— Да?
Теперь он точно улыбался.
— Вы в бреду повторяли одно слово. По-нашему.
Он не пошевелился. Но взгляд изменился, словно изморозь вытянула тепло. Он и сам весь подобрался. Мне даже не нужно было переходить на второе зрение, чтобы понять, что его сила дрогнула и сжалась в пружину.
— Какое? — спросил он очень спокойно.
— «Страж».
За брезентовой стеной кто-то с шелестом прошёл по мокрой земле. Капля сорвалась с края полога и упала в лужу. Издалека доносилась ругань Горича — судя репликам, выговаривал он конюху.
— Не знаю, о чем вы, — нарушил тишину Марк.
Он врал. Причем врал плохо. Не знаю, к он делал это раньше, но сейчас на то, чтобы держать лицо, сил у него не осталось.
— Конечно, — согласилась я. — Контузия. Чего только не наговоришь в бреду.
Я вышла под мокрый серый рассвет.
Туман стоял над излучиной плотной стеной, и в нём угадывались обугленные сваи мельницы — чёрные, кривые, как пальцы.
Я потерла лицо, размышляя, что надо бы записать в журнал: пленный пришёл в сознание, состояние тяжёлое, но стабильное, кандалы снять не разрешили, что может спровоцировать рецидив.
Страж. Записывать или нет?
Не думать о том, что этот маг ей ужасно нравился. Не бывает такого, чтоб сразу.
— Анна Сергеевна! — закричал Горич откуда-то из-за палаток. — Телега с северной дороги! Шестеро!
— Иду, — крикнула в ответ я.
Очень хотелось горячего чая.
Глава 3
Приказ пришёл с утренней почтой.
Я узнала о нём, когда заканчивала перевязку в очередной раз воспалившейся культи и злилась ужасно.
Зараза.
Я влила силу в этого мальчишку, но это могло только подержать уставший организм. Сколько ему? Лет двадцать навскидку, нужно будет потом уточнить у Любы.
Нога выглядела плохо, и я уже понимала, что придётся резать выше.
Савелий Игнатьич ждал у двери. В руках держал развёрнутый лист с гербовой печатью. Ох. Не люблю я такие посещения с утра по раньше – знаю по опыту, ничего хорошего там не будет.
— Что там? — спросила я, не отрываясь от раны.
— Сначала закончите.
Савелию было под пятьдесят, но выглядел он старше. Сухощавый, жилистый, с коротко стриженными волосами, уже изрядно тронутыми сединой. После ранения он немного прихрамывал, хотя старательно делал вид, что этого не замечает. Я выходила его, а потом ему пришёл приказ остаться при госпитале.
Я закончила перевязку, убрала инструменты и вымыла руки. Вытерла их о фартук и только тогда повернулась к сержанту, который все также терпеливо стоял у входа. Курить в палатке я категорически запрещала.
— Ну?
Савелий протянул мне лист.
— Вообще-то не положено. Но тут без вас никак. Читайте.
Я опустила глаза.
«Сержанту Особого отдела С. И. Кондратьеву».
Читать не хотелось.
— Читайте, — повторил Савелий, правильно поняв моё замешательство.
Я пробежала приказ глазами. Потом села на край топчана и перечитала медленнее.
«…арестованного, именуемого Марком Вестгардом, доставить в распоряжение Особого присутствия…»
— Горич говорил, он обычный боевик, — заметила я, расправляя загнувшийся край бумаги.
— Горич не всё знает.
Я вернулась к началу и перечитала еще раз.
«… младшая ветвь правящего дома Вальдеков, седьмой в линии наследования, куратор Второго особого управления».
Звучит весомо, но насколько я помнила законы престолонаследия, седьмой в линии это просто дальняя родня, не имеющая прав на трон.
А вот куратор особого управления…
Это уже опасно.
В самом низу приказа стояла приписка от руки, другим почерком.
«Доставить живым и в разуме. От этого зависит переговорный процесс. Личную охрану выделить не могу, берите кого есть. Целителя — обязательно. Без сопровождения медицинского чина груз не принимаю».
Я опустила бумагу,
Груз? Они о человеке говорят груз?
