Тот, кого нельзя любить

Глава 5

Подводу вытянули за час, но к тому времени уже стемнело, и Савелий решил ночевать у храма на холме. Крюк был небольшой, а крыша над головой лишней не бывает.

К тому же холм просматривался со всех сторон: голый, без единого дерева, он напоминал лысину. То ли лес вырубили ещё в те времена, когда храм действовал, то ли почва здесь была неподходящая.

В сумерках храм возвышался тёмной громадой, и с первого взгляда даже не разобрать было, что он наполовину разрушен. Алтарная часть выгорела, зато притвор уцелел.

Отец Пётр поднялся туда первым. Долго стоял в дверях, глядя в темноту.

Молился? Или просто размышлял?

Когда я посмотрела в ту сторону снова, его уже не было.

Костёр развели во дворе, под навесом, прикрытым с трёх сторон. Братья Крыловы устраивали котелок, Тишка кормил лошадей и вполголоса напевал что-то про девку и перевоз. Савелий чистил пистолет, время от времени поглядывая на Марка.

Пленного перенесли из телеги поближе к огню. Он сидел у стены, прислонившись затылком к мокрому камню, закрыв глаза.

Я подошла с кружкой отвара в руке. Вода уже закипела, и я решила, что горячий чай с травами нашей замёрзшей компании сейчас придётся как нельзя кстати. Пока мы будем греться, братья что-нибудь приготовят. Сама я готовить не умела категорически. В лазарете об этом знали, поэтому с вопросами об ужине ко мне не приставали.

— Пейте.

Я сунула кружку ему в ледяные пальцы.

Марк открыл глаза и посмотрел сначала на кружку, потом на меня.

— Спасибо.

— Как рёбра?

— Нормально.

— Врёте.

— Да, — согласился он. — но это и правда не важно.

Какой у нас занимательный разговор получается.

Я присела на корточки и протянула руку. Марк осторожно её перехватил, словно боялся повредить.

Это что за новости?

Раздражение, дремавшее где-то на задворках, поднялось, заставляя меня стиснуть зубы. Меня вынудили отправиться с конвоем, чтобы этот маг благополучно добрался до места назначения, а теперь он ещё и работать мне не даёт.

Я целитель, в конце концов!

– Пейте ваш отвар и не мешайте мне делать свою работу

Я дернула руку, в глубине души опасаясь, что он не отпустит. Глупо я буду смотреться. Но он разжал пальцы, и я положила ладонь ему на бок поверх рубахи.

Трещина. Все-таки есть. Не перелом — по счастью, но именно там, где я уже сращивала кость. Придется повторить.

Я направила в поврежденное место то немногое, что восстановилось в течения дня.

Марк задержал дыхание. Пальцы, сжимавшие кружку, побелели, но он не пошевелился.

— Не надо, — сказал он тихо.

— Я целитель. И сама решаю, что надо, а что нет.

Я по-прежнему сердилась. На него, на трещину, на собственный дар, который с каждым днём становился всё слабее. На то, что даже сейчас, когда сил едва хватало на себя, я не могла оставить человека с незалеченным повреждением.

— Вы светитесь.

Я открыла глаза.

— Что?

— Когда вы работаете. — Он смотрел на мою руку на своей груди и мне моментально захотелось ее убрать. Но я сдержалась, направляя последние капли силы чтобы поддержать и опять увести его огненный контур от сердца.

— Я вижу контуры, как и вы. Нас тоже учат.

Он помедлил. Большой палец чуть сдвинулся по ручке кружки, словно ему требовалось за что-то зацепиться, прежде чем продолжить.

— У вас он…

Марк замолчал, подбирая слово. И на этот раз, кажется, дело было не в языке.

— У вас он гаснет, сударыня. Каждый день понемногу. Вы это знаете?

Я убрала руку.

Теперь мне он будет выговаривать? Я профессионал в конце концов. Уж с собственным даром я сама разберусь, без чужих советов.

— Пейте, пока горячее. – это я сказала немного резче, чем хотела.

Я поднялась.

— Анна Сергеевна.

Я поправила складку на юбке, хотя та и без того лежала ровно.

— Доброй ночи.

— Анна Сергеевна.

Я остановилась. Не обернулась — просто замерла, глядя на тёмный двор за пределами навеса.

Если он начнет извиняться, я его стукну, честное слово.

— Когда мы приедем, — произнёс он ровно, — вы сдадите меня, распишетесь в журнале и поедете назад, к своим раненым. Это правильно. На вашем месте я сделал бы то же самое.

— Я знаю.

— Я говорю это, — он чуть помолчал, — потому что, по-моему, вы собираетесь сделать какую-то глупость.

Я всё-таки повернула голову.

Марк поднял на меня глаза. Серые, спокойные. В них не было ни приказа, ни просьбы. Только усталость, которую он, кажется, давно перестал считать чем-то заслуживающим внимания.

— Я не хочу, чтобы вы пострадали.

Уголок его рта дрогнул в горькой улыбке.

