Он вытер нос рукавом и неожиданно спросил:
— Отец Пётр, — сказал он, — а если человек… ну… убил. На войне. Это ведь не считается?
Руки сами собой замерли на краю шинели. Марк повернул голову и тоже уставился на священника.
— Считается, — сказал священник.
Тишка сник и отвернулся к лошадям.
Конечно. Любое убийство — грех. Даже если защищаешься. Даже если иначе нельзя, да, отец Петр?
Я прикусила щёку изнутри.
Мне вспомнился мальчишка с перевязочного пункта. Я уехала, а теперь неизвестно, сможет ли он теперь поправиться. Был имперский солдат, которого я не успела спасти. И ещё один. И ещё.
Сколько людей я убила, не сумев их спасти?
Вопрос был неправильный, я знала это. Не всякая смерть — чья-то вина. Не каждый спасённый обязан выжить. Не каждому умирающему можно помочь, даже если отдать последнее.
— Считается, Тихон. Но не так, как ты думаешь. — Священник потёр глаза тыльной стороной ладони. — Ты лучше спроси по-другому: простится ли.
— И как? — влез в беседу Марк.
В его голосе прозвучал сухой смешок. Тишка сделал вид, что не услышал.
Отец Пётр посмотрел на него, потом на Марка.
— А вот это уже долгий разговор.
— Не слышит Он нас, — пробормотала я. — или это мы оглохли.
Слова вырвались сами. Я тут же пожалела, что произнесла их вслух.
Отец Пётр не стал оборачиваться. Только немного склонил голову, словно услышал и принял к сведению.
Марк посмотрел на меня. Я встретила его взгляд и отвернулась.
Колесо с хлюпаньем провалилось в колею, телегу тряхнуло так, что я ухватилась за борт. Боль отозвалась в запястье, но я даже не поморщилась.
Не хочу слушать.
Не хочу думать о том, что считается грехом. Не хочу решать, кого можно простить. Не хочу вспоминать лица тех, кому не сумела помочь, и считать, сколько ещё таких будет до конца пути.
Я подтянула сухую попону, насколько это было возможно, завернулась в неё и закрыла глаза.
Я пыталась представить летнее кафе, тёплую чашку в ладонях и книгу, которую можно читать с самого начала, если вдруг потерял нить.
Но почему-то вместо страниц перед глазами снова стояли четыре тела на дерюгах.
***
Колею мы поймали на восемнадцатой версте.
За Кутами дорога спустилась в низину, вдоль старой гати, разбитой тягачами ещё в первый год войны. С тех пор её так и не починили. По краям кое-где торчали обломки досок, между ними пробивалась пожухлая трава. Вода стояла в колеях, мутная, с радужными разводами машинного масла.
Глина размокла до состояния теста и липла к колёсам тяжёлыми комьями. Телегу мотало из стороны в сторону. Тишка ругался уже почти по-взрослому, а Савелий ехал впереди, прощупывая дорогу длинной палкой.
И всё равно провалились.
Правое заднее колесо разом ушло в яму, почти до ступицы. Телегу резко повело вбок, борт накренился. Всё случилось так быстро, что я не успела даже выставить руки.
Я стояла на коленях у борта, перевязывая Марку запястье. Кандалы стёрли кожу до мяса, и повязка никак не хотела ложиться ровно. Я как раз пыталась закрепить край бинта, когда телегу дёрнуло.
Меня швырнуло назад, к открытому борту. На миг я повисла над грязной колеёй, не успев ни ухватиться за что-нибудь, ни оттолкнуться.
Я успела подумать — отчётливо и спокойно, как иногда думаешь в те доли секунды, когда уже ничего не можешь изменить, — что сейчас подо мной окажется колесо.
И тут он меня поймал.
Как — я до сих пор не понимаю.
Руки у Марка были скованы, цепь продета через скобу. Поднять их он мог от силы на локоть. Кажется, он сделал единственное, что успел: рванулся всем телом вперёд, насколько позволяла цепь, и подставил предплечья, сцепленные между собой.
Они легли мне поперёк спины. Марк прижал меня к себе, к рёбрам, которые я срастила ему несколько дней назад, и тут же сбил дыхание — короткий, хриплый звук вырвался у него сквозь зубы.
