— У тебя что, нет документов? — спросил вдруг Безнин.
Николай опешил, но спасла молоденькая официантка на аккуратных каблучках. Он стал медленно излагать состав своего заказа, обдумывая подоплёку вопроса.
— А я пока подумаю, — отослал Безнин официантку.
Она ушла.
— С чего ты взял? — собрался Николай с силами.
— Ты звонил не отсюда, хотя здесь есть телефон, и ты не мог этого не знать. Лишняя остановка в городе – плата за то, что никто не услышит.
— Допустим. И что?
— Ты служил в охране. Значит, круг твоих интересов – оружие. Но оно продаётся свободно. Значит, у тебя нет документов, и ты интересуешься чёрным рынком.
— Маловато будет данных для такой логической цепочки, — подозрительно сощурился Николай.
— Ты абсолютно прав, — Безнин нисколько не смутился. — Ещё я неплохо читаю по губам. В твоём разговоре было слово «оружейник».
— Чего сразу про это не сказал?
— Мера достаточности меняется по ходу развития ситуации.
— Не поспоришь. Ну, заказывать будешь или как я?
— Как ты.
— Ну вот и славненько, — сказал Николай и громко сообщил людям за стойкой бара: — Нам удвоить.
Часы над стойкой, стилизованные под вокзальные, подбирались к без четверти одиннадцать. В самом углу ресторана рабочий менял прожжённый сигаретой квадратик пола. Дешевизна ремонта – вторая причина повальной любви к шашечным полам. Ряд рамп лупил светом, оправдывая громкое название заведения.
— Ладно, Безнин. Заключим соглашение о неразглашении.
— Даю тотальную гарантию. Сим констатирую, что я только что предоставил всеобъемлющую гарантию полной тайны коммуникации. Одиннадцать сорок шесть сего дня года Господня.
— Убедительно, — признал Николай. — Короче, ты прав, дружище. Но мне нужно не оружие. Хочу один автомобиль отследить – узнать, куда поедет.
Безнин призадумался.
— Не вижу технической возможности это сделать. Варианты с радио-пеленгацией откидываю как крайне сложные для одного человека.
— И тут ты прав. Делается так: под машину на магните крепится контейнер с ультрафиолетовой краской. Толчки и повороты открывают отверстие, краска капает. Потом на развилках, если поставить на свой транспорт прожектор с правильной лампой, можно увидеть куда свернул отслеживаемый.
— Может сработать, — заключил Безнин.
— А то, — кивнул Николай.
Принесли две огромных кесадильи с тщательнейшим образом подобранными кастомными ингредиентами.
— Можешь считать, что повар – я. Только моя инструкция обеспечивает такие вкусовые качества. Тьфу ты леший – я начинаю говорить, как ты.
— Тебе очень далеко до этого, — охладил Николая Безнин и принялся за еду.
Николай подмигнул товарищу: «То ли ещё будет».
— Так что там за магнат был на примете? — спросил он. — Для твоих пердо-ловушек.
— Горыныч.
— Серьёзный фрукт. Поедем к нему завтра сами, ты не против?
— Нисколько.
— Ну вот и чудненько. Ты ж не татарин?
— Нет. А что? — округлил глаза парень. Кресло его скрипнуло.
— У меня на родине татарам лучше не являться без приглашения.
Остаток вечера был посвящён пище, её перевариванию сначала на пути домой, а затем и в кроватях, окружённых со всех сторон оранжевой пустыней.
⁂
Наутро занялись хозяйством. Безнин ездил по дому и смахивал пыль тряпкой на длинной палке. Николай для начала расстелил резину от беговой дорожки в кузове пикапа, походил вокруг машины, поцокал языком от удовольствия – усовершенствование транспортного средства было налицо. Затем восстановил дверной короб между комнатой Безнина и его уборной. Ну а потом принялся мастерить перманентный пандус вдоль крыльца.
Из-за дистанции и разделявших их стен разговаривали мужчины на повышенных тонах.
На небе была редкого типа облачность. Полосы светло-жёлтого, словно рисунок на крыле насекомого.
— Эй, Безнин, ты чувствуешь, что сегодня утро – как будто вечер?
— Нет, Ник, такая перцепция меня не коснулась.
Николай подвигал впустую нижней челюстью, влево-вправо, прилаживая широкую длинную доску под углом к полу террасы.
