И солнце взойдет
— Снимай штаны.
Это последнее, что Джим рассчитывал услышать, находясь в тесной комнатке с мужчиной, держащим его на прицеле.
Соберись, соберись, соберись.
Он едва соображал от усталости и боли. С трудом шевелясь, Джим стянул штаны, а затем по требованию избавился и от трусов. Его футболку превратили в лоскуты с помощью ножниц, и тряпье отправилось в открывшееся окошко. Вспышка синего пламени – и от одежды не осталось и пепла.
Солдат втолкнул Джима в соседний отсек, еще более тесный, и босые ноги прошлепали по кафелю. Сверху и со всех сторон форсунки расстреливали его струями горячей воды. Джим уворачивался, отплевывался, но лило отовсюду, вода заливалась в уши, в нос, он едва мог дышать. Струи воды сменились дезинфицирующим газом. Джим закашлялся от резкого запаха хлорки. От газа на коже осталась липкая пленка. Ее смыло новым потоком воды.
Когда новые хозяева решили, что Джима достаточно прополоскало, двери его пыточной камеры распахнулись. Солдат перерезал хомут и велел одеваться. Холодок пробежал по спине Джима, когда он понял, что ему выдали не комбинезон новобранца, а больничную робу. Как лабораторной крысе, а не будущему спартанцу.
Конечно, сначала его осмотрят и убедятся, что он действительно годится для службы. Если же нет… подземная база станет его могилой.
Ткань робы не просвечивала, однако шуршала как бумага и ощущалась очень тонкой. Джим не был скромником, но не хотел трясти причиндалом перед всей базой – на верхних уровнях у перил грудились как жители секторов в серых комбинезонах спартанцев, так и солдаты полисов в черной форме. Они свистели и улюлюкали. С негодованием Джим отметил, что его соплеменники радовались его унижению едва ли не больше ублюдков из парящих городов.
Пока его вели по стерильным пустым коридорам, Джим оглядывался в поисках Бо и Куинна. Куда их отправили?
Блок, в который они вошли, ослеплял белизной. Из ламп лился холодный трупный свет. Повсюду сновали бледные люди в белых халатах с пустыми, безразличными лицами. Они неодобрительно поглядывали на солдата в черном. Женщина с подносом игл и шприцов кивнула на одну из вереницы одинаковых дверей.
Мышцы Джима скрутило от напряжения. Он чувствовал, как будто его заживо закопали – стены давили, воздух был чужим, пропитанным озоном и антисептиком, а в груди пульсировала тупая, тянущая боль, похожая на ту, что осталась после сломанных ребер, только теперь она была не в костях, а где-то глубже, в том месте, где раньше жила надежда, что он сможет вытащить Дафни из Термитника.
Только не лаборатория. Свалка, казарма, что угодно, но только не медицинский блок. Животный ужас толкал его лезть на стены, когтями выскребать себе путь к спасению через толщу металла.
Холод кожаной кушетки пробирал до самых костей. Солдат затянул на запястьях и щиколотках ремни и оставил Джима одного в пустом помещении, отделенном от лаборатории пуленепробиваемым стеклом.
Ему не оставалось больше ничего, кроме как наблюдать мельтешение букв и изображений на голографических экранах и возню людей в белых халатах. Звуконепроницаемые стены отделили Джима от мира, предоставив ему слушать самого себя. Гулкое, болезненное биение сердца и короткие панические вздохи. Он как жук, накрытый стеклянным колпаком.
С потолка на него надвигался круглый диск. Замерев в полуметре над Джимом, диск медленно двигался от макушки до пят. Через прозрачное стекло он мог лицезреть высветившиеся на галло-экранах собственные внутренности. Мозг, легкие, сердце, кишки. Мужчина с щетиной, оформленной в витиеватые узоры, смахнул изображение, и голограмма продемонстрировала ему скелет Джима, а затем жуткую сетку его нервной системы.
Джим с горечью подумал, что кости у него целые, а вот мозговая активность не впечатляющая. Хотя, стоило ли ожидать другого: он ведь был достаточно туп, чтобы опять купиться на заверения Куинна, что опасное дельце выгорит.
В его камере, из которой высосали звуки и запахи, внезапно раздался цокот крошечных лапок. Джим повернул голову. К нему ползла крошечная металлическая тварь. Ее тонкие ножки будто скребли по его позвоночнику. Джим дернулся раз, второй, но ремни намертво пристегнули его к кушетке.
