Книга Тот, кого нельзя любить - читать онлайн бесплатно, автор Елена Громовская. Cтраница 4
Тот, кого нельзя любить
Тот, кого нельзя любить
Оценить:

Рейтинг: 5

Тот, кого нельзя любить

Весь этот изувеченный край, долина с разрушенными деревнями и непогребёнными мертвецами, словно чуял приближение целителя. И стоило тому появиться, как люди выходили из домов, бросали работу, преодолевали боль и расстояния. Приходили со своими ранами, с больными детьми, с надеждой, которой, судя по всему, давно не на что было опираться.

— Полчаса, — распорядился Савелий, оглядев толпу и сосредоточенное лицо целительницы.

Он даже не спрыгнул с коня, только натянул поводья. Лошадь переступила передними ногами, и сержант оглядел двор, словно уже прикидывал, сколько времени займёт погрузка.

— Час, — ответила Анна, не оборачиваясь. — Снимите с телеги мой саквояж.

— Анна Сергеевна, у нас приказ...

— Я читала приказ.

Она подняла голову и посмотрела на него. Савелий открыл рот, однако, встретившись с её взглядом, только сжал губы.

Рывком вытащил сумку из телеги и сунул в руки одному из братьев, Фёдору, кажется.

— Час, — зло согласился он. — Потом уходим. Без разговоров.

— Хорошо.

Анна сняла шинель, оставшись в сером платье, которое когда-то было голубым, и фартуке, который, вероятно, тоже когда-то был белым. Закатала рукава, поправила съехавшую косынку и направилась к колодцу.

Отец Пётр, до того державшийся у калитки, проводил её взглядом. Потом подошёл к Савелию.

— Я схожу к людям. Благословлю их, поговорю. Часом управлюсь.

— Отче, у нас здесь не приход, а военный конвой.

— Я заметил, сын мой.

Савелий шумно выдохнул и потёр ладонью подбородок.

— У вас час, отче. Не нужно нас задерживать.

— Не стану.

Священник направился к собравшимся. Его появление вызвало некоторое замешательство: несколько человек перекрестились, кто-то отступил, освобождая дорогу. Отец Пётр остановился возле старика с перевязанной головой, спросил, как его зовут, и склонился, выслушивая ответ. Потом снял шапку перед женщиной в чёрном платке, державшей за руку мальчика.

Я отвернулся. Мне не было интересно, что именно священник собирался им сказать или сделать.

Насмотрелся.

Анна тем временем коротко кивнула Гавриле, помогавшему ей вымыть руки, и уселась на перевёрнутый ящик посреди двора. Братья устроились рядом, один подал ей чистую тряпицу, другой принялся развязывать саквояж.

— По очереди. Кого ранило или у кого сильная боль — подходите. Если жар или лёгкое недомогание, подождёте. Я посмотрю позже и объясню, что делать.

Никто не спорил. Мужик с перебинтованной кистью пропустил вперёд женщину с младенцем, старуха опустилась на край бревна, а мальчишка лет десяти, державший за руку младшую сестру, принялся старательно вытирать нос рукавом.

За час Анна, разумеется, не управилась.

Сержант подходил дважды. В первый раз остановился рядом с ящиком, во второй уже начал что-то говорить, но наткнулся на угрюмые взгляды собравшихся и отступил. Савелий умел командовать солдатами, однако спорить с людьми, пережившими оккупацию, оказалось сложнее.

Тишка, похоже, задремал возле лошадей. Он сидел на оглобле, уронив голову на грудь, и вздрагивал всякий раз, когда одна из лошадей шевелилась.

Фёдор и Гаврила стояли рядом с Анной, подавали воду, бинты и инструменты. Судя по их лицам, они почти боготворили её.

Как и люди, что её окружали.

Я видел до этого военных целителей. У нас в корпусе был свой, Кёниг. Толстый, всегда аккуратный и неизменно в белом халате. При нём состояли два ассистента, а в его распоряжении имелись переносные амулеты стазиса и всё необходимое оборудование. Он работал в палатке с жаровней и на хирургическом столе.

Отличный специалист, он действительно мог вытащить почти любого с того света.