— Ну как же. Смотри, какое небо.
— Тут не видно! — крикнул в ответ Безнин.
«Ну да, ну да», — бормотал Николай, сам озадаченный своим настроением.
— Ну вот будто кто-то день весь сдвинул вперёд как рубанком по бруску. И уже бац – вечер.
Безнин молчал.
— Слышь, Безнин, вот тебе стопроцентное доказательство: ужасно хочется выпить бутылку пива. Не иначе, вечером пахнет.
Это Безнин услышал. Он выкатил на террасу.
— Тебе сколько градусов, Безнин?
— Решил угробить день?
— Во-первых, я про уклон пандуса. Во-вторых, мне нужна пустая бутылка, чтобы запустить её по доскам – посмотрю, как скатывается. Потом уж тебя отправим на спуск.
— Почему не полную? — спросил Безнин.
— Так а вдруг разобьётся.
— Может, консерву с супом? Она жестяная, — продолжал издеваться парень.
— Вот ты злой, друг Безнин. Были б у тебя ноги – ходил бы, поди, и пинал всех. Вот!!! — взревел вдруг Николай и хлопнул себя по предплечью.
На коже его было красное пятно.
— Ты где видел комаров утром?! А? И что вообще они делают в пустыне?
Терраса вдруг и впрямь окрасилась нежно-пастельными тонами теней. Насчёт облаков Николай не врал. Доски тихо защёлкали под колёсами: Безнин подъехал к дальнему краю дома, чтобы выглянуть из-под навеса и воочию убедиться в наличии феномена.
— Давай двадцать пять, — сказал он.
— Чего?
— Градусов. Столько не страшно. Восприятие мира действительно подменено. Что касается комаров, то это нам мир являет себя пустыней вокруг. Для них же вся вселенная – это чей-то прудик с золотыми рыбками. Этого достаточно для размножения.
«Или выгребной ямы», — подумал Николай.
— О! Опять, — воскликнул он, убивая очередного гнуса. — Чегой-то они тебя не жрут, скажи пожалуйста?
— Запах кожи. Уникален, как отпечатки пальцев.
— То есть, я им нравлюсь? — спросил Николай.
— Ты им безразличен. Пахнешь вовсе не ты, — холодно сообщил Безнин.
— А кто же, чорт тебе за ногу?
— Комары ориентируются на других паразитов. Которые живут на коже. Бактерии, лишайники, вирусы. У них своя жизнь. Свой лес. Свои джунгли.
Николай отмахнулся:
— А, все паразиты, один леший. Все гады.
— Не все. Самый крупный вид комара, например, и вовсе пьёт нектар. Не кровь. Красиво пьёт, как коктейль через изогнутую соломинку. Он ещё имеет металлически синие, жёлтые, пурпурные чешуйки. Переливается на солнце. Выглядит как драгоценность – и не трогает человека.
— Ты что-то больно цветасто их защищаешь. Вампир что ли сам? — спросил Николай, выпрямившись и уткнув кулаки себе в почки.
Пандус был готов. Жёлтые облака улетучились.
— Повторю: всё зависит от восприятия, — ответил Безнин. — Есть три совершенно разных семейства комаров. Разделились ещё в меловом периоде. Нельзя их под одну гребёнку. Это раз. Ну а во-вторых, это ведь соплеменники твои – люди – хотят, чтобы ты умер и унёс с собой в могилу всех паразитов, которых ты накопил за жизнь. А паразиты как раз хотят тебе процветания.
Николай аж головой встряхнул от силы постулата Безнина.
— Вот тут ты прав как никогда, дружище. В общем так: от одной бутылки пива тебе не отвертеться. А мне – от двух. Я требую плату за выполненную работу. Съезжай давай вниз. Пробуй. Удачного первого полёта.
И Безнин скатился под углом примерно в двадцать пять градусов, не притормаживая. Коляска от страха собралась всеми своими нервами и молча исполнила трюк, не звякнув ни болтиком. Песчаная пыль двора от такого неожиданного вторжения даже не успела опомниться. Так и осталась лежать, не взлетев ни на дюйм.
⁂
Машину решили забрать ближе к вечеру. А пока, от греха подальше, пошли вдоль пешеходного бульвара. Николай позвонил из телефонной будки «оружейнику».
— Пешком доедем, — сказал Николай после разговора.