Металлический клещ пощекотал его ногу, поднялся к плечу и переполз к сгибу локтя. Несчастный участок кожи уже был истерзан уколами стимуляторов. Клещ уселся прямо на одно из синих пятнышек и вонзил в него тоненький хоботок. Джим выгнулся не от боли – укол едва ощущался. От омерзения. От нестерпимого желания раздавить мелкую тварь. Та тем временем наполняла брюшко его кровью.
Напившись, клещ пополз к хозяевам, и через пару минут они уже изучали анализ крови Джима. Мужчина со странно оформленной щетиной наконец удостоил Джима взглядом. Он поднес ко рту маленький микрофон, и невидимый динамик донес до Джима его обманчиво-сладкий голос:
— Поздравляю, молодой человек. Просто поразительно, что при условиях жизни в секторе Эпсилон ты абсолютно здоров и удивительно крепок. В нашей базе данных нет твоей ДНК, назови имя.
Джим огляделся в поисках микрофона.
— Можешь говорить, я услышу.
— Джим Каллаген.
— Отлично, Джим, сколько тебе?
— Девятнадцать.
— Чудненько.
Его забрал тот же солдат, что и привел сюда. Отдельная комната, сканер, жучок для сбора крови – все эти устройства созданы, чтобы граждане полисов не прикасались к отребью вроде Джима. Хоть его и продезинфицировали, они боялись подхватить от него заразу.
Джиму выдали форму – серый комбинезон, вновь заставили раздеться, прислонить руки к стене. Лазером быстро выжгли на спине штрихкод и номер – Э-19-47. Эпсилон, 19 лет, и, видимо, порядковый номер. Разрешили одеться.
Кожу в том участке, где нанесли метку, жгло. Это не краска, ее не смыть. Только содрать вместе со шкурой. Джим влез в мешковатый комбинезон, достаточно быстро, чтобы не нервировать следящего за ним солдата. И в то же время нарочно притормаживая, выгрызая себе секунды на размышления.
Итак, он жив. Его не пристрелят, как больную псину. Но к Дафни ему уже не вернуться.
Нет, нельзя даже мысли такой допускать. Он жив. Не лежит с продырявленным лбом в пустоши. Он теперь спартанец. Само слово звучало чуждо, и Джим до конца не мог поверить, что пополнил их ряды. Хотя жжение на спине казалось реальнее его воспоминаний о Термитнике.
Если он жив, значит, сможет сбежать. Его не будут держать под землей вечность. Какой в нем толк, если его нельзя использовать, пустить в расход на правое дело обеспечения полисов ресурсами. Рано или поздно для Джима откроется путь наверх, и к тому времени он должен как можно тщательнее подготовиться.
Дафни сможет продержаться, она его дождется. Он обязан верить в нее, а иначе не останется ни тени надежды.
На его запястье защелкнули браслет – продвинутая версия наручников, эксклюзивно для спартанцев. Браслет служил пропуском в секции, куда для Джима открыли доступ, нужно было лишь поднести к сканеру штрихкод, такой же, что теперь красовался у него промеж лопаток. Браслет сообщал Джиму расписание дня. Но, что самое главное, внутрь был вшит датчик слежения.
Придется придумать, как от него избавиться. У Джима крепкие зубы, но вряд ли им по силам металл. Пока в голову не пришло ничего лучше идеи отрезать кисть, но Джим отложил ее на крайний случай.
Браслет услужливо сообщил, что настало время ужина. Солдат проводил Джима до столовой – безликого помещения с длинными металлическими столами с приваренными табуретами.
Парни в серых комбинезонах бодро звякали ложками о плошки со странного вида бурдой, перебрасывались последними новостями. Их голоса сливались в нестройный гул, временами перебиваемый смехом. Они не вели себя как обреченные. Хотя, может, так и выглядят люди, знающие, что не доживут и до тридцати пяти. Хватаются за самые ничтожные радости жизни.
Никто не обратил внимания на Джима, получившего свою порцию каши и отправившегося к дальним пустующим местам. Все еще дезориентированный после душа с дезинфекцией и осмотром в лаборатории, Джим был не в настроении заводить новые знакомства. Он жевал вязкую субстанцию и оглядывал столовую в поисках Бо... и Куинна. Какой-никакой, а все же земляк. Джим не желал ему смерти. Но был бы не против, если бы Куинна как следует помяли.
