Тот, кого нельзя любить

Глава 3

Приказ пришёл с утренней почтой.

Я узнала о нём, когда заканчивала перевязку в очередной раз воспалившейся культи и злилась ужасно.

Зараза.

Я влила силу в этого мальчишку, но это могло только подержать уставший организм. Сколько ему? Лет двадцать навскидку, нужно будет потом уточнить у Любы.

Нога выглядела плохо, и я уже понимала, что придётся резать выше.

Савелий Игнатьич ждал у двери. В руках держал развёрнутый лист с гербовой печатью. Ох. Не люблю я такие посещения с утра по раньше – знаю по опыту, ничего хорошего там не будет.

— Что там? — спросила я, не отрываясь от раны.

— Сначала закончите.

Савелию было под пятьдесят, но выглядел он старше. Сухощавый, жилистый, с коротко стриженными волосами, уже изрядно тронутыми сединой. После ранения он немного прихрамывал, хотя старательно делал вид, что этого не замечает. Я выходила его, а потом ему пришёл приказ остаться при госпитале.

Я закончила перевязку, убрала инструменты и вымыла руки. Вытерла их о фартук и только тогда повернулась к сержанту, который все также терпеливо стоял у входа. Курить в палатке я категорически запрещала.

— Ну?

Савелий протянул мне лист.

— Вообще-то не положено. Но тут без вас никак. Читайте.

Я опустила глаза.

«Сержанту Особого отдела С. И. Кондратьеву».

Читать не хотелось.

— Читайте, — повторил Савелий, правильно поняв моё замешательство.

Я пробежала приказ глазами. Потом села на край топчана и перечитала медленнее.

«…арестованного, именуемого Марком Вестгардом, доставить в распоряжение Особого присутствия…»

— Горич говорил, он обычный боевик, — заметила я, расправляя загнувшийся край бумаги.

— Горич не всё знает.

Я вернулась к началу и перечитала еще раз.

«… младшая ветвь правящего дома, седьмой в линии наследования, куратор Второго особого управления».

Звучит весомо, но насколько я помнила законы престолонаследия, седьмой в линии это просто дальняя родня, не имеющая прав на трон. С императором его роднила только фамилия.

А вот куратор особого управления…

Это уже опасно.

В самом низу приказа стояла приписка от руки, другим почерком.

«Доставить живым и в разуме. От этого зависит переговорный процесс. Личную охрану выделить не могу, берите кого есть. Целителя — обязательно. Без сопровождения медицинского чина груз не принимаю».

Я опустила бумагу,

Груз? Они о человеке говорят груз?

— Целителя у вас нет, Савелий Игнатьич. – вместо этого осторожно заметила я

— Целитель у меня вы.

Так и знала.

— Я главный врач пункта.

— Вы единственный врач пункта, — ответил он спокойно. — Я в курсе.

Я встала и подошла к выходу. В нескольких шагах от палатки Дрозд сидел на широком пне, пристроив рядом инструменты, и чинил постромки, из кухни тянуло дымом. У коновязи стояли две телеги, которых утром не было.

Продукты что ли привезли?

— Савелий Игнатьич. У нас четверо тяжёлых. Мальчик после ампутации, его нельзя оставлять, амулеты от шока почти закончились, а заряжать некому. Люба мальчишку не вытянет, она хорошая медсестра, но дара у нее нет. У меня завтра ещё одна резекция, и, если её не сделаю я, её никто не сделает.

— Я знаю.

— Нет, вы не знаете. — Я обернулась. — Вы видите просто раненых. Я вижу, кто может выжить, а у кого почти нет шансов. Если я уеду на четыре дня…. Да я вам прямо сейчас могу назвать, кто умрет!

Савелий выслушал до конца и внимательно на меня посмотрел.

— Назовите.

— Что?

— Фамилии назовите. Хотя бы двоих.

Я открыла рот. И закрыла.