— Целителя у вас нет, Савелий Игнатьич. – вместо этого осторожно заметила я
— Целитель у меня вы.
Так и знала.
— Я главный врач пункта.
— Вы единственный врач пункта, — ответил он спокойно. — Я в курсе.
Я встала и подошла к выходу. В нескольких шагах от палатки Дрозд сидел на широком пне, пристроив рядом инструменты, и чинил постромки, из кухни тянуло дымом. У коновязи стояли две телеги, которых утром не было.
Продукты что ли привезли?
— Савелий Игнатьич. У нас четверо тяжёлых. Мальчик после ампутации, его нельзя оставлять, амулеты от шока почти закончились, а заряжать некому. Люба мальчишку не вытянет, она хорошая медсестра, но дара у нее нет. У меня завтра ещё одна резекция, и, если её не сделаю я, её никто не сделает.
— Я знаю.
— Нет, вы не знаете. — Я обернулась. — Вы видите просто раненых. Я вижу, кто может выжить, а у кого почти нет шансов. Если я уеду на четыре дня…. Да я вам прямо сейчас могу назвать, кто умрет!
Савелий выслушал до конца и внимательно на меня посмотрел.
— Назовите.
— Что?
— Фамилии назовите. Хотя бы двоих.
Я открыла рот. И закрыла.
Потому что, если честно, не знала. Не могла сказать наверняка, кто из них не дотянет до моего возвращения. Были только люди, которым нужна была моя помощь, — и я не могла позволить себе решить за кого-то, что он безнадёжен.
— Вот и я о том, — сказал Савелий.
Он забрал у меня бумагу, расправил и ткнул пальцем в нижнюю строчку.
— «От этого зависит переговорный процесс». Знаете, что это значит на человеческом языке?
Я промолчала.
— Это значит, что в Обрине уже идут переговоры о перемирии и обмене военнопленными. Имперцы упёрлись. Одно из их условий — этот ваш контуженый. Хотят получить его обратно, живым и в здравии. А наше командование хочет, чтобы он доехал до Особого присутствия и рассказал всё, что знает. Если вообще способен рассказать что-то полезное.
— Они могут просто не договориться.
— Могут.
Савелий сложил приказ вдвое и убрал в карман.
– Хотите рискнуть?
Я ничего не ответила, рассматривая свои руки, чтобы не встречаться с ним взглядом. И он и я были правы со своей точки зрения.
Хотя правда не имела никакого отношения к ситуации.
— И ещё, Анна Сергеевна. За этим магом идут.
Я медленно подняла голову.
— Кто?
— Взвод. Имперская контрразведка. Девять человек, из них четверо боевые маги.
Он говорил ровно, будто зачитывал данные доклада.
— Я получил данные сегодня ночью. Они перешли гряду позавчера, идут не в сторону фронта, а сюда.
— Откуда сведения?
Савелий покачал головой.
Конечно. Контрразведка.
– Им нужен Марк Вестгард. – продолжил Савелий, – Не знаю, живым или мёртвым. Подозреваю, чтобы он не доехал в столицу и не заговорил.
— А подкрепление?
— Не будет.
Он произнёс это без паузы, будто заранее знал следующий вопрос.
— Госпиталь мы охранять будем. Но если они доберутся сюда, у нас мало шансов. Поэтому я не собираюсь держать пленного здесь дольше необходимого.
Теперь понятно, почему он пришёл ко мне сам, а не прислал записку.
— Так что вопрос, Анна Сергеевна, не в том, будет ли у вас четыре спокойных дня с вашими тяжёлыми, — сказал Савелий. — Вопрос в том, останется ли тут вообще лазарет, если этот маг здесь останется. А в дорогу без вас я его не отправлю. Он умрёт в пути.
За стеной что-то грохнуло. Кажется, уронили таз. Люба крикнула на кого-то, требуя не мешаться под ногами.
Я отодвинула край палатки и снова посмотрела на улицу. Смотреть на Савелия не хотелось.
— Вы всё уже решили.
— Да. Теперь решение за вами – я объясняю, что будет, если вы откажетесь.