Кёниг никогда не прикасался к больному руками без перчаток и практически никогда не лечил простых солдат. Для этого существовали младшие целители. В особо тяжёлых случаях — полковые лазареты.

Анна работала голыми руками, на ящике, во дворе. Под хмурым небом, среди людей, от которых пахло сыростью, потом и застарелой болью.

Она не выглядела человеком, способным спасти кого угодно. Скорее наоборот. Под глазами залегли тени, губы потрескались, а когда она потянулась за очередной склянкой, пальцы на мгновение замерли над раскрытым саквояжем, словно она забыла, зачем протянула руку. Потом моргнула, взяла нужное лекарство и продолжила работу.

Со старухой оказалось сложнее.

Анна долго держала ладони у неё на пояснице, потом отстранилась и устало потёрла переносицу.

— Бабушка, это не лечится. Это возраст. Я вам боль сниму, на неделю полегче будет.

Старуха тяжело вздохнула.

— Совсем ничего нельзя, доченька?

Анна покачала головой.

Старуха кивнула, вытерла глаза концом платка и медленно поднялась. На первом шаге её повело в сторону. Фёдор успел подхватить её под локоть, придержал, пока та не обрела равновесие, и отпустил.

Уже за спиной целительницы старуха торопливо перекрестила её, стараясь, кажется, сделать это незаметно.

Девочку она взяла на колени.

Даже не переходя на второе зрение, я знал, что с ней случилось.

У нас это называют отдачей. Когда работает боевой контур большой мощности, поток силы полностью выжигает человека, оказавшегося в зоне его воздействия.Смотришь — вроде обычный человек, а присмотришься: внутри нет ничего. Пустота.

Я сам ставил такие контуры. И полевые щиты для своих ребят. Вернее щиты ставили мои солдаты, а я их укреплял.

Анна прижала девочку к себе и закрыла глаза.

Прошла минута. Потом другая.

Мать стояла рядом, сцепив руки на груди. Она не плакала, не задавала вопросов, только смотрела на лицо дочери и время от времени облизывала пересохшие губы.

Ветер шевелил выбившиеся из-под косынки волосы Анны. На рукаве темнело пятно старой крови. Она сидела неподвижно, склонив голову к ребёнку, и со стороны можно было подумать, что девочка просто уснула у неё на руках.

Я знал, что это не так.

Прошла минута. Потом другая.

Я не понимал, что именно Анна пыталась сделать. Вернуть то, чего больше не было? Заставить пустоту откликнуться? Или просто дать матери ещё немного времени, прежде чем та услышит приговор?

Пальцы Анны чуть сильнее сжали детское плечо. Она едва заметно наклонила голову, прислушиваясь к тому, чего я отсюда не мог ни увидеть, ни почувствовать.

Я невольно подался вперёд.

Глупо. Я не мог ей помочь. Да и не знал, чем именно можно было помочь в таком случае.

Отец Пётр остановился неподалёку и тоже смотрел на девочку в руках целительницы.

Двадцать минут.

Анна всё ещё не двигалась.

Савелий снова взглянул на карманные часы, но на этот раз промолчал. Он стоял, прислонившись к телеге, совсем рядом. Протяни руку и пистолет окажется у меня.

Мечтай больше Марк. С кандалами - пистолет-то зачем? Застрелиться?

Наконец Анна открыла глаза.

Я не увидел на её лице ни облегчения, ни радости - только холодную сосредоточенность.

Она осторожно передала девочку матери.

— Будет жить, — устало сказала Анна. — Говорить, наверное, не будет. И к знахаркам не водите. Хуже сделают.

Мать несколько секунд смотрела на неё, будто не поняла.

Потом прижала дочь к себе и коснулась губами её лба. Девочка не отреагировала.

— А потом… — Женщина запнулась.

Анна покачала головой.

— Я не знаю, что будет дальше. Но сейчас она будет жить.

Мать зажмурилась, прижимая девочку крепче. Её плечи дрогнули, но плакать она не стала.

Потом торопливо полезла за пазуху и достала узелок, в котором оказались яйца, завёрнутые в платок.