Я ткнулась лбом ему в ключицу.
И всё остановилось.
Телега стояла криво. Тишка орал на лошадь, Савелий — на Тишку. Кто-то из братьев выругался. Под их ногами хлюпала глина.
А у меня под щекой было чужое тепло.
Ткань рубахи пахла дождём, мокрой шерстью и немного — тем травяным сбором, которым я его отпаивала. Под ней быстро и неровно билось сердце. Я чувствовала его даже сквозь одежду, и почему-то именно это ощущение оказалось самым ошеломляющим.
Я почувствовала, как жар поднимается по шее к скулам. Заливает щёки. Я редко краснею, но уж если случается, то вспыхиваю вся и долго потом не могу вернуть себе привычную бледность.
Господи, да что это?
Мне двадцать восемь лет. Три года подряд я вижу людей без одежды, без ног, без половины лица. Прошлой весной я мыла в реке руки после того, как вправила кишки солдатику, и пошла обедать.
Я давно решила, что во мне выгорело всё, что мешает работать. Всё это женское, глупое. Всё, из-за чего можно смутиться от чужого прикосновения.
Оказалось, не выгорело.
Или дело было не в прикосновении?
Я отстранилась так быстро, как смогла.
— Благодарю.
— Не за что.
Голос у него был сдавленный. Он всё ещё держал руки на весу, в неудобном положении. По виску стекала капля пота.
Мой жар тут же прошёл.
Я всё-таки что-то ему повредила. Или он сам себе…
— Рёбра?
Я протянула руку, но он отстранился.
— Всё нормально.
— Покажите.
— Сударыня. — Он посмотрел мимо меня, на мокрый лес. — Не надо сейчас.
Я замерла с протянутой рукой.
Сдавленный голос. Отведённый взгляд. Нежелание, чтобы я к нему прикоснулась.
Секунду я пыталась понять, что именно его беспокоит.
А потом поняла.
Ох ты ж, Анна Сергеевна.
Всё гораздо хуже, чем казалось.
Я отползла на другой край телеги, выпрямилась и стала смотреть, как Савелий с братьями подводят жердь под ось.
Разложим по полочкам, Анна Сергеевна.
Первое. Физиология. Сильная усталость, истощение дара, резкий испуг, выброс адреналина. Организм реагирует. Всё описано в учебнике, параграф восемнадцатый: «Реактивные состояния у целителей при перерасходе».
Все верно.
Второе. Это неуместно настолько, что даже не смешно.
Он пленный. Он враг. Он, прости господи, седьмой в линии наследования и подданный страны, чьи солдаты сожгли Сухой Брод вместе с семьёй отца Петра. Он воевал и убивал наших ребят. Или отдавал приказы — что, в сущности, неважно.
Третье. И главное.
Я везу его в Особое присутствие.
Я знаю, что там делают. В прошлом году к нам привезли двоих после дознания. Один прожил сутки, второй — шесть. Я помню их лица. Помню, как они дышали. Знаю, как выглядит человек, из которого специалисты вытягивали сведения.
Я потёрла замёрзшие руки друг о друга. Пальцы плохо слушались, и я тихонько подула на них.
Марк туда не хочет. Да и кто бы захотел?
Его могут обменять и всё закончится. Через несколько суток я вернусь в лазарет, а потом, буду ждать сообщение, что война наконец окончена.
За это можно отдать одного человека.
Да?
Я посмотрела на грязь у собственных сапог. Между подошвой и подмёткой застрял пучок травы. Я попыталась вытащить его носком, но только сильнее вдавила в глину.
А если не отдадим — сколько ещё придётся жертвовать?
Ежедневные подводы с ранеными. Тишкины ровесники, которых заберут весной. Люди, у которых ещё даже не успело ничего начаться.
Арифметика простая, на самом деле.
Прав Савелий.
Только почему-то от этого не легче.
Так что — нет.
Нет, я не имею права думать о Марке. Не так. Не имею права забывать, кто он и куда мы его везём. Не имею права позволять себе эту глупость, когда впереди ещё столько всего, а времени — в обрез.