— Перед тем, как зайти, нужно посидеть в кафе. За столиком, вынесенным на тротуар. Это принципиально. Настаиваю со всей определённостью, беспокоясь о нашей эффективности и безопасности, — выпалил одним духом Безнин.
— Жопой чуешь? — понимающе сказал Николай.
— Так.
Николай кивнул с молибденовым спокойствием, и они пошли. Тут же правильность выбранного пути стали подтверждать приятная тень невысоких, но плотных деревьев бульвара, блеск красных ягод на их ветвях и приятные запахи из многочисленных забегаловок. Спешки не было. Они поторчали у лавки с плетёными корзинками и скворечниками. Потрогали дверные колокольчики на витрине хозяйственного магазина.
Уселись наконец в кафе. Столик был круглым, но зато облицован смальтой. Всё той же шахматной доской. Но, правда, максимум для шашек: бежево-розовое (не чёрно-белая классика) шахматы не потянут. Крышки баночек от джема тоже стремились к шахматному идеалу, но достигли лишь красно-бело-малинового тартана. Гейзерный кофейник раскованно отражал на все восемь граней безо всякого узора.
— Ты хочешь проследить, куда увезут ту девчушку, с кем я тебя видел? — спросил без подготовки и в лоб Безнин.
Николай почувствовал, что события проходят предельную вилку сценариев в данный конкретный момент.
— Да, друг Безнин. Чую я, дрянное с ней творят. Сьверьбит мне.
— А в полицию обратиться?
— Есть смысл писать заявление на тех, чью машину в пути сопровождают сверху два вертолёта?
— Пожалуй, нет, — согласился Безнин.
Он вдруг указал на какую-то женщину:
— Что видишь? Одним словом. Одним!
— Красную блуз… А, чорт. Одним…
— Достаточно. Спасибо.
Николай пожал плечами. Через какое-то время Безнин вновь огорошил вопросом:
— А этот мужик?
— Хромает.
И вновь, после паузы, был вопрос и указание:
— Этот.
— Заполнил.
Николай погрузился вдруг в Созерцание с большой буквы. Вот он видит человека, который сидит на кресле, закинув ногу на ногу. Вместо тапочек у него – зелёные стоптанные на пятках туфли. Потом он понимает, что человек шагает по улице.
— Слышь, Безнин. Что-то я рассудком потёк, по-моему…
— Этот! — потребовал Безнин.
— Так это я, брат.
— Всё. Пошли. Быстро, — приказал Безнин. — Оружейник сейчас тоже будет вне адекватности. Воспользуйся, насколько сможешь.
Они зашли в багетную мастерскую, которая была совсем рядом за углом. Прошли вглубь помещения. Николай обронил как бы в никуда: «Серебристую бы». Через минуту их провели в заднее помещение.
Там был обычный на вид оружейный магазин. Николай оставил коляску с Безниным недалеко от входа, а сам пошёл общаться с хозяином.
Тот с деревянной медлительностью подал в руки Николаю чёрную коробочку размером с брикет сливочного масла. Николай повертел её, что-то тихо поспрашивал. А потом разговор перерос в препирательство.
— Ты же говорил, что я уложусь.
Оружейник почесал глубоко под подбородком, в складках шеи:
— Ничего подобного. Ты мне лишь сообщил, какой суммой располагаешь.
— Ну?
Лицо-тарелка уставилось на Николая:
— Коню своему нукать будешь. Я тебе цену не называл.
— Так за каким лядом ты меня приглашал, коли знал, что не потяну?
Николаю удалось вывести из себя даже такого флегматичного, не сказать – ленивого, человека.
— Ты чо орёшь на меня, молодой? — сказал оружейник. — Иди, пока цел.
После этого Николай вернулся, ухватил спутника и выкатил его на свежий воздух. Пройдя квартал, он купил два больших стакана пива. Они уткнулись мрачными лицами в стенку над узким столом в виде полки. Пиво было ополовинено. На грязно-бежевой кафельной плитке были чьи-то рисунки чем-то чёрным. Пены на остатках пива не было.
— Не в адеквате копытами стучит – ты был прав, — сказал Николай. — Какой, сука, липкий день.
Безнин вытащил откуда-то из-за своей спины чёрный брикет:
— Держи.
Николай сверкнул глазами по сторонам и спрятал объект за пазухой.
— Спёр?! — выдохнул он. — Но как?
