Академия Лунного Ключа

Глава 9. Три лада свиста

Тимка свистел. Он свистел за завтраком, свистел на уроке, свистел в коридоре, и все вокруг уже привыкли. Только Мира, читавшая вторую половину дневника, вдруг подняла голову от каши и прислушалась.

— Тим, — сказала она. — Ещё раз.

— Что ещё раз?

— Свистни так, как ты свистишь, когда думаешь.

Тимка удивился, пожал плечами и свистнул. Это была короткая мелодия на три ступеньки: вверх, вниз, потом протяжно вверх. Он так свистел с тех пор, как Мира помнила его, и никогда не задумывался, откуда это у него.

Мира молча протянула ему дневник, раскрытый на нужной странице. Там, среди рисунков папоротников и записей про кита, было нарисовано несколько нот, а под ними подпись рукой Лады:

«Димкин свист. Три лада. Когда он свистит, даже Безмолвие слушает. Только пауков боится, смешной».

Тимка прочитал. Потом прочитал ещё раз. Лицо его медленно меняло цвета: сначала стало бледным, потом красным, потом серьёзным, какого Мира у него никогда не видела.

— Это мой отец, — сказал он. — Дмитрий Мельников. Мельник из Подлесья.

— Он здесь учился?

— Не знаю. Он никогда не говорил. Он вообще мало говорит. Только свистит. — Тимка потёр лоб. — И пауков он правда боится. Я думал, это у нас семейное.

Ясна, Тоня и Бруно, сидевшие рядом, молча слушали. Бруно медленно отодвинул свою тарелку, что у тролля означало высшую степень тревоги.

— Надо ему написать, — сказала Мира.

— Я не умею писать письма, — признался Тимка. — Только рисовать мосты.

— Семь умеет носить. А писать буду я. Только нужно спросить так, чтобы он не испугался.

Они провозились с письмом весь вечер. Мира писала, Тимка зачёркивал, Ясна предлагала красивые обороты, Тоня исправляла ошибки, а Бруно в углу тихо жарил на печке орехи. Письмо получилось такое:

«Папа! Я в хорошей школе. Тут тоже есть кит и пироги. Ты знаешь, что такое Лунный Ключ? Если знаешь, ответь. Если не хочешь, тоже ответь. Я люблю тебя. Тимка».

Семь взял письмо в клюв, смешно хлопнул крыльями и вылетел в окно.

— Три дня туда, три обратно, — объявил он на прощание. — Если не заблужусь.

— Только не в болоте, — крикнули ему вслед.

— Один раз! — обиженно донеслось из темноты.

Пока Семь летал, жизнь в школе шла своим чередом, но с оттенком тревоги. Лёвку из лазарета перевели в тихую комнату на третьем этаже. Целители сделали всё возможное, но голос не возвращался. Мальчик сидел у окна, кормил голубей и иногда рисовал. Мира навестила его в пятницу. Она принесла яблоко и тетрадь с карандашами.

— Привет, — сказала она. — Я Мира. Я пришла просто посидеть.

Лёвка кивнул. Он был худенький, светловолосый, с огромными серыми глазами. На подоконнике стояла кружка, в которой, к удивлению Миры, плавало маленькое чайное привидение. Оно кружилось в чашке и тихо булькало.

— Это Чай-Тян, — написал Лёвка на тетрадном листе. — Он со мной с первого дня. Теперь он единственный, кто со мной разговаривает.

— Он что-то говорит?

— Булькает. Но я понимаю.

Мира села рядом. Некоторое время они молчали. Она прислушалась и вдруг почувствовала нечто странное. Не пустоту, как говорил Тимка. Скорее, замок. Тонкий, прозрачный, на котором не было ключа.

— Лёвка, — сказала она тихо. — Можно я попробую одну вещь? Это не больно. Я просто послушаю.

Он кивнул. Мира закрыла глаза и сосредоточилась так, как учил профессор Немой. Сначала ничего. Потом слабый, далёкий звук, словно кто-то пел под водой. Знакомая песенка про рыжего кота. Но голос был заперт где-то глубоко, за толстой стеной тишины, и стена была гладкой, без щелей.

— Он там, — сказала она, открывая глаза. — Голос не пропал, Лёвка. Он спрятан. Его кто-то держит.

Мальчик вздрогнул. Потом схватил карандаш и написал крупными буквами: «Кто?»

— Не знаю. Но я узнаю. Обещаю.