Всё зыбко. Всё коротко. Всё ни к чему.
Я подняла глаза.
Марк смотрел на дорогу. В профиль хорошо виднелась ссадина, пересекавшая бровь. Я была права: останется шрам, с которым его лицо будет смотреться интереснее.
Ему и сейчас идёт эта ссадина.
О чём я думаю?
Он почувствовал мой взгляд и повернул голову. Серые глаза изучали моё лицо. Ни тени усмешки или скрытой улыбки, как я боялась.
— Анна Сергеевна! — заорал снизу Тишка. — Слезайте, мы поднимать будем!
— Иду.
Я спустилась в глину по щиколотку и встала рядом с братьями, толкая телегу в борт.
Сапоги сразу увязли. Холодная жижа просочилась под край голенищ, грязь потянула вниз, но я упёрлась плечом в доски и навалилась всем весом.
— Разом! — скомандовал Савелий.
Телега дёрнулась, колесо провернулось на месте. Братья выругались, Тишка подхватил жердь, чтобы подставить под ось. Я толкнула ещё раз, чувствуя, как скользят подошвы.
— Давай, давай! — крикнул один из Крыловых.
Колесо наконец выскочило из ямы. Телегу качнуло, и мы все разом отшатнулись.
— Подложить доски! — приказал Савелий. — Иначе на следующей яме опять сядем.
Я выпрямилась, тяжело дыша. Вода стекала с волос за воротник, руки дрожали от холода и усилия. На ладони осталась грязная полоса, а колени юбки промокли насквозь.
Я оглянулась на телегу. Марк сидел на прежнем месте, придерживая шинель на плечах. На этот раз он не смотрел на меня.
Глава 5
Подводу вытянули за час, но к тому времени уже стемнело, и Савелий решил ночевать у храма на холме. Крюк был небольшой, а крыша над головой лишней не бывает.
К тому же холм просматривался со всех сторон: голый, без единого дерева, он напоминал лысину. То ли лес вырубили ещё в те времена, когда храм действовал, то ли почва здесь была неподходящая. Впрочем, теперь это не имело значения.
В сумерках храм возвышался тёмной громадой, и с первого взгляда даже не разобрать было, что он наполовину разрушен. Алтарная часть выгорела, зато притвор уцелел. На стенах темнели потёки, а над входом сохранилась каменная резьба: ветви, переплетённые вокруг круга. Лица высеченных фигур время и огонь стёрли почти полностью.
Отец Пётр поднялся туда первым. Долго стоял в дверях, глядя в темноту.
Молился? Или просто размышлял?
Я не стала спрашивать. У каждого из нас были мысли, которыми не хотелось делиться.
Когда я посмотрела в ту сторону снова, его уже не было.
Костёр развели во дворе, под навесом, прикрытым с трёх сторон. Дым тянуло к земле, и от него щипало глаза. Братья Крыловы устраивали котелок, Тишка кормил лошадей и вполголоса напевал что-то про девку и перевоз. Савелий чистил пистолет, время от времени поглядывая на Марка.
Пленного перенесли из телеги поближе к огню. Он сидел у стены, прислонившись затылком к мокрому камню, закрыв глаза. После дневной тряски лицо у него осунулось, а на виске засохла тонкая полоска грязи. Цепь лежала на коленях, поблёскивая в свете костра.
Я подошла с кружкой отвара в руке.
Вода уже закипела, и я решила, что горячий чай с травами нашей замёрзшей компании сейчас придётся как нельзя кстати. Пока мы будем греться, братья что-нибудь приготовят. Сама я готовить не умела категорически. В лазарете об этом знали, поэтому с вопросами об ужине ко мне не приставали.
Однажды я попыталась сварить кашу дежурной смене. Получилось нечто, напоминавшее строительный раствор. С тех пор мне доверяли исключительно кипяток.
— Пейте.
Я сунула кружку ему в ледяные пальцы.
Марк открыл глаза и посмотрел сначала на кружку, потом на меня
— Спасибо.
— Как рёбра?
— Нормально.
— Врёте.
— Да, — согласился он. — но это и правда не важно.