Вот за это я его и уважала. Савелий не любил приказывать там, где можно было обойтись без приказа. Но и делать вид, будто у человека есть выбор, когда его нет, тоже не любил.
— Как видите, выбора особо нет, — эхом озвучил он мои мысли. — Приказ нужно выполнить. Вы такой же военный, как и я. Как и те, кто лежит в соседних палатках. Так получилось.
Я долго смотрела в пол.
Выбора действительно не было.
Перемирие. Конец войны.
— Два дня туда, — сказала я наконец, с усилием отгоняя надежду. — назад верхом, налегке. Через трое суток я здесь.
— Четверо
— Трое, Савелий Игнатьич. Когда… все закончится, вы дадите мне лошадь.
— Договорились, — кивнул он без улыбки.
Я уже направилась искать Любу и фельдшеров, когда меня остановила новая мысль. Пришлось вернуться.
Савелий успел выйти и теперь проверял подпругу у одной из лошадей.
— Кто будет сопровождать мага? Кроме меня?
— Я. Братья Крыловы, Фёдор и Гаврила, оба крестяне, стреляют плохо, но здоровые. И Тишка.
— Тишка — это который сын мельника?
— Он самый.
— Савелий Игнатьич, ему семнадцать.
— Восемнадцать через месяц, — сказал Савелий безразлично. — И он единственный из нас умеет хорошо управляться с лошадьми.
Замечательно. Конвой боевого мага, от которого зависит перемирие: два крестьянина, врач и ребенок. И Савелий. Хотя последний вряд ли сильно менял расстановку сил.
— Если нас встретят эти девятеро, что мы сделаем?
— Ничего, — сказал Савелий.
Он подтянул подпругу и проверил застежку.
— Поэтому мы пойдём не по тракту.
Я уже собиралась спросить, куда именно, но Савелий заговорил снова, не оборачиваясь:
—И ещё, сударыня. Чтобы потом не было недоразумений. Этот человек — не ваш больной. Он груз. Если придётся выбирать между тем, чтобы он доехал живым, и тем, чтобы не достался тем девятерым, я выберу второе. И вы мне мешать не будете.
— Буду.
Савелий наконец повернулся ко мне.
— Нет, — сказал он тише. — Это не обсуждается.
Я посмотрела на него. На седину у висков, на жёсткую складку у рта, на руку, лежавшую на ремне. Он не угрожал. Просто сообщал, как всё будет.
— Я врач, Савелий Игнатьич. – попыталась донести до него свою мысль, – Пока Марк жив, он мой больной.
Ветер шевельнул полог, за спиной Савелия фыркнула лошадь.
— Тогда, Анна Сергеевна, вам придётся решить, кого вы собираетесь спасать. Его или остальных.
Он снова повернулся к лошади.
***
Выезжали на следующий день, затемно.
Телега, две верховые лошади, запас провизии на четыре дня. Всё необходимое — и ничего лишнего.
Марка уложили в задок, спиной к облучку. Кандалы продели через железную скобу, вбитую в борт. Судя по потемневшему металлу и следам старой ржавчины, кого-то уже возили так до него.
Я не буду об этом думать.
Марк не сопротивлялся. За вчерашний день он вообще почти не двигался и не проронил ни слова, если не считать пары коротких «спасибо» после моих осмотров.
Контузия отступала, трещина в черепе затянулась, рёбра я собрала, очагов воспаления в лёгких больше не было. Организм у него восстанавливался с какой-то бешеной скоростью, словно спешил воспользоваться передышкой, которую ему дал наш лазарет.
Хуже обстояло дело с контуром.
Кандалы не сняли, и сила по-прежнему бурлила внутри, не находя выхода. Накануне я провела несколько часов у его постели, пытаясь успокоить магию и отвести её от сердца. Получилось, но я бы не сказала, что результат меня радовал.
Стоило мне отвлечься, как контур снова начинал вести себя беспокойно.
— Все готовы? — крикнул Тишка, забираясь на козлы.
— Минуту.
Я поправила ремень сумки с инструментами и уже собиралась подняться в телегу, когда заметила человека у ворот.
Чёрная ряса, заплечный мешок, длинный посох в руке.
Священник.