— День такой. Липкий. Ты не ошибся.
— То есть это не ты?
— Украл, конечно, я, — спокойно ответил Безнин. — Но причина всему не я. Солнце.
Николай махом допил своё пиво.
— Это можно какими-то приборами засечь?
— Нет таких приборов. Пока. Но детекторов-накопителей полно. В будущем их можно будет изучить. Каждая фотопластинка – такой детектор.
— Пластинка? В смысле – фотография?
— Нет, именно первичный слой эмульсии. Слайд или негатив. Теоретически, можно что-то извлечь из непосредственного позитива, если такие будут. Но карточка, которую породил свет фотоувеличителя, не сработает.
— Потому что просто лампа?
— Да. Нужен массив атомов, на который непосредственно воздействовало светило. Солнце. Фотоны, которые рушили эмульсию, должны быть «родными», вылетевшими из самой звезды.
— Солнце может оставить такие следы?
— Солнце не может не рать.
— «Рать»?
— Можно «быть», можно «спать», можно «светить», можно «излучать». А Солнце может только «рать». Глагол такой.
— От имени бога Ра?
— Наоборот. Это он украл своё имя у глагола и вытер его из людской памяти. Изначально – действие Солнца называется «рать».
— Ну, брат, ты загнул.
— Поспешим, Ник. Надо ещё под машину подложить.
Оставив полстакана недопитого Безниного пива, они двинулись дальше вдоль линии липкого дня.
⁂
— Не отложить ли на завтра, Безнин?
— Устал?
— Не без этого. Признаться, неловко мне.
— Из-за моей кражи?
— Да бог с тобой. Я б полмагазина вынес, будь на моей стороне удача. Заноза в другом: вот я даже когда пьян, я себе верю. Хотя не стоит. А сейчас – не верю.
— Мне, видимо, тоже.
Николай крякнул и потупил взгляд. Но всё же сказал:
— Не открою тебе тайны, друг Безнин: ты ненормальный.
Тут Николай хлопнул себя по ляжкам:
— Давай-ка монетку бросим! — всплыл наконец его обычный оптимизм.
Безнин тогда поинтересовался:
— Бросить монетку – что это, отказ от решения или же собственно решение?
Николай начал было вновь погружаться в пучину липких сомнений, но тут же ухватился за опору:
— Что, Солнце и монетке не даст спокойно упасть?
Безнин задумался. Он думал перед ответом дольше, чем когда-либо до сих пор. Но признал:
— Даст. Думаю, даст.
Бросили монетку. Выпало ехать на дело. Поехали на дело. Обошли злосчастный треугольный цилиндр несколько стороной, загрузились в пикап и поехали в казино-отель, где проходила служба Николая.
— Тебе не следует нервничать, — приободрил Николая Безнин. — Я здесь примелькался, ведь целый месяц ездил по этим коридорам. Никаких чудес.
— Хорошо-хорошо. Скрывать не буду: я уж было, дурак, подумал, что сила какая при тебе. Катим-катим.
Прибор – краско-капалку – установили без происшествий. Проникли в особую зону паркинга да и подсунули магнитный брикет под днище. Проще простого. Николай пару мгновений поколебался, на какую именно машину из трёх, принадлежащих кортежу, бросить выбор. За неимением факторов для принятия решения, поставил на ту, что стояла посредине.
«Какой рукастый оружейник-то. Вот ведь плосколицая бестия. Ни капли краски. Вообще не замазался», — подумал Николай.
На улице, стоя-сидя под уставшим уже за день Солнцем, они взглянули друг на друга. Бремя греха взял на себя Николай:
— Ну что, чем зальём остаток дня, чтоб ему пусто было? Пиво или бурбон?
Монетка решила, что бурбон. Поэтому весь вечер новый пандус терпел экзерсисы Безнина, а Николай, развесив уши, слушал сказки про пять Великих Правителей, которые не правили, но исправляли.
⁂
На следующий день поднялись поздним уже утром. Не позавтракав, принялись планировать.
— Не стоит ли обратиться к другому воротиле? — спросил Безнин.
— Да нет, — сморщил лоб Николай. — Покером в этом городе заправляет именно Горыныч. Консультантишка твой был прав. Как, кстати, его зовут?
Безнин порылся в портфеле и протянул Николаю визитку.