Какой у нас занимательный разговор получается.
Я присела на корточки и протянула руку. Марк осторожно перехватил её, словно боялся повредить.
Это что за новости?
Его пальцы были холодными. На запястье, поверх плохо затянувшейся повязки, проступило красное пятно. Я посмотрела на него, потом на Марка.
— Что вы делаете?
— Не даю вам тратить силы.
Раздражение, дремавшее где-то на задворках, поднялось так быстро, что я едва не выдернула руку.
Меня вынудили отправиться с конвоем, чтобы этого мага живым довезли до места назначения, а теперь он ещё и работать мне не даёт.
Я целитель, в конце концов!
— Пейте ваш отвар и не мешайте мне делать свою работу.
Я дернула руку, в глубине души опасаясь, что он не отпустит. Глупо я буду смотреться. Но Марк разжал пальцы, и я положила ладонь ему на бок поверх рубахи.
Трещина. Всё-таки есть. Не перелом — по счастью, но именно там, где я уже сращивала кость.
Придётся повторить.
Я прикрыла глаза и направила в повреждённое место то немногое, что восстановилось за день. Магия отзывалась неохотно. Вместо привычного тепла под ладонью чувствовалось едва заметное покалывание, словно я пыталась разжечь огонь из нескольких отсыревших углей.
Слишком мало.
Я потянула ещё. Выравнивая повреждённую кость, одновременно осторожно коснулась его контура, пытаясь удержать магический поток подальше от сердца. Тот снова дёрнулся навстречу моей силе, и мне пришлось задержать его, пока он не начал раскачиваться.
Марк задержал дыхание. Пальцы, сжимавшие кружку, побелели, но он не пошевелился.
— Не надо, — сказал он тихо.
— Я целитель. И сама решаю, что надо, а что нет.
Я по-прежнему сердилась. На него, на трещину, на собственный дар, который с каждым днём становился всё слабее. На то, что даже сейчас, когда сил едва хватало на себя, я не могла оставить человека с незалеченным повреждением.
— Вы светитесь.
Я открыла глаза.
— Что?
— Когда вы работаете.
Он смотрел на мою руку на своей груди, и мне моментально захотелось её убрать. Но я сдержалась, направляя последние капли силы, чтобы поддержать его и снова отвести огненный контур от сердца.
— Я вижу контуры, как и вы. Нас тоже учат.
Марк помедлил. Большой палец чуть сдвинулся по ручке кружки, словно ему требовалось за что-то зацепиться, прежде чем продолжить.
— У вас он…
Марк замолчал, подбирая слово. И на этот раз, кажется, дело было не в языке.
— У вас он гаснет, сударыня. Каждый день понемногу. Вы это знаете?
Я убрала руку.
Теперь мне он будет выговаривать?
Я профессионал в конце концов. Уж с собственным даром я сама разберусь, без чужих советов.
Мне захотелось сказать, что я прекрасно знаю, как выглядит истощение, что лечу раненых третий год и не нуждаюсь в уроках от пленного боевого мага. Что у меня нет времени прислушиваться к каждому изменению собственного контура.
Но я ничего из этого не сказала.
— Пейте, пока горячее.
Это я произнесла немного резче, чем хотела.
Я поднялась и отряхнула ладони о юбку. На ткани остались влажные тёмные следы.
— Анна Сергеевна.
Я поправила складку на юбке, хотя та и без того лежала ровно.
— Доброй ночи.
— Анна Сергеевна.
Я остановилась. Не обернулась — просто замерла, глядя на тёмный двор за пределами навеса.
Если он начнёт извиняться, я его стукну, честное слово.
— Когда мы приедем, — произнёс он ровно, — вы сдадите меня, распишетесь в журнале и поедете назад, к своим раненым. Это правильно. На вашем месте я сделал бы то же самое.
— Я знаю.
— Я говорю это, — он чуть помолчал, — потому что, по-моему, вы собираетесь сделать какую-то глупость.
Я всё-таки повернула голову.
Марк поднял на меня глаза. Серые, спокойные. В них не было ни приказа, ни просьбы. Только усталость, которую он, кажется, давно перестал считать чем-то заслуживающим внимания.