Потому что, если честно, не знала. Не могла сказать наверняка, кто из них не дотянет до моего возвращения. Были только люди, которым нужна была моя помощь, — и я не могла позволить себе решить за кого-то, что он безнадёжен.

— Вот и я о том, — сказал Савелий.

Он забрал у меня бумагу, расправил и ткнул пальцем в нижнюю строчку.

— «От этого зависит переговорный процесс». Знаете, что это значит на человеческом языке?

Я промолчала.

— Это значит, что в Обрине уже идут переговоры о перемирии и обмене военнопленными. Имперцы упёрлись. Одно из их условий — этот ваш контуженый. Хотят получить его обратно, живым и в здравии. А наше командование хочет, чтобы он доехал до Особого присутствия и рассказал всё, что знает. Если вообще способен рассказать что-то полезное.

— Они могут просто не договориться.

— Могут.

Савелий сложил приказ вдвое и убрал в карман.

– Хотите рискнуть?

Я ничего не ответила, рассматривая свои руки, чтобы не встречаться с ним взглядом. И он и я были правы со своей точки зрения.

Хотя правда не имела никакого отношения к ситуации.

— И ещё, Анна Сергеевна. За этим магом идут.

Я медленно подняла голову.

— Кто?

— Взвод. Имперская контрразведка. Девять человек, из них четверо боевые маги.

Он говорил ровно, будто зачитывал данные доклада.

— Я получил данные сегодня ночью. Они перешли гряду позавчера, идут не в сторону фронта, а сюда.

— Откуда сведения?

Савелий покачал головой.

Конечно. Контрразведка.

– Им нужен Марк Вестгард. – продолжил Савелий, – Не знаю, живым или мёртвым. Подозреваю, чтобы он не доехал в столицу и не заговорил.

— А подкрепление?

— Не будет.

Он произнёс это без паузы, будто заранее знал следующий вопрос.

— Госпиталь мы охранять будем. Но если они доберутся сюда, у нас мало шансов. Поэтому я не собираюсь держать пленного здесь дольше необходимого.

Теперь понятно, почему он пришёл ко мне сам, а не прислал записку.

— Так что вопрос, Анна Сергеевна, не в том, будет ли у вас четыре спокойных дня с вашими тяжёлыми, — сказал Савелий. — Вопрос в том, останется ли тут вообще лазарет, если этот маг здесь останется. А в дорогу без вас я его не отправлю. Он умрёт в пути.

За стеной что-то грохнуло. Кажется, уронили таз. Люба крикнула на кого-то, требуя не мешаться под ногами.

Я отодвинула край палатки и снова посмотрела на улицу. Смотреть на Савелия не хотелось.

— Вы всё уже решили.

— Да. Теперь решение за вами – я объясняю, что будет, если вы откажетесь.

Вот за это я его и уважала. Савелий не любил приказывать там, где можно было обойтись без приказа. Но и делать вид, будто у человека есть выбор, когда его нет, тоже не любил.

— Как видите, выбора особо нет, — эхом озвучил он мои мысли. — Приказ нужно выполнить. Вы такой же военный, как и я. Как и те, кто лежит в соседних палатках. Так получилось.

Я долго смотрела в пол.

Выбора действительно не было.

Перемирие. Конец войны.

— Два дня туда, — сказала я наконец, с усилием отгоняя надежду. — назад верхом, налегке. Через трое суток я здесь.

— Четверо

— Трое, Савелий Игнатьич. Когда… все закончится, вы дадите мне лошадь.

— Договорились, — кивнул он без улыбки.

Я уже направилась искать Любу и фельдшеров, когда меня остановила новая мысль. Пришлось вернуться.

Савелий успел выйти и теперь проверял подпругу у одной из лошадей.

— Кто будет сопровождать мага? Кроме меня?

— Я. Братья Крыловы, Фёдор и Гаврила, оба крестяне, стреляют плохо, но здоровые. И Тишка.