Вместо друзей он заметил мужчин в черном – солдаты полисов. Они стояли вдоль стен, широко расставив ноги и сложив руки за спиной. Следили за порядком. На поясах у них болтались действенные инструменты для наказания нарушителей спокойствия – дубинки и электрошокеры для особо непонятливых.
Он и не понял, как выгреб кашу из миски, да так, что ни одного комка не осталось. И ощутил давно забытое чувство – сытость.
— Я уж думал, больше тебя не увижу! – Бо уронил разнос на стол и опустился напротив Джима. – Ты все-таки прошел досмотр. Знаешь, я сомневался, потому что... ну, последнее время ты выглядел немного болезненно.
Последнее время? Он, наверное, хотел сказать «последние девятнадцать лет».
Узел, сжимавший внутренности Джима все это время, распустился. Друг жив, и это главное.
И не только он.
Куинн почти швырнул разнос на стол. Джим, конечно, хотел, чтобы его поколотили, в наказание за тупость и неизменное стремление подставить друзей. Но он и не думал, что сегодня день исполнения желаний. И хотя сам Джим выглядел не лучше, кожа его цвела всеми цветами гематом, он испытал злорадное удовлетворение.
— За смазливую физиономию полагаются дополнительные тумаки? – полюбопытствовал он.
— Заткнись. – буркнул Куинн.
— Тяжело тебе, впервые в жизни не похож на красавца...
— Ты же как-то справляешься всю свою жизнь.
— А ну прекратили! – втиснулся Бо. – Если бьют красавцев, то я первый должен был получить!
Куинн уткнулся в тарелку. Джим надеялся, что муки совести будут скрести его долго и не позволят спать по ночам.
— Нужно бежать отсюда. – прохрипел он, поддевая ложкой кашу.
Джим хмыкнул.
— Ты еще громче скажи, ребята с дубинками тебя не услышали.
К ним обернулась смуглая крепкая девчонка с двумя длинными толстыми косами.
— Новенькие? – уточнила она.
Джим гадал, слышала ли она последнюю реплику Куинна. Кивнул.
— Отвернись и ешь свою баланду. – огрызнулся Куинн.
Неудивительно, что у него нет друзей. Кого не убил сомнительными аферами, тех отпугнул поганым характером. Джим пнул его под столом и получил ответный тычок.
Бо поправил воротник комбинезона и поиграл бровями.
— Разойдитесь, мальчики, это ко мне.
Девчонка басисто расхохоталась, запрокинув голову.
— Зовите меня Рипли. – объявила она.
Джим представил своих друзей и добавил, что их привезли из сектора Эпсилон.
— Забудьте про секторы. Теперь не имеет значения, где вы родились. Ваш дом на этой базе.
Сложно назвать домом скотобойню, однако Джим смолчал. Рипли не назвала свой сектор, он и сам догадался. Темная от рождения кожа, обожженная солнцем, широкая кость и развитая мускулатура – последнее Рипли могла приобрести уже на базе, но Джим почему-то был уверен, что она из продовольственного сектора Дельта. Инсоляция пощадила его, так что полисы быстро сделали обширные территории своей кормовой базой. Рипли работала на земле и никогда не голодала, по крайней мере не так, как Джим и его земляки.
— Правда, что спартанцам в зад вгоняют огромный штырь для подключения к грейдеру? – спросил Бо.
Джим бросил Рипли сочувственный взгляд, говорящий: я пойму, если ты отвернешься и больше не заговоришь с нами. Смутить Рипли оказалось непросто:
— Это тонкая игла, которая подсоединяется к нервной системе, чтобы сигналы, которые мозг посылает твоему телу, получал и грейдер. – пояснила она. – И не в зад, а в затылок. Говорят, раньше и правда был толстенный штырь...
— Я так и знал!
— Но он шел через затылок вдоль позвоночника.
— А выходил он тогда где?
— Да не выходил он! – Рипли всплеснула руками. – Все вопросы отпадут, когда появится расписание на завтра. К грейдерам вас еще месяц не подпустят. Тебя, По...
— Бо.
— Тебе вообще такими темпами спартанцем не стать.
Прозвучало, словно Бо вот-вот лишат величайшей награды в его жизни. Может, в секторе Дельта иное представление о спартанцах. В Эпсилоне нет желающих гарантированно умереть в тридцать, а последние годы жизни потратить на добычу эссенции для полисов. Дали бы Джиму мощную пушку, и он пальнул бы из нее в небо, прямо в парящий город.