— Я не хочу, чтобы вы пострадали.
Он произнёс это почти буднично, словно предупреждал о плохой дороге или о том, что ночью ударит мороз.
Уголок его рта дрогнул в горькой улыбке.
— Не из-за меня. Хороших людей и так осталось очень мало.
Ошибаешься. Хороших людей очень много.
Ветер шумел в кронах деревьев. Где-то за храмом скрипнула ветка, и звук показался неожиданно громким. Костёр потрескивал под навесом, братья Крыловы негромко переговаривались где-то за телегой. Тишка снова затянул свою песню, но сбился на середине и замолчал.
Здесь, возле стены, повисла тишина.
Марк чуть наклонил голову к кружке, словно давая понять, что разговор окончен.
Я тоже молчала.
Мне хотелось сказать, что он ничего обо мне не знает. Что я прекрасно понимаю, что делаю. Что не собираюсь совершать никаких глупостей и уж тем более не собираюсь спасать его ценой собственной жизни!
Но ведь именно это я делала уже не в первый раз.
Я отвернулась.
— Доброй ночи, — сказала я наконец.
На этот раз он не ответил.
Я ушла к костру, села рядом с отцом Петром и протянула руки к огню.
— Устали? — Он покосился на меня и подбросил в костёр ветку.
— Да.
Разговаривать не хотелось. Я смотрела, как огонь перебирает сухую кору, и пыталась понять, куда все разбрелись. Тишка и братья Крыловы, скорее всего, уже улеглись спать. А Савелий? На карауле?
— Когда мы были в Кутах, я видел, как вы на него смотрели.
Отец Пётр наклонился, подвинул ветку поглубже в огонь. Пламя осветило его спокойное, чуть задумчивое лицо.
У меня всё оборвалось.
Только этого не хватало. Лекции от священника я не вынесу. Куда к демонам подевался Савелий? Сидел бы тут да сам с ним беседовал.
— Вы ошиблись, отче, — пробормотала я.
— Может быть, — покладисто согласился отец Пётр. — Я часто ошибаюсь.
Он не стал смотреть на меня, и от этого стало неуютно. Я ждала продолжения, заранее приготовившись спорить, но священник лишь потёр ладони над огнём.
— Только знаете, что я вам скажу, Анна Сергеевна? Вы не отвечайте. Не надо.
Он помолчал, глядя на угли.
— За три года я отпел больше народу, чем за двадцать лет прихода. — Он вздохнул и чуть повёл плечом, словно ворот рясы вдруг стал тесен. — И знаете, к чему я пришёл? Если в человеке ещё что-то живое осталось, значит, война его не до конца сожрала. Не грех это. И не глупость.
Я опустила руки. Пальцы наконец согрелись, но в груди почему-то стало зябко.
— А если это живое — не к месту, не ко времени и ни к чему?
Отец Пётр пожал плечами.
— Оно всегда не ко времени.
Он улыбнулся краешком губ, будто вспомнил что-то, о чём почти забыл. Потом снял с воротника невидимую соринку, помедлил и перекрестился.
— Я Марью свою встретил на похоронах.
В его голосе не было ни горечи, ни сожаления. Только тихая нежность, с которой произносят имя человека, давно ставшего частью тебя самого.
Я неожиданно почувствовала зависть. И тут же устыдилась её. У отца Петра в этой войне тоже погибла семья. Чему тут завидовать?
Но была зависть, была. К тому, что когда-то у него было. Человеку, чьё имя он мог произнести вот так — и на мгновение словно снова оказаться рядом с ним.
Отец Пётр опёрся ладонью о колено и легко поднялся.
— Пойду я. В храме ночевать буду.
— Там же холодно, — вырвалось у меня.
— Здесь тоже, — ответил он с улыбкой.
Поправив ворот рясы, он направился к храму. Я провожала его взглядом, пока тёмная фигура не скрылась за стеной.
За спиной хрустнула ветка.
Я обернулась.
Вот где он был, а я всё гадала, куда наш командир подевался.
Савелий стоял в нескольких шагах от меня, засунув руки в карманы. Он смотрел вслед священнику. Или просто в темноту — с Савелием никогда не угадаешь.
