабка медленно поставила свой бокал на стол.
На этом препирания стали скандалом, да так, что через комнату полетела тяжёлая стеклянная ваза из-под цветов. А за ней и мокрые в стеблях цветы.
Я увидела пару поднятых вверх согнутых в локтях рук.
— БА! Отродье судейское! — издевательски кричал голос Старухи.
Через миг уже она всхлипывала:
— АХ! Ну что за лжизнь!
Наверное, я ослышалась, и она просто ругалась на жизнь, но для меня ложь прочно спаялась с жизнью. Места в комнате было мало. Поэтому спрятаться мне было негде. Они шумными вихрями носились мимо меня. А мне было очень страшно. Позже, когда мы с другими детьми смотрели мультики в приюте, и там кто-нибудь запускал в кого-нибудь сковородкой, все смеялись. Кроме меня.
Тот, у кого я тогда жила... Для самой себя я называла его просто дядей-Игроком. Настоящее имя его я просто не переносила. До такой степени, что и вовсе забыла.
⁂
Главное воспоминание о нём, о дяде – его равнодушие ко мне. Я внутри себя называла это «холоднокровием» – словом, услышанным в радиопередаче про крокодилов. При этом к матери своей он не был холоден. Точнее так: перед её лицом у него не хватало сил оставаться спокойным.
Он возил меня с собой в тот городок. Звезда-в-Пустыне. Он очень любил покер, а я – такие поездки. Больше я нигде не бывала: только в его имении и в том городе.
Там за мной стал присматривать дядя Николай. Пока мой «основной» дядя-Игрок играл в покер. А может, не только в покер.
Николая дядя-Игрок просил помогать втайне от бабки. Я так думаю. Вообще-то, боялись бабку все. Я слышала, как кто-то сказал, что «Старуха вызывает трепет и ор». Зачем орать, я не поняла. Я, например, бабку просто пропускала сбоку от ушей. Я знаю, что принято говорить «мимо ушей», но это тогда получается как раз посредине твоей головы, если мимо обоих ушей и справедливо по отношению к каждому из ушей. Что же это получается, мимо правого – в футе, а мимо левого – в двух? Нехорошо. Я жила, должно быть, приплюснуто, потому что мне не пришло в голову, что можно пропускать просто поверх головы. Тогда будет симметрично и справедливо.
В общем, что я хотела сказать: неудивительно, что дядя-Игрок просил дядю Николая сам по себе, не сообщая бабке. Любой бы так сделал. А поиграть ему хотелось, не зря же он был игрок. Кроме того, было у меня чувство, что даже если бы дядя-Игрок показал бабке дядю Николая, она б сразу выставила того взашей. Мне кажется, она потом сказала бы, как и про всех остальных она говорила. Что выглядит он неподобающе. То есть, получается, что он не был подобен тому, чему бают. А по мне, так он выглядел очень весело. Рубашки у него были не просто цветные, не как у всех – хавайки. Они были по-настоящему весёлые. Мне кажется, их ткали и шили люди, которые знали, что такое весело, как минимум за десять тысяч лет до всех нас. Такие они были весёлые.
⁂
После скандала дядя Николай забрал меня в лобби. Он всегда забирал меня в лобби. И мы бродили между разными шкафами с лампочками по глубоким коврам. Окон не было. Мы бродили, и я молча пыталась дознаться, зачем эти люди скрываются от неба.
Я тогда была уверена, что я единственный ребёнок в мире. Точнее так: я об этом не думала, но если бы меня спросили, то я бы ответила именно так. Ни разу, нигде я не видела ни одного другого ребёнка.
Помещения эти были огромными. Между ними были широкие подземные коридоры. Можно было выйти на улицу в совсем разных зданиях. Нередко мы находили в тех переходах пустые места, без людей. Там мы бывало просто ложились в ворсистые ковры на спины, закинув за головы руки. И разговаривали. Так было и в тот раз.
— Как дела в школе, милашка?
— Я не хожу в школу, дядя Николай.
— Ты же вроде достаточно взрослая, нет?
— Ну конечно взрослая. Мне далеко за шесть.