— Тишка — это который сын мельника?

— Он самый.

— Савелий Игнатьич, ему семнадцать.

— Восемнадцать через месяц, — сказал Савелий безразлично. — И он единственный из нас умеет хорошо управляться с лошадьми.

Замечательно. Конвой боевого мага, от которого зависит перемирие: два крестьянина, врач и ребенок. И Савелий. Хотя последний вряд ли сильно менял расстановку сил.

— Если нас встретят эти девятеро, что мы сделаем?

— Ничего, — сказал Савелий.

Он подтянул подпругу и проверил застежку.

— Поэтому мы пойдём не по тракту.

Я уже собиралась спросить, куда именно, но Савелий заговорил снова, не оборачиваясь:

—И ещё, сударыня. Чтобы потом не было недоразумений. Этот человек — не ваш больной. Он груз. Если придётся выбирать между тем, чтобы он доехал живым, и тем, чтобы не достался тем девятерым, я выберу второе. И вы мне мешать не будете.

— Буду.

Савелий наконец повернулся ко мне.

— Нет, — сказал он тише. — Это не обсуждается.

Я посмотрела на него. На седину у висков, на жёсткую складку у рта, на руку, лежавшую на ремне. Он не угрожал. Просто сообщал, как всё будет.

— Я врач, Савелий Игнатьич. – попыталась донести до него свою мысль, – Пока Марк жив, он мой больной.

Ветер шевельнул полог, за спиной Савелия фыркнула лошадь.

— Тогда, Анна Сергеевна, вам придётся решить, кого вы собираетесь спасать. Его или остальных.

Он снова повернулся к лошади.

***

Выезжали на следующий день, затемно.

Телега, две верховые лошади, запас провизии на четыре дня. Всё необходимое — и ничего лишнего.

Марка уложили в задок, спиной к облучку. Кандалы продели через железную скобу, вбитую в борт. Судя по потемневшему металлу и следам старой ржавчины, кого-то уже возили так до него.

Я не буду об этом думать.

Марк не сопротивлялся. За вчерашний день он вообще почти не двигался и не проронил ни слова, если не считать пары коротких «спасибо» после моих осмотров.

Контузия отступала, трещина в черепе затянулась, рёбра я собрала, очагов воспаления в лёгких больше не было. Организм у него восстанавливался с какой-то бешеной скоростью, словно спешил воспользоваться передышкой, которую ему дал наш лазарет.

Хуже обстояло дело с контуром.

Кандалы не сняли, и сила по-прежнему бурлила внутри, не находя выхода. Накануне я провела несколько часов у его постели, пытаясь успокоить магию и отвести её от сердца. Получилось, но я бы не сказала, что результат меня радовал.

Стоило мне отвлечься, как контур снова начинал вести себя беспокойно.

— Все готовы? — крикнул Тишка, забираясь на козлы.

— Минуту.

Я поправила ремень сумки с инструментами и уже собиралась подняться в телегу, когда заметила человека у ворот.

Чёрная ряса, заплечный мешок, длинный посох в руке.

Священник.

Он переминался с ноги на ногу, поглядывая то на дорогу, то в нашу сторону. Перехватив мой взгляд, выпрямился и вежливо кивнул.

Я повернулась к Савелию. Тот проверял подпругу на своей лошади и, судя по всему, уже знал, о чём я собираюсь спросить.

— Это ещё кто?

— Отец Пётр. Ему в храм, нам по пути. Епархия просила подвезти.

Савелий произнёс это так буднично, будто речь шла о мешке муки, который забыли погрузить с вечера.

— Мы вообще-то пленного сопровождаем, — возразила я. — Не вы ли мне приказ зачитывали? Это если забыть про тех, кто за нами идет. И про их боевых магов тоже.

— Помню, — отозвался Савелий, затягивая ремень.

— Тогда зачем нам ещё один человек?