Он переминался с ноги на ногу, поглядывая то на дорогу, то в нашу сторону. Перехватив мой взгляд, выпрямился и вежливо кивнул.
Я повернулась к Савелию. Тот проверял подпругу на своей лошади и, судя по всему, уже знал, о чём я собираюсь спросить.
— Это ещё кто?
— Отец Пётр. Ему в храм, нам по пути. Епархия просила подвезти.
Савелий произнёс это так буднично, будто речь шла о мешке муки, который забыли погрузить с вечера.
— Мы вообще-то пленного сопровождаем, — возразила я. — Не вы ли мне приказ зачитывали? Это если забыть про тех, кто за нами идет. И про их боевых магов тоже.
— Помню, — отозвался Савелий, затягивая ремень.
— Тогда зачем нам ещё один человек?
Он выпрямился и посмотрел на меня. В его лице не было ни раздражения, ни насмешки — только усталость человека, которому с утра уже пришлось решать слишком много вопросов.
— Потому что храм в трёх верстах от нашего пути. Потому что отец Пётр всё равно пойдёт туда пешком, если мы его не возьмём. И потому что мы и так тащим на телеге контуженного, который едва не умер. Быстро ехать всё равно не получится.
— А если нас заметят? Чем больше людей, тем легче нас обнаружить.
— Нас заметят и без священника, если будем торчать на дороге до полудня. Еще вопросы?
Я поджала губы. Ответить на это было нечего, и меня раздражало, что Савелий прекрасно это понимал.
Он кивнул в сторону ворот.
— Он старик, Анна Сергеевна. Ни оружия, ни коня, ни сопровождающих.
— Не очень обнадёживает, — пробормотала я.
Уголок его рта дёрнулся, но улыбаться он не стал.
— А где же сострадание целителя? – насмешливо спросил он и продолжил, не дав мне ответить. – Я поговорил с ним. Он знает, что мы не можем менять маршрут и задерживаться. До храма довезём, высадим и поедем дальше. Никаких дополнительных остановок.
Я снова посмотрела на священника. Тот не пытался приблизиться или привлечь наше внимание. Просто стоял у ворот, опираясь на посох, и терпеливо ждал.
— Он знает, кого мы везём? — спросила я тише.
— Знает, что пленного. Этого достаточно.
Мне не понравилось, как легко Савелий согласился взять постороннего человека. Не понравилось, что решение уже было принято и обсуждать его со мной никто не собирался. Но я понимала и другое: если мы начнём спорить из-за каждой мелочи, до столицы не доберёмся никогда.
Я поправила сумку на плече и выдохнула.
— Ладно. Но если из-за этого придётся менять маршрут, или нас убьют, я напомню, чья это была идея.
— Обязательно, — сказал Савелий. — Я на вас рассчитываю.
Он направился к воротам и жестом подозвал священника.
Это был юмор? Савелий умеет не только сочувствовать, но и шутить?
День открытий какой-то
Отец Пётр приблизился, придерживая мешок, чтобы тот не бил по спине. Вблизи он оказался моложе, чем мне показалось сначала, — сухой, жилистый, с обветренным лицом и внимательными глазами. Посох был отполирован ладонями до блеска.
— Благодарю, что согласились подвезти, — сказал он, обращаясь к Савелию. Потом повернулся ко мне: — Не помешаю?
Я невольно посмотрела на Марка. Тот сидел в задке телеги, прислонившись затылком к борту, и наблюдал за нами. На его запястьях тускло поблёскивали кандалы.
— Это зависит от того, насколько вы умеете сидеть тихо, — ответила я.
Я злилась, и сама это понимала. Но остановиться не могла.
Отец Пётр чуть склонил голову.
— Думаю, с этим я справлюсь.
— Тогда забирайтесь. Только не приближайтесь к пленному без разрешения.
— Разумеется, дочь моя.
Я поморщилась. Дочь моя. Будто мне и без того не хватало людей, которые считали своим долгом объяснять, что мне делать.
Священник, кажется, заметил моё выражение, но ничего не сказал. Он только подтянул мешок повыше и осторожно забрался в телегу, устроившись на свободном краю, подальше от Марка.