— Так уж и далеко, — улыбнулся дядя Николай.
— Безусловно, — отрезала я. — У меня учителя. Вот я и не хожу в школу.
— Ах да, конечно-конечно. И что же вы сейчас проходите?
— Частное проходим, — ответила я.
Дядя Николай хмыкнул:
— И снова «конечно же», — скривил он рот. — Частная собственность – это самое важное, когда всё устроено так, что человек человеку волк.
— Да нет, дядя Николай. Частное – это деление. Точнее, результат деления.
— А, — тон его посветлел. — Помню-помню, ещё из школы: «На ноль делить нельзя!»
— Почему же? — спросила я.
Он задумался.
— Как ты думаешь, — сказал он, — если кто-то тебя толкнёт случайно, а я ему за это отломаю руку, это будет зло с моей стороны?
— Конечно, — без сомнений ответила я.
— А если я просто так, безо всякой причины, сломаю ему руку – это большее зло?
— Конечно, большее.
— А если я, скажем, сломаю ту несчастную руку не только без причины, а вообще просто так. Ни с того, ни с сего. С этим как?
Я сначала не поняла:
— В смысле, у тебя случилось плохое настроение, и ты кому-то сломал руку? Так?
— Нет, милая. Не так, — ответил дядя Николай. — Следи внимательно за мыслью: не из-за настроения, не из-за побуждения. Вот просто совсем-совсем безо всякого смысла, причины и резону. Поняла?
— Ну так, примерно, — соврала я.
— Ну?
— Что ну?
— В этом случае, зло совершённое мною ещё больше или нет?
— Наверное, да, — неуверенно ответила я.
— Не «наверное», а «точно», — твёрдо сказал дядя Николай. — Зло, милая, равно делению размера ущерба на размер причины. Если у тебя нет причины делать зло, то зло получается бесконечно большим. Поэтому и нельзя делить на ноль.
— Вот теперь поняла, — обрадовалась я. — Только, дядя Николай, не бывает так, чтобы творилось зло вот как ты говоришь, просто так.
— Да сплошь и рядом. Слышишь, например, песенка играет из приёмника на баре? В слова вслушивалась?
— Там нехорошие слова, дядя Николай. Мне такие повторять нельзя.
— А мелодия задорная, правда? — спросил он.
— Ага.
— Кто услышит – глядишь, и сам уже напевает. Вот тебе новое зло. И кто виноват?
— Автор?
— Да нет, с чего автор-то? Он же не заставлял никого ни слушать, ни повторять. И не бармен, кто включил её. Песенка сама и виновата.
— Песенка?!
— Конечно, песенка. Она всплыла в голове у композитора, заставила его в себя влюбиться, а потом пошло-поехало. Нацепила на себя костюм из злобных слов, и давай гулять по миру.
— И что же теперь, судить песенку в суде? — удивилась я.
— Ну, судить не судить, но суждение вынести – было бы неплохо. А то оно всё как бы якобы вслепую. Копируй-мутируй. А так ли уж и вслепую, хочется спросить. Тебе хочется?
— Хочется, дядя Николай, — поддержала я дядю Николая, хотя мне вовсе не хотелось.
— О-от, — кивнул он. — А то – ишь! Ни добра, ни зла, ни чувства юмора.
Мне почему-то стало грустно, и поэтому я спросила о весёлом:
— Дядя Николай, зачем ты заправляешь штанины в носки?
— Ох! Забыл выправить. Хо-хо.
— Ну а зачем ты вообще это делаешь?
— Да порвал правую штанину как-то. У меня в машине сбоку от педали газа что-то там отошло. Железка цепляется. Вот я и прячу её, чтобы не раздербанить на тряпки последние штаны.
— А левую? — поинтересовалась я.
— Это для порядку. Чтобы поровну. Симметрия, малышка, симметрия.
— Симметрия – это когда всё одинаковое?
— Ага. Или вовсе пустое.
— А почему эти комнаты пустые, дядя Николай?
— Общий упадок.
— Но упали тут только мы. Вовсе и не общий. Тут здорово. Как в волшебном мху, — сказала я.