Он выпрямился и посмотрел на меня. В его лице не было ни раздражения, ни насмешки — только усталость человека, которому с утра уже пришлось решать слишком много вопросов.

— Потому что храм в трёх верстах от нашего пути. Потому что отец Пётр всё равно пойдёт туда пешком, если мы его не возьмём. И потому что мы и так тащим на телеге контуженного, который едва не умер. Быстро ехать всё равно не получится.

— А если нас заметят? Чем больше людей, тем легче нас обнаружить.

— Нас заметят и без священника, если будем торчать на дороге до полудня. Еще вопросы?

Я поджала губы. Ответить на это было нечего, и меня раздражало, что Савелий прекрасно это понимал.

Он кивнул в сторону ворот.

— Он старик, Анна Сергеевна. Ни оружия, ни коня, ни сопровождающих.

— Не очень обнадёживает, — пробормотала я.

Уголок его рта дёрнулся, но улыбаться он не стал.

— А где же сострадание целителя? – насмешливо спросил он и продолжил, не дав мне ответить. – Я поговорил с ним. Он знает, что мы не можем менять маршрут и задерживаться. До храма довезём, высадим и поедем дальше. Никаких дополнительных остановок.

Я снова посмотрела на священника. Тот не пытался приблизиться или привлечь наше внимание. Просто стоял у ворот, опираясь на посох, и терпеливо ждал.

— Он знает, кого мы везём? — спросила я тише.

— Знает, что пленного. Этого достаточно.

Мне не понравилось, как легко Савелий согласился взять постороннего человека. Не понравилось, что решение уже было принято и обсуждать его со мной никто не собирался. Но я понимала и другое: если мы начнём спорить из-за каждой мелочи, до столицы не доберёмся никогда.

Я поправила сумку на плече и выдохнула.

— Ладно. Но если из-за этого придётся менять маршрут, или нас убьют, я напомню, чья это была идея.

— Обязательно, — сказал Савелий. — Я на вас рассчитываю.

Он направился к воротам и жестом подозвал священника.

Это был юмор? Савелий умеет не только сочувствовать, но и шутить?

День открытий какой-то

Отец Пётр приблизился, придерживая мешок, чтобы тот не бил по спине. Вблизи он оказался моложе, чем мне показалось сначала, — сухой, жилистый, с обветренным лицом и внимательными глазами. Посох был отполирован ладонями до блеска.

— Благодарю, что согласились подвезти, — сказал он, обращаясь к Савелию. Потом повернулся ко мне: — Не помешаю?

Я невольно посмотрела на Марка. Тот сидел в задке телеги, прислонившись затылком к борту, и наблюдал за нами. На его запястьях тускло поблёскивали кандалы.

— Это зависит от того, насколько вы умеете сидеть тихо, — ответила я.

Я злилась, и сама это понимала. Но остановиться не могла.

Отец Пётр чуть склонил голову.

— Думаю, с этим я справлюсь.

— Тогда забирайтесь. Только не приближайтесь к пленному без разрешения.

— Разумеется, дочь моя.

Я поморщилась. Дочь моя. Будто мне и без того не хватало людей, которые считали своим долгом объяснять, что мне делать.

Священник, кажется, заметил моё выражение, но ничего не сказал. Он только подтянул мешок повыше и осторожно забрался в телегу, устроившись на свободном краю, подальше от Марка.

Маг приподнял брови, безмолвно интересуясь что на меня нашло.

Да. Анна Сергеевна, а нервы у тебя расшатались. А говорила, что истерики тоже переросла.

Я поднялась следом, проверила, надёжно ли закреплена скоба, и в последний раз оглядела поклажу.

— Готовы, — крикнула я.

— Наконец-то, — отозвался Савелий.

Тишка щёлкнул поводьями. Лошади тронулись, колёса скрипнули на промёрзшей земле, и перевалочный пункт остался позади.