— Возьмите, доченька. Возьмите, ради бога. Больше у меня ничего нет.

Анна посмотрела на узелок, потом на женщину.

— Два возьму.

Она выбрала два яйца, остальные завернула обратно и вложила платок матери в руки.

— Оставьте себе. Ребёнку пригодятся.

Анна сказала это негромко, но так, что женщина послушалась. Ещё мгновение постояла перед ней, прижимая узелок к груди, потом отошла, прижимая к плечу свою неподвижную девочку.

Анна убрала яйца в саквояж и потянулась за чистой тряпицей.

Будто ничего особенного не произошло.

***

Эта сумасшедшая целительница встала с ящика только часа через два.

Я увидел, как её качнуло. Свет магических узоров под кожей стал тусклым, словно их присыпали пеплом.

Анна успела ухватиться за руку Фёдора, прежде чем потеряла равновесие. Замерла на мгновение, пережидая головокружение, потом подняла на него лицо и коротко улыбнулась.

— Спасибо. Всё хорошо.

Фёдор не сразу отпустил её руку.

— Может, присядете ещё?

— Потом.

Анна мягко высвободилась и направилась к колодцу мыть руки.

Я повернул голову и посмотрел на Савелия.

Сержант хмурился, глядя ей вслед. В его лице не было ни удивления, ни восхищения. Только злость человека, который уже видел подобное и знал, чем оно заканчивается.

Ты же видишь, что она работает на износ. Она сожжёт себя, глупая девочка.

Запрети ей.

Савелий посмотрел на меня и покачал головой.

Идиоты.

Злость вспыхнула неожиданно, обожгла грудь изнутри. Я дёрнулся и тут же заставил себя выдохнуть.

Нет. Это я идиот.

Я же знал, что злость подстёгивает силу.

Металл на запястьях потеплел, и по внутренней стороне предплечий пробежала острая жалящая боль. Я стиснул зубы. Антимагические кандалы подавляли контур, и когда моя сила пыталась вырваться, ей приходилось искать выход внутри моего собственного тела.

Я заставил себя дышать на четыре счёта.

Вдох. Задержка. Выдох.

Не подавлять — направлять. Не сопротивляться всплеску, а удерживать его в границах, пока он не иссякнет. Этому меня учили с детства.

Самодисциплина и жёсткий контроль единственная возможность совладать с даром, который, как верили в моей семье, был дарован свыше. Стоит дать ему волю, позволить гневу подняться выше положенного, и огонь сам найдёт выход.

Металл на запястьях медленно остыл. Боль отступила, оставив после себя тупую пульсацию в затылке.

Анна подошла, вытирая руки о фартук.

— Вы побледнели.

Тёмные глаза, обрамлённые мягкими ресницами, внимательно изучали моё лицо.

Жжение в груди не стихало, но я постарался задвинуть боль на задворки. С Анны станется опять начать делиться жизненной силой.

— Я всегда такой.

— Нет, вы опять врёте.

Она отвела взгляд, и я неожиданно почувствовал, будто меня отпустили. Не поверили, не согласились — просто решили пока не настаивать.

Лучше бы и дальше спрашивала.

Поймав эту мысль я неожиданно разозлился. И куда тебя несет, а, Марк? Посмотри на кандалы и вспомни где ты окажешься в ближайшее время. И успокойся, пока твой дар не выжег тебя изнутри.

Анна обернулась к Савелию, который уже торопил людей. Крыловых и Тишки видно не было, а отец Пётр прощался с жителями. Мать девочки всё ещё стояла рядом с ним, прижимая дочь к себе и тихо о чём-то спрашивая. Священник слушал, чуть склонив голову, а потом перекрестил обеих.

— Поехали! — распорядился Савелий. — Мы и так два часа потеряли.

Я отодвинулся, освобождая Анне место на краю телеги. Она забралась внутрь, устроила саквояж у ног и придержала рукой борт, когда лошади тронулись.

Некоторое время мы ехали молча.

Колёса грохотали на выбоинах, телегу покачивало. За спиной постепенно стихали голоса оставшихся в деревне людей. Анна смотрела на дорогу, придерживая саквояж ногой, чтобы тот не скользил по доскам.