— Это не волшебный мох, — сказал дядя Николай.
— Почему? Потому что лежим, а у дяди деньги не растут?
Дядя Николай рассмеялся.
— Нет. Потому что волшебный мох – это настоящий мох. Это как махонькие джунгли. Там живут тихоходки.
— Они медленно ходят?
— Да, милашка. Но главное, что вокруг них время обтекает медленно.
И он мог рассказывать про смиренный покров мха долго. И обо многом другом он мог рассказывать столько, сколько было у нас времени, чтобы оно нас обтекало.
⁂
И тогда появился Он. Дело было так.
В облюбованное нами пустое помещение зашёл скорым шагом молодой человек. Дядя Николай сказал ему недружелюбно:
— Вас тут быть не должно.
Мне показалось это грубым, потому что место было общее. Но, оказалось, что это дядя Николай таким способом сообщил тому человеку, что он заблудился.
— Ваша правда, — пробормотал человек. — Шта за модус нынча взяли… в таких злачных непрозрачных местах. Без бутылки «Кассандры» не отыщешь нужного коридору.
— Три поворота направо, — помог ему дядя Николай. — И не удивляйтесь длинам переходов. Шагайте давайте.
Я спросила дядю Николая, когда человек ушёл:
— Откуда ты знаешь, куда ему надо? Он же тебе ничего не сказал.
— Он сообщил заранее, милашка.
— Как?
— Одеждой и походкой. Так одеваются и ходят только учёные. А интересного для таких людей во всём городе сегодня – одно лишь место.
Я задумалась.
— Думаю, это правильно, чтобы каждый что-то сообщал до того, как что-то спросил?
У дяди Николая – явственно это помню – проскочили в глазах искорки.
— Обязан вложить энергию, чтобы получить доступ к чужой энергии? Ты умница, милашка. Ещё и удар вразрез получается.
Вдруг позади нас раздался голос:
— Не увидать лица, своего не показав. Говорю это с той целью…
— Эй! — встрепенулся дядя Николай, прервав поток слов.
Он подскочил и развернулся. Развязанный шнурок на его ботинке взлетел как леска на удочке. Но к нам никто не подкрадывался. К нам подкатил человек в инвалидной коляске. Вот мы и не услышали.
— Хом-хом, — казалось, пояснил он.
Это был ненормальный человек.
Обычно как бывает: сначала видишь в человеке лицо. Если лица ещё не видно, то походку. А если он, положим, стоит или сидит в отдалении, то тогда – контур. Даже по контуру сразу видно: сгорбился или нет, распушились волосы от чистоты или же сальные. Дёргает ли локтем… так, бывает, мелок-мелко. Что уж говорить, когда человек шагает. То, как идёт… тут сразу можно написать целую страницу про человека. А если есть лицо, тогда ясно совсем всё. Мне ясно. Я, может, конечно, не права при этом, но менее ясно от этого не становится никогда. А этот инвалид… Ладно б он просто не ходил. Походка, получается, сразу в минус. Так у этого человека не было вообще ничего.
Когда я его увидела, я поняла какими кусками нужно его нарезать, чтобы его узнать. Как будто схему разрубливания топором туши коровы на куски в гастрономе увидела. Или разрубания? Неважно. Важно, что кусками и полосами. Я увидела способ, которым непрерывный поток «сигнальчиков» разбивается на отдельные объектики. Как они относятся друг к другу. И как всё это нанизано, как на шомпур, на стрелу времени. Все эти штуки как бы говорили: «вот это вообще является вещью, а вот это – это уже промежуток между вещами». Буквально если бы в надписи слов каждый пробел был своего отдельного цвета.
Дядя Николай методично стал обводить его коляцку каким-то прибором. Прощупывал, нет ли бомбы, наверное – тоже сразу подумал, что ненормальный какой-то. Ненормальный.
— Ну? — слегка толкнул дядя Николай узкое колесо по завершении процедуры. — Вам чего?