Глава 4

Первая остановка случилась в Малых Кутах.

Малые Куты — крохотная деревушка, дворов на восемь. Точно посчитать было невозможно: целыми оставались всего три дома, от остальных торчали из бурьяна только печные трубы.

Дорога шла прямо через деревню. У обочины стоял покосившийся придорожный крест, а за ним темнел дом с пустыми провалами разбитых окон.

Нам навстречу вышли две женщины в серых платках. Сначала они настороженно разглядывали телегу и конвой, но, заметив отца Петра, старшая поспешила к нам — насколько позволяли её ноги.

— Батюшка. Батюшка, родненький. У нас четверо непогребённых. Второй день лежат.

— Второй день? — Отец Пётр легко спрыгнул на дорогу, подняв пыль.

Вроде всего полдня в пути, а здесь дождём и не пахло.

— Мы их в погребе уложили, там холодно. Но не по-людски ведь… — Женщина махнула рукой за дом, в сторону заросшего двора.

— Не по-людски, — согласился он. — Показывайте.

— Полчаса, — вмешался Савелий. — Больше времени нет.

Отец Пётр не ответил. Снял мешок, достал епитрахиль — выцветшую, с прожжённым углом — и надел поверх рясы.

Тишка тем временем спрыгнул с козел размять ноги, а братья Крыловы принялись проверять колёса. Савелий отошёл к обочине, наклонился, сорвал травинку и сунул в рот.

Я не хотела смотреть, устала видеть погибших.

Кто меня спрашивает.

Тела вынесли из погреба во двор соседнего дома и уложили на расстеленные дерюги. Четверо: старик, женщина и двое совсем маленьких. Детей завернули так плотно, что лиц не было видно.

И слава богу.

Отец Пётр начал отпевать.

Голос у него был тихий. Не поставленный, густой, как у соборных дьяконов, — обыкновенный мужской голос, негромкий, чуть надтреснутый.

И всё же его было слышно повсюду. За бурьяном, у печных труб, у колодца на другом конце деревни. Словно голос не разносился по воздуху, а просто достигал каждого, кому был нужен.

Я заметила, как женщина у колодца замерла с ведром в руках. Не поставила его на землю, не пошла дальше. Так и стояла, слушая.

И мне вдруг стало спокойно.

Даже легко.

Словно ничего этого не было. Словно впереди лето и каникулы, а последний экзамен ещё только предстоит — но какая же это ерунда, когда солнце греет лицо, ветер играет шарфом, упрямо подхватывая его за край. В кафе привезли мои любимые булочки, значит, можно заказать чашку чая, неспешно жевать и читать.

Рядом звякнула цепь, и я очнулась.

Удивительно.

Я моргнула, перешла на второе зрение и быстро осмотрела священника.

Ничего.

Мягкий серый узор обычного человека. Ни следа дара, ни магического воздействия.

Я переглянулась с Марком, сама не успев понять, зачем.

Он тоже слушал. Не знаю, что чувствовал или вспоминал, но лицо у него было мрачное. Такое бывает, когда прощаешься с кем-то очень близким и понимаешь, что больше не увидишь.

— Вы это видите? — тихо спросила я.

— Я вижу, что дара у него нет, — хмуро ответил Марк.

— Я тоже не вижу.

— И тем не менее.

— Да. И тем не менее.

Он помолчал, глядя в спину священнику.

— У нас бы его уже арестовали.

— За что?

— За «ничего нет, и тем не менее».

Я не стала отвечать, не знаю что тут скажешь.

Отпевание закончилось не сразу. Отец Пётр дочитал молитву, перекрестил тела и снял епитрахиль. Только тогда Савелий выпрямился у обочины и посмотрел в сторону дороги.

Братья Крыловы принялись копать могилы за домом, молча, в четыре руки, хотя никто их об этом не просил. Тишка помогал им, таская землю в сторону от ям.