Я несколько раз собирался заговорить, но каждый раз передумывал.

— Рассказывайте, — со вздохом велела Анна.

Я повернул к ней голову.

— Что именно?

— Вы так смотрите, будто собираетесь сказать что-то важное, а потом передумываете. Уже третий раз.

Я не заметил, что она следила за мной.

— Вы всегда так внимательно наблюдаете за пациентами?

— Только за теми, которые мне интересны и при этом пытаются убедить меня, что с ними всё в порядке.

— Тогда вам следовало выбрать другую профессию.

— Поздно. Я уже выбрала.

Она сказала это совершенно серьёзно и снова посмотрела на дорогу.

Глава 7

Я не собирался рассказывать ей. Честно.

Три года я ни с кем об этом не говорил. Ни с братом, ни с духовником, ни с теми двумя людьми, которым, возможно, мог бы довериться.

— Девочка, — произнёс я.

Анна не повернулась, но пальцы, лежавшие на краю саквояжа, замерли.

Я сглотнул вязкую слюну и пояснил:

– Это отдача от боевого контура

Она не повернулась и даже не удивилась. Только кивнула.

— Знаю. Нам им иногда привозят… таких. Но я не всегда могу их вернуть.

Я посмотрел на её руки. Красная, потрескавшаяся кожа. На костяшках запеклась кровь — чужая или своя, с ней уже не разберёшь.

— Радиус сто двадцать шагов, — продолжил я, чувствуя, что теперь должен договорить. — Есть жёсткое правило: перед установкой щита убедиться, что гражданских нет в радиусе поражения, или вывести их за его пределы. Этому учат на втором курсе военной академии.

Анна повернулась ко мне.

— А на деле?

— На деле никто никого не выводит, — резко ответил я.

Лошадь впереди дёрнула головой, телега подпрыгнула на камне. Анна ухватилась за борт, а я машинально протянул руку, чтобы придержать её за локоть. Кандалы тихо звякнули. Но она уже восстановила равновесие и не заметила моего движения.

Я убрал руку.

— В бою счёт идёт на секунды, — продолжил я уже спокойнее. — Иногда не успеваешь выставить даже полевой щит. А если ждёшь, пока выведут всех гражданских, противник может ударить первым.

— Значит, иногда выбора нет?

Я посмотрел на неё.

— Иногда.

Анна не стала спорить. Перевела взгляд на мои пальцы, которыми я вцепился в край телеги, и снова посмотрела на дорогу.

Я спрятал руки под шинель. Незачем расстраивать её ещё больше.

Черты её лица заострились от усталости. Губы обветрились, под глазами залегли тени. Я вспомнил, как ее шатало в Залужье и почувствовал новый приступ злости. На себя.

Она отдала последние силы чужим людям, а теперь сидела рядом и выслушивала меня.

— Мне было двадцать два, когда началась война, — сказал я.

Анна чуть повернула голову, давая понять, что слушает.

Я подбирал слова. На чужом языке почему-то легче говорить правду. Он вроде бы позволяет отстраниться от сказанного, будто речь идёт не совсем о тебе.

— Я рвался на фронт. Вы, наверное, не поверите, но я писал прошения. Пять или шесть. Не помню уже точно. Меня не пускали. С такой фамилией никто не хочет брать на себя ответственность.

— Императорский род не воюет?

— Дело не в этом.

Я привалился к борту, стараясь устроиться так, чтобы боль в груди стала потише. После каждого ухаба она возвращалась, острая и настойчивая.

— Во-первых, мы слишком дорого стоим в качестве заложников. Император не разбрасывается кровью. Во-вторых, кроме огненного, в нашем роду есть ещё один дар. Большинство Вестгардов — прекрасные аналитики или учёные. С точки зрения интересов государства это куда важнее, чем ещё один боевой маг.

— Боевых магов много, — задумчиво произнесла Анна.

— Не совсем так. Но в целом верно.

Она помолчала, наблюдая за веткой, которая нависла над дорогой. Та задела полог, осыпав его сухими листьями.

— И вы всё-таки пробились.

— Пробился.