После ужина их отвели в жилой блок. Казармы растянулись на сотни метров трехъярусных коек, разделенных узким коридорчиком, где двое могут протиснуться только боком. Браслет указал Джиму на койку с номером 1723, Куинна расположили в пяти местах от него, Бо вообще очутился в самом конце коридора.
Эта казарма отводилась для новобранцев, свежеотловленных. Никто не разговаривал друг с другом, глядели затравленно. Джим узнал нескольких земляков. Истощенные и жалкие – Эпсилон, без вариантов. С десяток парней, похожих на Рипли: подкаченные и немного грузные, из сектора Дельта. Высокие и складные, держащиеся высокомерно – выходцы из Альфа и Беты. Они здесь добровольно, наверняка еще и за честь почитают служить страшащимся солнца хозяевам.
Джим взобрался на третий ярус. Постельное белье шуршало, от него несло хлоркой. Он пообещал себе, что не проспит на нем долго.
***
Джима поднял протяжный вой сирены.
Он дернулся, приложился лбом о нависающий над ним потолок и упал обратно на подушку.
На не его подушку. Дома он спал на старой, покрытой пятнами, набитой перьями.
Постель тоже была не его, и посреди ночи его не будил встревоженный шепот сестры. Джим не помнил, как отключился, и проспал коротким сном без сновидений. Голова болела так, словно ему вкручивали здоровенный болт в череп.
Трезвонил его браслет, вливаясь в адский хор других браслетов. Можно подумать, объявили воздушную тревогу. На них надвигается клин истребителей с заданием похоронить базу под землей.
Но нет, всего лишь время подъема.
Джим слез с койки, наступил соседу снизу на голову, узнал, что он тупой урод. В тесноте коридора они возились, как слепые мыши. То и дело кто-то отдавливал ноги, попадал локтем в лицо, в ноющие ребра, в живот. В сплетении тел, полумраке казармы и духоте от ночного пота Джим кое-как натянул комбинезон.
Жалкое зрелище из себя представляли новобранцы. Предполагалось, что по команде браслета они поднимутся, организованно влезут в форму и построятся вдоль коек... Хозяева из полисов наверняка разочарованы.
Жуткий вой прекратился, зато теперь браслет мигал в лицо Джима красными цифрами 4:30. Он ждал, что начнется обратный отсчет до взрыва, но браслет миролюбиво сообщил: подъем.
На построении инструктор с красным как вареное мясо лицом долго и изобретательно разъяснял новобранцам, что они позорный шлак, биомусор и полные ничтожества. Полагалось стоять, держа ноги на ширине плеч, руки за спиной, и соглашаться. Инструктор явно вошел во вкус, проорав, что раньше все они были животными, думающими только о том, как бы прокормить свои рты...
Интересно, подумал Джим, чьи же рты он должен хотеть прокормить? Не граждан полисов, случайно?
...но здесь из них сделают людей, если повезет, даже настоящих мужчин, и они послужат человечеству, а не удовлетворению собственных низменных потребностей.
После построения их передали главному инструктору Гризельде Росс. Это была высокая женщина с осунувшимся лицом и неестественно прямыми волосами, выкрашенными в убийственно-красный цвет. Ее сощуренные глаза злобно стреляли в новобранцев из-за крючковатого носа. На поясе болталась плеть, какой стегают лошадей. Скрипучим голосом, словно кто-то провел вилкой по железу, она велела следовать за ней.
Наивно было полагать, что их ведут на завтрак.
Час они бегали по спиральному пандусу вокруг шахты, вверх и вниз, подгоняемые выкриками и плетью.
Первый круг. Второй.
Икры горели уже на третьем. Легкие – на четвертом. Пятый, шестой – Джим перестал считать, потому что каждый шаг превратился в отдельное усилие, за которое хотелось награды или хотя бы передышки.
Внизу, в шахте, слышались чьи-то шаги. Эхо поднималось и множилось, превращаясь в хор из десятков ног, и этот хор пел одну и ту же песню: беги, беги, беги, пока не рухнешь.
Пандус кончился. Началась полоса.
Сначала – стена. Шершавая, черная, метра три высотой. В Термитнике он лазал по кучам шлака, но там было за что зацепиться. Здесь – ничего. Только сила рук и отчаяние. Джим подпрыгнул, пальцы скользнули по поверхности, он повис, подтянулся, перекинул ногу. Упал на другую сторону – больно, колено врезалось в металл. Вскочил. Кто-то по ту сторону стены упал, раздался хруст, стон, а после визг Гризельды Росс и свист плети.