— Не из-за меня. Хороших людей и так осталось очень мало.

Ошибаешься. Хороших людей очень много.

Ветер шумел в кронах деревьев. Где-то за храмом скрипнула ветка, и звук показался неожиданно громким. Костёр потрескивал под навесом, братья Крыловы негромко переговаривались где-то за телегой, но здесь, возле стены, повисла тишина.

Марк чуть наклонил голову к кружке, словно давая понять, что разговор был окончен.

Я тоже молчала.

Мне хотелось сказать, что он ничего обо мне не знает и что прекрасно понимаю, что я делаю.

Вместо этого я отвернулась.

— Доброй ночи, — сказала я наконец.

На этот раз он не ответил.

Я ушла к костру, села рядом с отцом Петром и протянула руки к огню.

— Устали? — он покосился на меня и подбросил ветку в костер.

— Да.

Разговаривать не хотелось. Я смотрела, как огонь перебирает сухую кору, и пыталась понять, куда все разбрелись. Тишка и братья Крыловы, скорее всего, уже улеглись спать. А Савелий? На карауле?

— Когда мы были в Кутах, я видел, как вы на него смотрели.

Отец Пётр наклонился и подвинул ветку поглубже в огонь. Пламя осветило его спокойное, чуть задумчивое лицо.

У меня всё оборвалось.

Только этого не хватало. Лекции от священника я не вынесу. Куда к демонам подевался Савелий? Сидел бы тут да сам с ним беседовал.

— Вы ошиблись, отче. – пробормотала я.

— Может быть, — покладисто согласился отец Пётр. — Я часто ошибаюсь.

Он не стал смотреть на меня, и от этого сделалось ещё неуютнее. Я ждала продолжения, заранее приготовившись спорить, но священник только потёр ладони над огнём.

— Только знаете, что я вам скажу, Анна Сергеевна? Вы не отвечайте. Не надо.

Он помолчал, глядя на угли.

— За три года я отпел больше народу, чем за двадцать лет прихода. И вот что вам скажу: если в человеке ещё что-то живое шевельнулось, это не грех и не глупость. Это значит, что война и несчастье его не уничтожили.

Я опустила руки. Пальцы наконец согрелись, но почему-то теперь уже в груди стало зябко.

— А если это живое — не к месту, не ко времени и ни к чему?

Отец Пётр пожал плечами.

— Оно всегда не ко времени.

Он улыбнулся краешком губ, будто вспомнил что-то, о чём почти забыл. Потом снял с воротника невидимую соринку, помедлил и перекрестился.

— Я Марью свою встретил на похоронах.

В голосе его не было ни горечи, ни сожаления. Только тихая нежность, с которой произносят имя человека, давно ставшего частью тебя самого.

А я неожиданно испытала давно забытое чувство зависти. И тут же вину - погибла его семья, нечему тут завидовать.

Он опёрся ладонью о колено и легко поднялся.

— Пойду я. В храме ночевать буду.

— Там же холодно, — вырвалось у меня.

— Здесь тоже, — ответил он и улыбнулся.

Поправив ворот рясы, отец Пётр направился к храму. Я проводила его взглядом, пока тёмная фигура не скрылась за стеной.

За спиной хрустнула ветка, и я обернулась. Вот где он был, а я всё гадала, куда наш командир подевался.

Савелий стоял в нескольких шагах от меня, засунув руки в карманы. Он смотрел вслед священнику. Или просто в темноту — с Савелием никогда не угадаешь.

— Завтра к полудню будем на развилке, — сказал он. — Если они нас ищут, то будут ждать там. Даст бог, проскочим.

— А дальше?

Вопрос был глупый и я опять почувствовала, что злюсь на себя. Знаю, что будет дальше, и всё равно спросила.

Савелий перевёл взгляд на меня.

— А дальше, если всё сложится, послезавтра вы поедете обратно, сударыня. – На мгновение замешкался, словно хотел что-то добавить, но только поправил ремень на плече. – Тихона с вами отправлю. Вдвоём спокойнее.

Всё сложится.

Это значило, что Вестгарда передадут в Особое присутствие, а я вернусь к своим раненым. К знакомой работе, к запаху лекарств, к людям, которым действительно нужна моя помощь.

Всё правильно.

За спиной, у стены, тихо звякнула цепь. Марк устраивался спать на мокрой земле.

Я считала до ста.

Я сняла с телеги вторую попону — ту, что предназначалась мне, — и направилась к стене. Савелий проводил меня взглядом, но ничего не спросил.

Марк сидел, прислонившись к камню. В полумраке лица почти не было видно, только светлел край рубашки у горла. Услышав мои шаги, он поднял голову.

Я протянула ему попону.

Он посмотрел сначала на неё, потом на меня. Его пальцы разжались на коленях, будто он собирался принять её сразу, но почему-то медлил.

— Берите, — сказала я.

Марк молча забрал попону. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись — его были холодными, а мои всё ещё хранили тепло костра.