Я усмехнулся, и щека отозвалась болью, где-то успел оцарапаться.

— Очень хотел доказать, чего стою. Когда ты есть в списке линии наследования, тебе всю жизнь кажется, что без фамилии ты никто. Что всё, чего добился, досталось тебе только потому, что родился в нужной семье.

— И вы решили проверить это на фронте?

— Именно.

Колёса медленно переваливали через глубокую колею. Телегу трясло, и приходилось держаться за борт, чтобы не удариться о него снова.

— И как? Проверили?

— Проверил.

Я вдохнул холодный воздух и закашлялся. Боль под рёбрами заставила на несколько секунд замолчать.

Анна чуть подалась ко мне, но я мотнул головой, прежде чем она успела спросить.

— На фронте происхождение быстро теряет значение. Если ты ошибся, люди умирают. Если не справился, позиция падает. Если не можешь выполнить приказ, тебя заменяют тем, кто может. Никто не спрашивает, кто твой отец.

Я замолчал. Впереди Тишка что-то сказал лошадям, Савелий коротко ответил ему. Обычные дорожные звуки. За них можно было бы уцепиться, перевести разговор на что-нибудь другое.

Но я уже не мог остановиться.

— Я хороший боевой маг, Анна Сергеевна. Говорю это не хвастаясь. Два года я был уверен, что делаю тяжёлую, но важную работу. Грязную, опасную, необходимую. Позиции, батареи, мосты. Мы обеспечивали наступление, ломали оборону противника. Я знал, зачем мы это делаем, и не сомневался, что нахожусь на своём месте.

— А потом?

Я потёр пальцем костяшку указательного. Кожа там была содрана, и прикосновение отозвалось тупой болью.

— А потом в сорок втором, под Двуречьем, применили огневую связку по площадям.

Анна молча смотрела на дорогу.

— Тринадцать боевых магов в сцепке. Купол километра на полтора. Был риск прорыва линии фронта, а мы готовили наступление. В двух вестах от места удара находился посад. Две тысячи человек. Их не успели вывести.

Я провёл языком по пересохшим губам.

— Наступление прошло по плану. А те, кто отвечал за эвакуацию, облажались. Их потом расстреляли, конечно.

Я замолчал, тоже глядя на дорогу, уходившую под колёса.

— Только людей-то это не вернуло.

Последнее прозвучало слишком громко, почти напоказ. Я поморщился и с силой потёр лицо.

— Хотя дело ведь не в них.

Анна едва заметно кивнула.

— Я не участвовал, — быстро добавил я. — Меня не было в сцепке. Я находился на другом фланге. Узнал только через сутки.

Я повернул голову и посмотрел на неё, словно она могла подтвердить, что это действительно имеет значение.

— Я очень цепляюсь за это «не участвовал», Анна Сергеевна. Знаете, будто, если меня там не было, я вроде как и ни при чём.

— Знаю.

Она ответила так быстро, что это не могло быть попыткой меня утешить.

Я не рискнул спрашивать, что именно она имела в виду.

Некоторое время мы ехали молча. Анна придерживала саквояж на каждом ухабе, чтобы тот не соскользнул с колен. Её плечо иногда касалось моего, но она всякий раз едва заметно отстранялась.

— Два года я говорил себе, что разница в масштабе — это разница по существу, — продолжил я. — По батарее бить можно: они же наши враги. А по посаду нельзя. Там просто ошибка. Здесь военная необходимость. Разные вещи, и я стою по правильную сторону черты.

Я с силой потёр лицо.

— Удобная позиция, верно?

Анна опустила взгляд на свои руки. Медленно сжала пальцы, потом разжала. Казалось, она собиралась что-то сказать, но передумала.

— А это не так? — спросила она наконец.

Я покачал головой.

— Нет, сударыня. Это люди. Никто не заслуживает такой смерти.

Она ничего не ответила.

— Что произошло? — спросила она после паузы. — Почему вы изменили мнение?

Я отвернулся.

— Я поехал туда. Не надо было, но я поехал. Не знаю зачем.

Врал, конечно. Прекрасно знал.