Я чувствовала, как злится Савелий, и всё ждала его сухого приказа двигаться дальше.

Но он промолчал.

***

Дождь нас нагнал ближе к вечеру. Сначала редкие капли застучали по брезенту, потом хлынуло так, что дорога за несколько минут превратилась в месиво. Сухая пыль осела, земля размякла и потянулась за колёсами тяжёлыми комьями. Телегу стало мотать из стороны в сторону, лошади шли медленнее, с трудом вытаскивая копыта из разбухшей колеи.

Тишка на облучке обернулся. У него было лицо, которое война ещё не успела испортить: круглое, с пухом на щеках и длинными, почти девичьими ресницами. Он вытер нос рукавом и неожиданно спросил:

— Отец Пётр, — сказал он, — а если человек… ну… убил. На войне. Это ведь не считается?

Марк повернул голову и тоже уставился на священника. От дождя я укрыла его шинелью, но волосы его были мокрые и на капли, стекающие по его лицу, он не обращал внимания

— Считается, — сказал священник.

Тишка сник и отвернулся к лошадям.

Конечно. Любое убийство — грех. Даже если защищаешься. Даже если иначе нельзя, да, отец Петр?

— Считается, Тихон. Но не так, как ты думаешь. — Священник потёр глаза тыльной стороной ладони. — Ты лучше спроси по-другому: простится ли.

— И как? — влез в беседу Марк.

В его голосе прозвучал сухой смешок. Тишка сделал вид, что не услышал.

Отец Пётр посмотрел на него, потом на Марка.

— А вот это уже долгий разговор.

— Не слышит Он нас, — пробормотала я. — или это мы оглохли.

Колесо с хлюпаньем провалилось в колею, телегу тряхнуло так, что я ухватилась за борт.

Не хочу слушать.

Подтянув сухую попону, я завернулась и закрыла глаза

***

Колею мы поймали на восемнадцатой версте.

За Кутами дорога спустилась в низину, вдоль старой гати, разбитой тягачами ещё в первый год войны. С тех пор её так и не починили.

Глина размокла до состояния теста и липла к колёсам тяжёлыми комьями. Телегу мотало из стороны в сторону. Тишка ругался уже почти по-взрослому, а Савелий ехал впереди, прощупывая дорогу длинной палкой.

И всё равно провалились.

Правое заднее колесо разом ушло в яму, почти до ступицы. Телегу резко повело вбок, борт накренился. Всё случилось так быстро, что я не успела даже выставить руки.

Я стояла на коленях у борта, перевязывая Марку запястье. Кандалы стёрли кожу до мяса, и повязка никак не хотела ложиться ровно.

Меня швырнуло назад, к открытому борту. На миг я повисла над грязной колеёй, не успев ни ухватиться за что-нибудь, ни оттолкнуться.

Я успела подумать — отчётливо и спокойно, как иногда думаешь в те доли секунды, когда уже ничего не можешь изменить, — что сейчас подо мной окажется колесо.

И тут он меня поймал.

Как — я до сих пор не понимаю.

Руки у Марка были скованы, цепь продета через скобу. Поднять их он мог от силы на локоть. Кажется, он сделал единственное, что успел: рванулся всем телом вперёд, насколько позволяла цепь, и подставил предплечья, сцепленные между собой.

Они легли мне поперёк спины. Марк прижал меня к себе, к рёбрам, которые я срастила ему неделю назад, и тут же сбил дыхание — короткий, хриплый звук вырвался у него сквозь зубы.

Я ткнулась лбом ему в ключицу.

И всё остановилось.

Телега стояла криво. Тишка орал на лошадь, Савелий — на Тишку. Где-то хлюпала глина.

А у меня под щекой было чужое тепло. Ткань рубахи пахла дождём, мокрой шерстью и немного — тем травяным сбором, которым я его отпаивала. Под ней быстро и неровно билось сердце.