Маг приподнял брови, безмолвно интересуясь что на меня нашло.
Да. Анна Сергеевна, а нервы у тебя расшатались. А говорила, что истерики тоже переросла.
Я поднялась следом, проверила, надёжно ли закреплена скоба, и в последний раз оглядела поклажу.
— Готовы, — крикнула я.
— Наконец-то, — отозвался Савелий.
Тишка щёлкнул поводьями. Лошади тронулись, колёса скрипнули на промёрзшей земле, и перевалочный пункт остался позади.
Глава 4
Первая остановка случилась в Малых Кутах.
Малые Куты — крохотная деревушка, дворов на восемь. Точно посчитать было невозможно: целыми оставались всего три дома, от остальных торчали из бурьяна только печные трубы.
Дорога шла прямо через деревню. У обочины стоял покосившийся придорожный крест, а за ним темнел дом с пустыми провалами разбитых окон. На одном уцелевшем окне ещё держалась занавеска. Выгоревшая, в мелкий цветочек, она шевелилась на ветру, будто за стеклом кто-то ходил.
Нам навстречу вышли две женщины в серых платках. Сначала они настороженно разглядывали телегу и конвой, но, заметив отца Петра, старшая поспешила к нам — насколько позволяли её ноги.
— Батюшка. Батюшка, родненький. У нас четверо непогребённых. Второй день лежат.
— Второй день? — Отец Пётр легко спрыгнул на дорогу, подняв пыль.
Вроде всего полдня в пути, а здесь дождём и не пахло. Пыль забилась в складки одежды, осела на сапогах, на колёсах телеги. Даже лошадиные бока припорошило серым.
— Мы их в погребе уложили, там холодно. Но не по-людски ведь… — Женщина махнула рукой за дом, в сторону заросшего двора.
— Не по-людски, — согласился он. — Показывайте.
— Полчаса, — вмешался Савелий. — Больше времени нет.
Отец Пётр не ответил. Снял мешок, достал епитрахиль — выцветшую, с прожжённым углом — и надел поверх рясы.
Тишка тем временем спрыгнул с козел размять ноги, а братья Крыловы принялись проверять колёса. Савелий отошёл к обочине, наклонился, сорвал травинку и сунул в рот. Жевал медленно, глядя на дорогу. Наверное, прикидывал, сколько потерянных минут придётся отыгрывать дальше.
Я не хотела смотреть, устала видеть погибших. Я поправила шинель на коленях и отвернулась к телеге.
Кто меня спрашивает.
Тела вынесли из погреба во двор соседнего дома и уложили на расстеленные дерюги. Четверо: старик, женщина и двое совсем маленьких. Детей завернули так плотно, что лиц не было видно.
И слава богу.
Я сцепила пальцы. На большом пальце осталась тёмная полоска засохшей крови., я потёрла её ногтем, но кровь только размазалась по коже.
Отец Пётр начал отпевать.
Голос у него был тихий. Не поставленный, густой, как у соборных дьяконов, — обыкновенный мужской голос, негромкий, чуть надтреснутый.
И всё же его было слышно повсюду. За бурьяном, у печных труб, у колодца на другом конце деревни. Словно голос не разносился по воздуху, а просто достигал каждого, кому был нужен.
Я видела, как женщина у колодца замерла с ведром в руках. Не поставила его на землю, не пошла дальше. Так и стояла слушая.
И мне вдруг стало спокойно.
Даже легко.
Словно ничего этого не было. Словно впереди лето и каникулы, а последний экзамен ещё только предстоит — но какая же это ерунда, когда солнце греет лицо, ветер играет шарфом, упрямо подхватывая его за край. В кафе привезли мои любимые булочки, значит, можно заказать чашку чая, неспешно жевать и читать, пока за окном шумит город.
Рядом звякнула цепь, и я очнулась.
Удивительно.
Я моргнула, перешла на второе зрение и быстро осмотрела священника.
Ничего.
Мягкий серый узор обычного человека. Ни следа дара, ни магического воздействия. Даже остаточного свечения, которое иногда сохранялось после работы целителя или эмпата.
Я задержала взгляд ещё на мгновение, словно могла обнаружить то, что пропустила в первый раз.