Рукоход. Трубы, покрытые маслом. Джим повис, перебирая руками, ноги болтались в воздухе, мышцы спины кричали. Он сорвался на третьей трубе, упал плашмя на живот, выдохнул весь воздух. Встал. Снова. Пальцы не слушались, соскальзывали, но он цеплялся, потому что не цепляться было нельзя.
Впереди маячил затылок Куинна, черные пряди прилипли к мокрой от пота шее. Бо пыхтел позади.
Тоннель. Пластиковая труба, такая узкая, что плечи застревали. Джим полз на локтях, подбородок царапал дно, в ушах стучала кровь. Снаружи уже слышались шаги – его догоняли. Он дернулся, застрял сильнее, рванул комбинезоном, пролез. Вывалился наружу, не чувствуя рук.
Мешки с песком. Их нужно было тащить. Джим схватил первый попавшийся, взвалил на плечо и пошел. Мешок был тяжелее, чем он сам. Ноги утопали в гравии, дышать стало нечем – ребра давили на легкие, или легкие на ребра, он уже не разбирал.
Хлесткие удары плети раздавались все чаще. Каждый отдавался биением жилки у Джима на виске. Злоба клокотала в нем, и когда Гризельда Росс, словно коршун, спикировала на очередного упавшего новобранца, терпению Джима пришел конец.
Не отдавая себе отчета, он влез между ней и побитым мальчишкой. Первый удар плетью пришелся ему по плечо, второй он перехватил, намотал плеть на ладонь и дернул.
В его руках почти не осталось сил, но инструктор Росс выпустила плеть из рук, ошеломленная внезапным сопротивлением. Плеть безвольно повисла, и в тренировочном центре стихли все звуки – стоны, тяжелое дыхание, стук ботинок. Все уставились на замерших друг напротив друга новобранца и инструктора.
Джим растерянно посмотрел на плеть в своей руке. И что ему с ней делать? Стегнуть Гризельду и встретить бесславную кончину? Зачем он только влез?
Он швырнул плеть ей под ноги и помог подняться избитому парню. Тот принял помощь неохотно, и, стоило ему оказаться на ногах, отпрянул от Джима, будто он был заразен.
Гризельда мучительно медленно подобрала плеть, взвесила ее в руке.
— Чего встали?! Был приказ?! Вперед, пока я не забила вас, как тупую скотину!
Джим сошел с места не сразу. Ему не могли спустить подобную выходку и отпустить, сделав вид, будто он не нарушил местный порядок.
Гризельда растянула тонкие бескровные губы в улыбке.
— Беги, дорогой, полоса еще не пройдена.
Уже за завтраком Бо напустился на друга:
— Зря ты вмешался. Эта стерва тебя прикончит.
— Без тебя знаю.
Джим поглядывал на солдат из полиса с электрошоками. Он ждал, что они опрокинут его на пол и примутся забивать ногами. Или уволокут в карцер, должен же здесь быть карцер, специально для придурков вроде Джима, любящих лезть не в свое дело.
Но надзиратели в черном не шевелились, и признаков жизни подавали не больше, чем стулья. Гризельда не спустит ему утреннюю выходку, Джим и не надеялся. Просто его ждет нечто особенное. Росс сделает его примером для остальных.
— Он поступил правильно. – возразил Куинн. – Пусть бледнолицая сука побесится.
— Коллаборационистов не спрашивали. – Бо ткнул в Куинна вилкой.
— Кого? Ты хоть знаешь значение этого слова? Или опять брякнул невпопад?
— Я думаю, человека, который раздобыл для наших врагов сразу трех новых спартанцев, можно назвать коллабора... колла... тьфу, сбил меня!
В классе, где им объясняли устройство грейдеров, Джим не мог сосредоточиться. Стимулятор окончательно вымыло из его крови, и по телу расползалось онемение. Обычно ломка настигала его ночью, в постели. Джим отодвигался от Дафни, чтобы не пугать ее, запутался в одеяле и пережидал накатывающие судороги. Утром он вылезал из пропитанного потом одеяла измученный, но очищенный. Здесь ему не дадут времени оклематься.
На обеде к ним внезапно подсела Рипли, ее поднос стукнулся о разнос Джима.
— Привет, бунтарь! – засмеялась она. – Говорят, уже в конце недели тебе назначат грейдер. Здорово, да?