— Некоторым образом… меня волнует, — сказал инвалид, — что я и язык продумал в такой парадигме. Никому не интересно. Вам случайно не интересно? Вот это и была моя цель. Однако, неясна остаётся степень достоверности: шумел ли то камыш… У меня и рукопись вот под мышкой.
Дядя Николай, внимательно осмотрев инвалида, обрубил его речь уже безо всякой опаски и проворчал:
— Под мышкой у него… Нет! Нам – нет. На конференции – может быть. В соседнем отеле, — дядя сделал паузу. — Отдайте там, кому… Под мышкой, ишь.
Молодой инвалид кивнул нам с полным удовлетворением и укатил восвояси. Дядя Николай, подумала я, всегда знает, кому куда надо.
⁂
Несмотря на его грубость, я уважала дядю Николая. Ведь он был «хранителем дел». Так он и сказал мне, набив чем-то рот: «я – двой дело-хранитель». Я потом поняла, что ему запрещали при мне курить, и поэтому он иногда жевал что-то вроде табака.
И он действительно всегда следил, чтобы никто не мог меня лишить возможности заниматься моими делами. Мне сложно вспомнить точно, но были случаи, когда кто-то проявлял ко мне неосторожность. Скажем, на корте для электрических машинок. И тогда такие люди куда-то исчезали. Качнётся кто в мою сторону – и тут же пропадёт. Мои дела при этом не страдали. А дядя Николай лишь гладил меня по голове и приговаривал: «Учись фехтованию, милашка, когда подрастёшь».
— А что такое удар вразрез, дядя Николай? — спросила я.
— Ударить, пока ударяет другой.
— Разве это возможно? Удар же – это просто миг.
— А для кого-то вечность. Вы пока с дядей едете из имения сюда, иная птица пять раз туда-обратно слетает.
— Иная – это с иной скоростью, чем у тебя?
— Ты умница, что используешь слова точнее, чем это нужно. Выпьем? — предложил он.
Дядя Николай баловал меня молочными коктейлями. Самыми лучшими! Мы ходили по подземельям города под названием Звезда-в-Пустыне, выныривая в разных местах, и поэтому знали правильные бары.
И вот сидим мы за баром. Он обляпался коктейлем – длинная капля упала ему на рубашку. Он подцепил бугорок вязкой жидкости себе на указательный палец и облизнул. Глядя на это, я заметила, что на рубашке были крошки от нашего предыдущего перекуса.
— Не будешь стирать? — спросила я.
— Память, — улыбнулся он мне. — Пусть поживёт ещё. Знаешь, как обидно, когда тебе стирают память?
Я аж сжалась от ужаса, когда это представила. Поджала под себя ноги и закачалась без опоры на барном стуле.
— Ноги болтаются? — спрашивает тогда дядя Николай.
— Да, — говорю, — но я прижала их к оси.
— А ты, — говорит, — цепляйся за то, что там, снаружи.
И он указал мне на зеркало позади нас. Это зеркало отражалось в другом зеркале, которое было прямо перед нами за стойкой бара. И я увидела бесконечный сужающийся коридор. И трёх человек в нём. И то, как они были нечестны друг к другу. То, как они скрытно трогали друг друга.
Я спросила дядю Николая, почему я смогла это увидеть. Он коснулся пальцем моего лба и сказал:
— Все люди видят из одной точки. Вот отсюда. А ты видишь из двух.
— О, это в два раза лучше, — обрадовалась я.
— В бесконечное количество раз лучше.
— Почему, дядя Николай?
— Пространство больше точки в бесконечность раз.
Мне это очень понравилось. Я слышала в этом его «про-стран-ство» бесконечные «странные страны», и это было восхитительно таинственно и мощно.
Но он испортил это моё ощущение. Он стал говорить про «неразрывную связь пространство-время», но в слове время было «бремя». Я знала про «бремя». Голоса взрослых использовали его вместе со словом «отродье», и это, мне казалось, было про меня. Поэтому ни род, ни время я не любила.
А потом я и вовсе сильно расстроилась, так как выяснилось, что тогда – со мной – дядя Николай был несвободен. Он взял вдруг и сказал, что ему дали волю. Так и сказал: «Меня уволили, милашка».