Она вышла из комнаты с ощущением, что только что дала самое серьёзное обещание в жизни. Тимка ждал в коридоре. Увидев её лицо, он ничего не спросил, просто пошёл рядом.

Ответ пришёл через шесть дней. Семь влетел в окно, едва живой, весь в паутине и с одним сломанным крылом. Он рухнул на стол прямо в миску с кашей и тяжело задышал.

— Паутина, — выдавил он. — Огромные пауки. Целая банда. Они хотели меня съесть, но я сказал, что я срочная почта, и они отпустили.

— Пауки умеют читать? — удивился Тимка.

— Они уважают бумагу, — ответил Семь с достоинством. — Вот письмо. Я его не открывал. Правда. Почти.

Тимка осторожно взял конверт. Он был простой, серый, с неровным почерком: «Тимофею Мельникову, в школу». Рука у отца была грубая, и буквы выходили крупные, как булыжники.

Они собрались в пустом классе. Тимка вскрыл конверт ножом для масла и вынул одинокий листок.

«Сын. Прочитал письмо дважды. Потом сел и сидел долго.

Да, я знаю, что такое Лунный Ключ. Я учился там почти тридцать лет назад. С Ладой Ветровой мы были неразлучны, как вы сейчас с Мирой. Она была лучше всех нас.

Я ушёл из Академии в ночь, когда она спустилась вниз. Не потому, что испугался. Потому что она взяла у меня одну вещь, и я до сих пор не знаю, зачем.

Ты спросишь какую. Я скажу при встрече. Но не сейчас: письма читают разные руки.

Одно скажу сразу. Не ходите туда, где слишком тихо. И если услышите ровный голос, закройте уши. Я свистел, чтобы заглушить его. Все эти годы.

Береги Миру. Она похожа на неё.

Отец».

Тимка перечитал письмо, сложил его пополам и аккуратно спрятал в карман. Потом сел на пол, обхватил колени руками и долго смотрел в стену.

— Он не рассказывал, — сказал он наконец. — Всю мою жизнь молчал.

— Он защищал тебя, — тихо сказала Ясна.

— От чего? От воспоминаний?

— От Безмолвия, — ответила Тоня. — Тишина питается воспоминаниями. Он учился не думать, чтобы его не нашли.

Тимка поднял голову. Глаза у него были красные, но улыбка вышла настоящая.

— Мира, — сказал он. — Он сказал: «Она взяла у меня одну вещь». Что это может быть?

Мира подумала. В дневнике было несколько страниц, склеенных между собой, которые она до сих пор не решалась разорвать. Она достала книгу и осторожно просунула в щель между страницами тонкий ножик Бруно. Бумага поддалась с тихим вздохом.

На склеенных страницах была одна-единственная запись, нарисованная чернилами и немного размытая:

«Д. отдал мне свой свист. Не навсегда, на время. Это единственное, что слышит Безмолвие и не может украсть, потому что свист не слово и не песня, а просто воздух, которому дали форму. Если я не вернусь, он заберёт его обратно. Но если вернусь, мы споём втроём. Он, я и тот, кто придёт».

Под записью был нарисован маленький ключ в форме полумесяца и три ноты.

— «Тот, кто придёт», — прошептала Ясна. — Это же вы. Вы трое.

— Нас четверо, — поправил Тимка и неловко добавил: — Ну, пятеро, если считать Семь.

— Шестеро, — вставил Бруно из угла. — Я тоже хочу быть.

Мира не стала спорить. Она вдруг ясно поняла, что идти придётся не одной. И ещё поняла, что отец Тимки, молчаливый мельник, всю жизнь держал в себе тайну, которая могла спасти остров. Он молчал не из трусости. Он молчал, потому что тишина вокруг него была единственной защитой.

— Тим, — сказала она. — Свистни ещё раз.

Тимка засвистел. Три ступеньки: вверх, вниз, протяжно вверх. И тут, прямо в классе, из карманов её плаща, из подкладки, из лоскутка рыбьей чешуи, раздался ответный звук. Тонкий, серебристый, едва слышный, как отзвук далёкого колокольчика.

Плащ откликнулся на свист.

Все замерли. Мира медленно развернула лоскут и вынула из подкладки крошечный предмет, который никто раньше не замечал. Это была ключевая бородка, не больше ногтя, вырезанная из лунного камня. Она слабо светилась и пульсировала в такт свисту.

— Ключ, — выдохнула Ясна.

— Не весь, — сказала Мира. — Только часть. Мама спрятала её в плаще. Для меня.