— Не знаю такого. Впрочем, наверняка одноразовая карточка. Смотри в городе по сторонам, может увидишь его. В общем, думаю, просто повторим сегодня. В ту же воронку снаряд не прилетит.
— Некорректная логика, — отрезал Безнин.
— Сегодня другая смена у охраны. В ночь дежурят. Не бывает так, чтобы не сменились утром.
— Описание наше оставили на вахте наверняка. Тем более, что оно укладывается в три слова, включая предлог.
Николай кисло улыбнулся.
— Чтобы расписаться в своём позоре? — сказал он. — Ну-у, не думаю. Сглотнули вчерашнее, а к утру напились. Как и мы. Вот и вся недолга. Ты будь проще, любезный Безнин.
— Тем не менее: надо что-то кардинально изменить в подходе, — упорствовал парень.
— А что ты изменишь? — отмахнулся Николай. — Секретарю звонить? Так мы тут ещё месяц куковать будем. Проход один, лифт один. Внизу его ждать? Из коридора удалят заблаговременно. В лобби точно не подпустят. Да и не ходит он там.
— А как же поговорка «Гони любовь хоть в дверь, она влетит в окно»? Я видел, здание оборудовано люлькой для мойщиков окон.
Николай видимым образом забеспокоился.
— Верхний этаж у Горыныча, — сказал он. — Там окна не открываются. Кроме того, пальнуть может с перепугу.
— Мы просто бумагу к стеклу прислоним. Подойдёт, взглянет, — предположил Безнин. — Ты бы как поступил?
Николай некоторое время силился представить себя заправилой всех покерных игр крупного игорного кластера. Не получилось.
— Не знаю, — признался он. — Кабы я был там как именно что я, я бы, поди, подошёл и посмотрел. Но за мной никогда никто не охотился.
— А за ним охотятся? — спросил Безнин.
— Не слышал о таком. Хотя тип крайне скрытный. Никогда в игорных залах сам не появляется, я слышал. Никогда. Я ж говорю, никто не видел его ни в лобби, ни в залах с автоматами, ни разу.
— Может, он не любит игорного духу. Не все сутенёры пользуют своих жриц любви.
Николай колебался.
— В твоих словах есть смысл. Но признаться, друг Безнин, я даже лифтов побаиваюсь. А тут лифт без крыши да на ветру. Да на двух тросиках всего. Проникнуть-то мы туда, положим, сподобимся. Но боюсь сплоховать на верхотуре, понимаешь?
— Что ж ты сразу не сказал. Надо дальше тогда думать. Пожарим пока яйца с беконом?
Они прибрались после вчерашнего в кухонном пространстве. Николай стал готовить еду.
Потом молча поели.
Умяв завтрак, Безнин почувствовал прилив сил и идей:
— Наймём актёров. Нарядим в нас. Они спустятся в люльке, помаячат у окна. Горыныч прикажет их схватить. Пока охрана будет подниматься на крышу, актёры спрячутся на крыше, а мы – в схожей одежде – сдадимся. Нас доставят к Горынычу. Вуаля.
— Вуаля, два трупа, сыра земля. Да и денег нет на актёров. Фантазёр ты, Безнин.
Тот приуныл. Через некоторое время снова:
— Соорудим огромный стальной лук. Запустим в окно проспект на присоске…
Николай встал из-за стола. Нависая над Безниным, он укоризненно качал головой:
— Ну всё, ты окончательно растерял своё реноме, дражайший Без…
Входная дверь слетела с петель. В комнате как-то сразу образовалась толпа. Через секунд пятнадцать оба планировщика были в наручниках, а Николай ещё и в наножниках – его стреножили полицейскими браслетами за щиколотки. Но это была не полиция.
Потом были кляпы. Скотч поверх кляпов.
Повязки на глаза. Темнота.
Вонь казённого мужского пота. Возня. Перемещение. Хлопки автомобильных дверей.
Старт мощного мотора.
Через полчаса они сидели привязанными к стульям посреди огромного кабинета. Локти их касались друг друга. Повязки были сняты, кляпы вынуты. За окном была высота. Элегантный письменный стол стоял не перед окном, а в углу, где обычно ютятся стенографистки. Большой камин с тремя вольтеровскими креслами перед ним. Полки тёмного дерева. Обширная коллекция статуэток на них – персонажи кинофильмов про роботов. Плотный ковёр.