Он чуть отодвинулся, освобождая место у стены, словно предлагал мне присесть. Я сделала вид, что не заметила.

— Спокойной ночи, — сказала я.

Он кивнул.

Я постояла ещё секунду, следя, как он расправляет попону поверх плеч. Марк не поблагодарил меня, не попытался заговорить. Только придержал край ткани у горла и на мгновение прикрыл глаза.

Ну и ладно.

Я вернулась к костру.

Савелий уже расположился на том месте, где до этого сидел священник и чистил пистолет. Когда я опустилась рядом, он поднял на меня взгляд, но ничего не сказал.

Я была ему за это благодарна.

Ветки весело потрескивали в костре, ветер шуршал в кронах, за стеной храма глухо ухнула ночная птица.

Остро хотелось плакать. И почему-то вспоминалось, как уткнулась носом в горячую ключицу Марка.

Я закрыла глаза и подставила ладони огню.

Дура я всё-таки.

И он, как выяснилось потом, тоже.

Глава 6

Марк

Деревня называлась Залужье и была почти цела, что на фоне общей разрухи выглядело удивительно.

Я сидел в телеге и смотрел, как к нам идут люди.

Их никто не звал. Телега въехала во двор бывшей управы, Тишка ещё не успел распрячь лошадей, а люди уже начали собираться. Выходили из домов, появлялись из-за огородов, спускались от околицы. Будто кто-то передал им весть, хотя никто никуда не посылал гонцов.

Старуха. Мужик с кистью, замотанной грязным тряпьём. Женщина с девочкой лет пяти на руках. Она прижимала ребёнка к плечу, как прижимают спящих, поддерживая ладонью затылок. Только девочка не спала. Её глаза были открыты, но неподвижны, и она не смотрела ни на мать, ни на людей вокруг.

Они шли к Анне.

Я не знал, как это работало. Каким чутьём люди понимали, что здесь им могут помочь? Кто успел рассказать о нашем приезде? Откуда вообще взялась эта уверенность, с которой они направлялись прямо к телеге?

Весь этот изувеченный край, долина с разрушенными деревнями и непогребёнными мертвецами, словно чуял приближение целителя. И стоило тому появиться, как люди выходили из домов, бросали работу, преодолевали боль и расстояния. Приходили со своими ранами, с больными детьми, с надеждой, которой, судя по всему, давно не на что было опираться.

— Полчаса, — зло распорядился Савелий.

— Час, — ответила Анна, не оборачиваясь. — Снимите с телеги мой саквояж.

Савелий открыл рот, но, встретившись с ней взглядом, только сжал губы.

Рывком вытащил сумку из телеги и сунул в руки одному из братьев, Федору кажется.

Она сняла шинель, оставшись в своем сером платье, которое когда-то было голубым и в фартуке, который вероятно тоже когда-то был белым.

Подошла к колодцу, коротко кивнула Гавриле, помогавшему ей вымыть руки, и уселась на перевёрнутый ящик посреди двора.

— По очереди. Кого ранило или у кого сильная боль — вперёд. Если температура или лёгкое недомогание, подождёте. Я посмотрю позже и объясню, что делать.

Она сказала это спокойно, без особой мягкости. Просто обозначила порядок, и люди послушались.

За час она, разумеется, не управилась.

Сержант подходил дважды. В первый раз остановился рядом с ящиком, во второй уже начал что-то говорить, но наткнулся на угрюмые взгляды собравшихся и отступил. Савелий умел командовать солдатами, однако спорить с людьми, пережившими оккупацию, оказалось сложнее.

Тишка, похоже, задремал возле лошадей. Отец Пётр тоже был среди людей, но держался в стороне, у часовни.

А братья стояли рядом с Анной и судя по их лицам, почти боготворили ее. Как и люди, что ее окружали.

Я видел до этого военных целителей. У нас в корпусе был свой, Кёниг, толстый, всегда аккуратный и неизменно в белом халате. При нём состояли два ассистента, а в его распоряжении имелись переносные амулеты стазиса и всё необходимое оборудование. Он работал в палатке с жаровней и на хирургическом столе.

Отличный специалист, он действительно мог вытащить почти любого с того света.

Кёниг никогда не прикасался к больному руками без перчаток и практически никогда не лечил простых солдат.

Анна работала голыми руками, на ящике, во дворе. Под хмурым небом, среди людей, от которых пахло сыростью, потом и застарелой болью.

Со старухой оказалась сложнее. Анна долго держала ладони у неё на пояснице, потом отстранилась и устало потёрла переносицу.

— Бабушка, это не лечится. Это возраст. Я вам боль сниму, на неделю полегче будет.

Старуха всхлипнула.

— Совсем ничего нельзя, доченька?

— Совсем нет.

Старуха кивнула, вытерла глаза концом платка и отошла. Уже за спиной Анны она торопливо перекрестила ее, стараясь, кажется, сделать это незаметно.

Анна не обернулась.

Девочку она взяла на колени.

Даже не переходя на второе зрение, я знал, что с ней случилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.