Нет. Обыкновенный человек.
Я переглянулась с Марком, сама не успев понять, зачем.
Он тоже слушал. На лице не было привычной насмешки, и даже напряжение вокруг рта будто исчезло. Не знаю, что чувствовал или вспоминал, но лицо у него было мрачное. Такое бывает, когда прощаешься с кем-то очень близким и понимаешь, что больше не увидишь.
— Вы это видите? — тихо спросила я.
Кандалы блокировали дар, но возможность видеть не ограничивали.
Марк повернул голову.
— Что именно?
— Не знаю. — Я нахмурилась, недовольная собственной формулировкой. — То, что происходит.
Он снова посмотрел на священника.
— Я вижу, что дара у него нет, — задумчиво ответил Марк
— Я тоже не вижу.
— И тем не менее.
— Да. И тем не менее.
Мы замолчали.
Отец Пётр продолжал петь, и я поймала себя на том, что даже не пытаюсь разобрать слова. Мне хватало самого голоса. Он не обещал, что всё наладится. Не говорил, что погибшие были нужны для чьей-то великой цели.
Он просто был рядом с ними в ту минуту, когда больше никто не мог помочь.
— У нас бы его уже арестовали, — произнёс Марк.
Я повернулась к нему.
— За «ничего нет, и тем не менее».
В его голосе снова появилась сухая усмешка, но улыбка не добралась до глаз.
Я не стала отвечать. Не знаю, что тут скажешь.
Отпевание закончилось не сразу. Отец Пётр дочитал молитву, перекрестил тела и снял епитрахиль. Только тогда Савелий выпрямился у обочины и посмотрел в сторону дороги.
Я уже приготовилась услышать приказ двигаться дальше.
Но братья Крыловы принялись копать могилы за домом — молча, в четыре руки, хотя никто их об этом не просил. Тишка помогал им, таская землю в сторону от ям. Работал быстро, с непривычной для его возраста сосредоточенностью. Один раз лопата задела камень, он выругался вполголоса, оглянулся на отца Петра и тут же перекрестился.
Савелий смотрел на них, продолжая жевать свою травинку.
Я чувствовала, как он злится. Я тоже злилась — на этих женщин, хотя это было неправильно, на отсутствие подкрепления, на дорогу, по которой нас могли настигнуть в любую минуту.
Я ждала его сухого приказа.
Но он промолчал.
***
Дождь нас нагнал ближе к вечеру. Сначала редкие капли застучали по брезенту, потом хлынуло так, что дорога за несколько минут превратилась в месиво. Сухая пыль осела, земля размякла и потянулась за колёсами тяжёлыми комьями. Телегу стало мотать из стороны в сторону, лошади шли медленнее, с трудом вытаскивая копыта из разбухшей колеи.
Брезент над нами натянулся и захлопал от ветра. Вода просачивалась через швы, стекала по краям, затекала за воротник. Я подтянула шинель к подбородку и подвинулась ближе к борту, стараясь не задеть Марка.
Получалось плохо. Телегу трясло, и между нами то и дело оставалось меньше ладони.
Он не жаловался. Сидел, опустив голову, мокрые волосы прилипли ко лбу. Капли стекали по скулам, собирались на подбородке и падали на ворот рубашки. Шинель, которой я его укрыла, сползла с одного плеча, но он даже не пытался поправить её.
Я потянулась, но он раздраженно помотал головой.
— Вы хоть понимаете, что промокнете? — спросила я. — у вас организм и так ослаблен.
— Удивительное наблюдение, целитель. Я бы сам не догадался.
— А я бы не догадалась что вы умеете думать головой!
— Умею сударыня. Вы хорошо поработали, до Обрина я доеду живым.
Я посмотрела на него, но он уже отвернулся.
Спорить не было сил. Я упрямо натянула край шинели ему на плечо и снова устроилась у борта.
Тишка на облучке обернулся. У него было лицо, которое война ещё не успела испортить: круглое, с пухом на щеках и длинными, почти девичьими ресницами. Правда, за последние дни он стал щуриться, как взрослый, и часто поджимал губы, прежде чем заговорить.