В комнату вошли три молодых мужчины. Похожие, но не одинаковые. То же относилось и к их костюмам. Костюмы (да и тела, если уж на то пошло) были крепко скроены. Хотя внимательный взгляд заметил бы склонность к полноте у всех троих.
— Вы, едрить вашу мать, кто? — поинтересовался Николай.
Ответил кто-то из троих, но кто именно разобрать было невозможно:
— Мы-то Горыныч. А вот вы кто? Вы за каким хреном Старуху на мине подорвали, ублюдки?
❡
§5. Дымный курьер
[Год господень 7]
[Звезда-в-Пустыне; Земля Тхуле]
[Грачварон]
❡
Казалось, сам источник зрения её провалился к пятке. Она видела, как колено её резко – подобно хитиновому суставу саранчи – взлетело вверх. Плечо и рука ушли вниз для баланса, удерживая её стоя.
Плотный мат ринга, отказываясь впитывать пыль, всё ещё видел её вертикальной. Грудь её выгнулась вперёд, насколько давали сочленения стального позвоночника. Чёрные лучи рампы спортивной арены ломились откуда-то, слепя, не позволяя смотреть ввысь. Мельчайшие ошмётки боя – грязь, сор, песок, тальк, прах, пепел и другая сыпь бытия – кружились мириадами ничтожеств, как мошка в разрезах солнечного света, бьющего сквозь жалюзи.
И был тук «звонка в дверь».
И был второй «тук».
Но вместе с «письмом» удар-тройка – знаменитый «почтальон десантника» – прошёл впустую. Два быстрых джеба передней рукой… и мощный, яростный, тотальный прямой удар дальней. Но… третий «бам» вручения ушёл мимо. И вот теперь балансирует она на грани падения. И смотрит она – каким-то чудом – сама себе в днище и киль собственной нижней «челюсти». Такой уязвимой. Такой желанной противнику.
Миг – и пришла следующая атака! Но мгновение то случилось тогда, когда сознание и зрение её вернулись в «голову». Теперь перламутровый шлем-яйцо, заменяющий ей и лицо, и зеркало намерений, держался твёрдо. И влетел удар вразрез, когда контратака пришлась на внутреннее пятно вражьего плеча. Все суставы её кричали, испуская миллионы пакетов сенсорной информации. Толпа потребляет не войну, но цифры.
— Клэньг! — безликий шлем противника сошёлся в жёстком и злом соприкосновении с ней. Маска из перламутра, яйцо, скафандр для отсутствия души.
Сплелись они в нелепой связке – в позе, предназначенной для любви, не для боя. И видела она все переплетения каркасов, приводов, гидросуставов. Чётким всполохом запечатлела она в восприятии геометрию двух антропоморфных «тел».
Неумолимый, нещадный, калёный, упрямый, тугой упор. Рычаги локтей пытаются вырвать друг другу руки из плеч.
Неподатливый, тягучий ток времени. Не спорт, но алтарь. Не бой, но ритуал. «Я» моё трепещет только там, где больно.
— Фффрухх, — то пришло не воспоминание, но чёткая ретропроспекция. И стоят они оба. И бесконечно длится тот же миг. Но люди они, не роботы. Люди. Слабые, малодушные, тоскующие по дому люди. И сухожилия рвутся, не карбон. Стылый снежный блиндаж раскрыл над ними свои челюсти, не легкомысленный каркас дисплеев арены для бокса. Не шум праздной возбуждённой толпы вокруг, а свербящий прямо внутри нервов зуд злых крошечных, как вороны и грачи, вертолётов.
И выстрелы. Бесконечные выстрелы. Отзвуки того, что уже случилось, что уже не причинит вреда. Каждый выстрел – как проблеск обратного кадра в сознании. О обратное пламя времени! О всепоглощающее Солнце! О великий дисперсный туман! О Дым бытия. Да не предъявите вы мне счёт за жизнь мою! Да пребудет со мной ваше снисхождение…
Но не удержалось сознание – уже человеческое – внутри черепа, покрытого сукровицей. Сползло сознание куда-то вниз. И полетело кубарем вниз по чердачным хилым лестницам пятен боли в костях. И зацепилось сознание последним крюком за сустав, готовый взорваться. Надулся он глубоководной рыбой – распирает его боль нечеловеческая. И рвётся кость! О растерзание. О тело моё, распадающееся!