Тимка перестал свистеть. Свет в камешке погас. В комнате стало очень тихо.

— Значит, это правда, — сказал он. — Что-то вроде судьбы.

— Нет, — Мира улыбнулась, сжимая в ладони холодный камень. — Просто очень хорошая подготовка.

За окном ударил колокол. Начался вечер. И где-то глубоко под школой, в тишине, которой нет конца, кто-то услышал свист и очень тихо, очень вежливо, очень гладко проговорил:

«Нашлись».

Глава 10. Эхобол

В Академии Лунного Ключа была традиция, которую не отменяли даже во времена опасностей: осенний турнир Домов. Он проходил в конце октября, когда ночи становились длинными, а звёзды над островом висели так низко, что казалось, их можно достать метлой. Турнир назывался «Эхобол», и сам по себе был великолепным безумием.

Правила Тимка объяснял в столовой, расставляя на столе солонки, ложки и хлебные корки.

— Значит, так. Есть стадион, круглый, под открытым небом. Посередине висит Звонкий мяч. Он не мячик, а настоящий шарик из застывшего эха, и если его ударить, он поёт. Каждая команда состоит из семи человек. Двое слушателей, двое звонких, двое строителей, один хранитель. Слушатели ловят звук мяча, звонкие отправляют его, строители ставят заслоны, а хранитель держит ворота.

— Ворота, — сказала Ясна. — Это те огромные кольца на столбах?

— Да. Нужно протолкнуть мяч через кольцо противника так, чтобы он не успел перепеть. Если мяч успевают перепеть, он меняет хозяина.

— Перепеть? — не поняла Мира.

— Ну, спеть лучше, чем противник. Мяч слушается того, чей голос звучит чище.

— А если у кого-то голос, как у лягушки? — спросил Бруно.

— Тогда у него есть строители, — сказал Тимка. — Мы ставим стены из звука, чтобы лягушку никто не слышал.

Мира слушала и чувствовала, как у неё внутри тихо тает надежда на спокойный октябрь. Ясна, которая с первого дня болела за Дом Внимающих, вскочила и закричала, размахивая вилкой:

— В этом году мы победим! Нас давно никто не видел в финале!

— Нас не видели в финале лет двадцать, — мрачно напомнила Тоня. — Из-за Гранита и компании.

В тот же вечер выяснилось, что капитан команды Внимающих, шестикурсник по имени Игнатий Соловьёв, тяжело заболел. Не опасно, просто простудился, как это бывает с каждым, кто слишком долго стоит на ветру с открытым ртом. Команда осталась без слушателя, и на его место очень быстро нашли замену.

— Мира Ветрова, — сказал новый капитан, высокая девушка с тугими косами по имени Агата. — Ты слышала так, что весь зал подпрыгнул. Нам нужен такой слух.

— Я не умею играть, — возразила Мира.

— Научим.

— Я чихаю.

— Это даже лучше.

Первую тренировку Мира запомнила на всю жизнь. Ей выдали лёгкие кожаные перчатки с серебряными нитями, чтобы чувствовать вибрацию мяча, и поставили в центре поля. Агата встала рядом и коротко объяснила суть: слушатель закрывает глаза и ловит мелодию мяча, потому что мяч поёт у каждого по-своему, и если поймать его песню, можно подсказать команде, куда он полетит.

Звонкий мяч оказался огромным, размером с арбуз, прозрачным, переливающимся разными цветами, как мыльный пузырь. Он парил над землёй и тихо гудел.

— Слушай, — сказала Агата.

Мира закрыла глаза. Стадион наполнился звуками: топот ног, шорох плащей, крики, свист ветра. Она отодвинула всё это в сторону, как учил профессор Немой, и осталась наедине с мячом. Сначала он пел общую, нестройную мелодию, а потом вдруг, будто узнав её, повернулся и запел тоньше, ближе.

«Мира… Мира… Мира…»

Она вздрогнула и открыла глаза. Мяч висел перед ней неподвижно. Все смотрели на неё.

— Что случилось? — спросила Агата.

— Ничего, — выдохнула Мира. — Просто… он спел моё имя.

— Это нормально. Мяч подстраивается под слушателя. У каждого своя песня.

Но Мира знала, что это не так. Тот голос был слишком знаком. Слишком гладок.