— Завтра к полудню будем на развилке, — сказал он. — Если они нас ищут, то будут ждать там. Даст бог, проскочим.
— А дальше?
Вопрос был глупый, и я снова разозлилась на себя. Я знала, что будет дальше, и всё равно спросила.
Савелий перевёл на меня взгляд.
— А дальше, если всё сложится, послезавтра вы поедете обратно, сударыня.
Он на мгновение замешкался, словно хотел что-то добавить, но только поправил ремень на плече.
— Тихона с вами отправлю. Вдвоём спокойнее.
Если всё сложится.
Это значило, что Вестгарда передадут в Особое присутствие, а я вернусь к своим раненым. К знакомой работе, запаху лекарств, людям, которым действительно нужна моя помощь.
Всё правильно.
За спиной, у стены, тихо звякнула цепь. Марк устраивался спать прямо на мокрой земле.
Я досчитала до ста.
Не помогло.
Тогда я поднялась, сняла с телеги вторую попону — ту, что предназначалась мне, — и направилась к стене. Савелий проводил меня взглядом, но ничего не спросил.
И правильно.
Марк сидел, прислонившись к камню. В полумраке лица почти не было видно, только светлел край рубашки у горла. Услышав мои шаги, он поднял голову.
Я протянула ему попону.
Он посмотрел сначала на неё, потом на меня. Пальцы, лежавшие на коленях, чуть разжались, будто он собирался принять подарок сразу, но почему-то медлил.
— Берите, — сказала я. — Не хочу завтра выслушивать, что вы простудились и теперь я должна вас лечить.
Глупая отговорка. Мы оба это понимали.
Марк молча забрал попону. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Его были холодными, мои всё ещё хранили тепло костра.
Он чуть отодвинулся, освобождая место у стены, словно предлагал мне присесть. Я сделала вид, что не заметила.
— Спокойной ночи, — сказала я.
Он кивнул.
Я постояла ещё секунду, следя, как он расправляет попону на плечах. Марк не поблагодарил меня, не попытался заговорить. Только придержал край ткани у горла и на мгновение прикрыл глаза.
Ну и ладно.
Я вернулась к костру.
Савелий уже устроился на том месте, где до этого сидел священник. Пистолет лежал у него на коленях. Когда я опустилась рядом, он поднял на меня взгляд, но ничего не сказал.
Я была ему за это благодарна.
Ветки весело потрескивали в костре. Ветер шуршал в кронах, за стеной храма глухо ухнула ночная птица.
Остро хотелось плакать.
И почему-то вспоминалось, как я уткнулась носом в горячую ключицу Марка.
Я закрыла глаза и подставила ладони огню.
Дура я всё-таки.
И он, как выяснилось потом, тоже.
Глава 6
Марк
Деревня называлась Залужье и была почти цела, что на фоне общей разрухи выглядело удивительно.
Уцелели даже крыши на большинстве домов. Правда, на некоторых вместо черепицы лежали доски, а вдоль улицы тянулись свежие следы колёс, но ни сгоревших стен, ни провалившихся крыш я не заметил. Только пустые оконные проёмы в двух домах да обугленный остов сарая за огородами.
Я сидел в телеге и смотрел, как к нам идут люди.
Их никто не звал. Телега въехала во двор бывшей управы, Тишка ещё не успел распрячь лошадей, а люди уже начали собираться. Выходили из домов, появлялись из-за огородов, спускались от околицы. Будто кто-то передал им весть, хотя никто никуда не посылал гонцов.
Старуха. Мужик с кистью, замотанной грязным тряпьём. Женщина с девочкой лет пяти на руках. Она прижимала ребёнка к плечу, как прижимают спящих, поддерживая ладонью затылок. Только девочка не спала. Её глаза были открыты, но неподвижны, и она не смотрела ни на мать, ни на людей вокруг.
Они шли к Анне.
Я не знал, как это работало. Каким чутьём люди понимали, что здесь им могут помочь? Кто успел рассказать о нашем приезде? Откуда вообще взялась эта уверенность, с которой они направлялись прямо к телеге?