Ее веселость повергла Джима в еще большее уныние.
— Мне не говорили ничего подобного.
— Я только что подслушала, как Гризельда рекомендовала тебя главному инструктору. Сказала, ты великолепно проявил себя на тренировке.
Джиму стало интересно, в какой именно момент он показал себя выдающимся спартанцем: когда едва дополз до конца полосы или когда корчился за партой от ломки.
Рипли продолжала трещать. О том, что, если слияние с грейдером пройдет успешно, Джим быстро нагонит предыдущий набор и, возможно, на первую вылазку за эссенцией они отправятся вместе. Она рассуждала с неподдельным восторгом, размахивая руками и выпучив широко посаженные глаза. Еще немного, и вот-вот затянула бы гимны парящих городов.
Бедняжка Рипли, подумал Джим, как же ей промыли мозги. С чистящим средством, растворяющим извилины, и хорошенько прополоскали.
Вскоре он понял, почему у Рипли мозги набекрень.
Их кормили скудно, ровно настолько, чтобы они не умерли от истощения. Дополнительные пайки выдавались за хорошее поведение: победа в спарринге, энтузиазм на тренировках, верные ответы в классе. Одобрение полиса означало сытость.
— Вы здесь не потому, что вы особенные. Вы здесь потому, что мы позволили вам здесь быть. Каждый кусок соевого мяса, каждый глоток воды – подарок полиса. – проговаривала Гризельда на построении.
Им запретили говорить о прошлом. До одного из инструкторов долетело, как парень из сектора Бета упомянул старшего брата.
— У тебя был брат? – уточнил инструктор, подойдя к парню почти вплотную.
Парень молчал. Инструктор ударил его под дых, быстро, профессионально, без злости.
— Был?
— Нет. – выдавил новобранец, сгибаясь пополам.
— Вот и славно. Исправь меня, если ошибусь: у тебя никогда не было брата.
— Полисы не обязаны вас кормить. Полисы не обязаны вас спасать. Но они это делают – потому что вы нужны. Потому что без вас они падут. Это не долг. Это ЧЕСТЬ. – вопила Гризельда, пока они принимали упор лежа.
За провинности одного карали всех. Бо не уложился в шесть минут на полосе, и Гризельда заставила весь отряд снова и снова проходить препятствия в счет обеденного времени. Джим поймал себя на том, что злится на друга, а не на красноволосую стерву. Бо не виноват, твердил он себе, виноват тот, кто назначает наказание, а не тот, на кого повесили вину.
И все же он начинал привыкать. Прежде волю к сопротивлению притуплял страх, но уже к концу недели Джим выполнял ежедневные требования по привычке. Он запоминал план базы, расположение шлюзов, убеждал себя, что планирует побег и вскоре вернется к Дафни. Однако он не планировал. Ему не давали возможность сосредоточиться на чем-то кроме тренировок, грейдеров, эссенции и собственного выживания.
Джим и забыл, о чем толковала ему Рипли. Забравшие его с обеда инструкторы напомнили о его выходке. Они молча вели его по ранее неизвестному Джиму коридору, держась чуть позади.
Дверь шлюза поползли в разные стороны, и Джим вошел в другой блок базы, полностью принадлежавший военным из полисов. Здесь было больше света и пространства, люди в черном не выглядели замученными.
Как только Джим перешагнул порог, на плечо ему легла тяжелая рука, предупреждая. Без глупостей. На Джима поглядывали с интересом, будто в их отсек пробралась диковинная обезьянка.
На миг он забыл собственное имя, когда увидел грейдер.
Кусок металла высотой не меньше девяти метров, покрытый многослойной броней. Не гладкой, не обтекаемой, сваренной из листов разной толщины. Джим остановился у одной из четырех ног-опор, сочлененной, с гидравлическими мышцами, с когтистой ступней.
Его впихнули в кабину, освещенную синеватыми экранами. Внутри возился доктор Публий – тот самый мужчина со странно выбритой щетиной. Его вид всколыхнул еще свежие воспоминания о медблоке, и у Джима подкосились колени. Голова закружилась от щекочущего ноздри запаха антисептика.
Полуошейник с торчащей из него иглой висел на рычаге, опускающемся сверху, как паук в ожидании. Джим попятился. Уперся спиной в грудь инструктора. Он вспомнил слова Рипли: через иглу грейдер подключат к мозгу Джима. Игла была не толще конского волоса, но Джим вдруг понял, что не так он хотел умереть.