На лекциях в академии нам объясняли, что после воздействия огневой связки такой мощности не остаётся тел. Вообще ничего. Я запомнил это как техническую подробность, как одну из характеристик оружия, которую полагалось знать каждому боевому магу.

Почему-то никто не говорил, что остаются контуры.

На стенах. На камнях.

И запах.

Я прикрыл глаза, но это не помогло. Иногда память возвращала его так отчётливо, что казалось, будто я снова стою там, среди выжженной земли, и пытаюсь дышать ртом, закрываю лицо платком, но это не помогает.

Было еще кое-что, но говорить об этом с Анной нельзя.

Телега катилась по дороге. Где-то впереди Тишка окликнул лошадей, Савелий ответил ему коротким приказом. Ветер тянул из-под полога, пробираясь под воротник, но я почти не чувствовал холода.

— Я тоже огневик, — сказал я наконец. — Я делаю то же самое. Только мои цели другие и меньше по масштабу.

Я смотрел на дорогу, стараясь не замечать, как сильно болит грудь. Анна сидела рядом, чуть наклонившись вперёд, и придерживала саквояж на каждом ухабе. Её плечо иногда касалось моего, когда телегу качало, но она всякий раз едва заметно отстранялась.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила она наконец.

Хороший вопрос.

Потому что в моей голове есть то, из-за чего, как я подозреваю, не будет никакого обмена. Потому что через три дня для меня все закончится, и мне больше некому рассказать о том, что я чувствую.

Потому что ты час просидела посреди двора, помогая людям, а потом отдала чужой девочке часть себя, хотя едва держались на ногах.

Потому что я, кажется, впервые за одиннадцать лет говорю с человеком, который меня не боится и не обязан мне служить.

Потому что, во имя богов, я могу получить хоть немного сочувствия?! Почувствовать что не один?

Я посмотрел на Анну.

Нет.

Целительница не торопила меня. Не пыталась заполнить паузу, не предлагала утешения. Только ждала, слегка прищурившись от встречного ветра.

— Потому что вы спросили, — ответил я.

Она вздохнула и ободряюще улыбнулась.

Лучше бы не улыбалась.

Глава 8

Марк

Ночевали мы в риге, в двадцати верстах от Залужья.

Когда-то здесь было довольно крупное село, но война добралась и сюда. От домов остались почерневшие срубы, несколько уцелевших стен да сараи, в которых ещё можно было укрыться от ветра.

Рига оказалась одним из таких мест.

Костёр развели прямо на земляном полу, обложив его камнями. Дым тянулся к пролому в крыше, цеплялся за обгоревшие стропила и уходил наружу, если ветер не менял направления. Когда менял, приходилось отворачиваться и ждать, пока перестанут слезиться глаза.

Братья возились с осью телеги. Сержант не хотел останавливаться даже на ночь: мы уже миновали развилку и ушли с основного тракта, и он явно рассчитывал выиграть время.

На разбитой дороге старая ось не выдержала нагрузки.

Один из братьев держал колесо, второй пытался закрепить расшатавшуюся втулку. Всякий раз, когда что-то не получалось, он принимался ругаться, а первый только крепче сжимал зубы.

Сержант сидел у входа, прислонившись спиной к стене. Отсюда он видел дорогу и большую часть двора. Поначалу то и дело оборачивался к братьям, и челюсти у него ходили так, словно он пережёвывал каждое ругательство вместе с ними.

Потом вдруг успокоился.

Перестал следить за ремонтом и уставился в темноту. Будто решил, что тратить силы на то, чего не можешь изменить, — роскошь.

Военных учат контролировать себя и принимать неизбежное.

По крайней мере, нас учили именно этому.

Отец Пётр, несмотря на окрик Савелия, ушёл в деревню — посмотреть храм на холме.

В сумерках самого здания почти не было видно. Только темнел силуэт колокольни, накренившейся набок. Священник выслушал сержанта, кивнул и пошёл своей дорогой, придерживая подрясник, чтобы не запутаться в развороченной земле.

Савелий проводил его взглядом и что-то негромко пробормотал себе под нос.

Отец Пётр вернулся, когда братья уже закончили возиться с ужином.