Остаток недели прошёл в тренировках. Тимка в качестве строителя ставил стены из звука, и каждый раз, когда он свистел свои три ступеньки, поле вокруг него наполнялось золотистым светом, и стена выходила такой крепкой, что мяч отскакивал от неё как от камня. Бруно встал на ворота и, к общему удивлению, стал лучшим хранителем за последние годы: тролль не двигался, но мяч каждый раз сам, будто смущённый, обходил его стороной. Ясна, как выяснилось, умела петь так громко, что вспугивала птиц в радиусе километра.

— Идеальная команда, — сказала Агата в последний вечер перед турниром. — Ни одного нормального игрока, зато сердца большие.

Накануне игры, когда Мира возвращалась с поля, её остановил у ворот тот самый холодный голос:

— Ветрова.

Ромуальд Гранит стоял, прислонившись к колонне, и наблюдал за ней серыми глазами. В руках у него был кожаный шлем звонкого, а на лице вежливая, ледяная улыбка.

— Слышал, ты в команде Внимающих. Поздравляю.

— Спасибо, — осторожно сказала Мира.

— Не за что. Просто хочу предупредить. — Он шагнул ближе и понизил голос: — Завтра мы будем играть против вас в первой игре. Я капитан Звонких, и мы не проигрываем. Особенно новичкам, которые чихают.

— Я не просила.

— Нет. Но ты всё равно мешаешь. — Он наклонил голову. — Знаешь, в чём проблема, Ветрова? Тебя слишком много. Ты вошла в школу, и все вокруг замерли, как будто ты принесла в зал огонь. А я здесь с одиннадцати лет, и никто не смотрит на меня так, как на тебя. Это неприятно.

— Это не моя вина.

— Нет. — Он усмехнулся. — Но будет моя, если я не поставлю тебя на место.

Он ушёл, быстро, не оглядываясь. Мира смотрела ему вслед и вдруг поймала себя на странной мысли: в его словах не было злобы, только усталость. Как у человека, который очень давно хочет, чтобы его заметили.

Утро турнира выдалось яркое и ветреное. Стадион, огромный овал из серебристого камня, был заполнен до отказа. На трибунах развевались знамёна четырёх домов: синие у Внимающих, золотые у Звонких, зелёные у Строящих, красные у Хранящих. Оркестр из живых флейт и самоиграющих барабанов гудел на всю округу. Бумажные птицы метали над трибунами конфетти, а из колб, подвешенных к столбам, лился сладкий пар, пахнущий яблоками.

Директор Тихомолк сидел в почётной ложе и аплодировал, опираясь на трость. Рядом с ним сидели мадам Полынь, мадам Звон и профессор Немой, который выглядел непривычно напряжённым и всё время оглядывался по сторонам.

Первый свисток прозвучал, когда солнце стояло над самым центром поля. Звонкий мяч вспыхнул, ярко и пронзительно запел, и две команды рванулись друг к другу.

Мира стояла на своём месте, у голубой линии, и закрыла глаза. Первые секунды всё сливалось в сплошной шум: топот, крики, плеск золотого света от заклинаний звонких. Потом она нашла мяч. Он пел высокую, очень чистую ноту, но с какой-то странной хрипотцой, как будто кто-то вплёл в неё чужую нить.

— Влево! — крикнула она. — Он идёт к Тимке!

Тимка, не раздумывая, свистнул, и золотая стена выросла перед несущимся мячом. Мяч отскочил, развернулся, и Ясна поймала его своим мощным, звонким «а-а-а!», от которого у ближайших зрителей заложило уши.

Так шла игра. Внимающие держались неожиданно уверенно: Мира слышала каждое движение мяча, Тимка и второй строитель блокировали атаки, Бруно в воротах был непробиваем, а Ясна пела так, что даже у Звонких иногда дрожали колени. Счёт был три-два в пользу Внимающих, когда в игру вступил Ромуальд.

Он взлетел над полем на лёгком звуковом вихре, сложил ладони и запел. Голос его был невероятно чистым, нечеловечески ровным, и мяч, дрогнув, повернулся к нему, будто притянутый магнитом. Мира открыла глаза и почувствовала, что внутри у неё что-то холодно щёлкнуло.

Слишком ровный голос.

— Стоп! — закричала она, но было поздно. Мяч вылетел из зоны Внимающих и, набирая скорость, рванул к голубым воротам. Бруно кинулся наперерез, но мяч, словно живой, обогнул его и ударил в кольцо. Счёт стал три-три.

— Это нечестно! — завопил кто-то с трибун Внимающих.

— Всё по правилам! — донеслось с золотой скамьи.

Мира смотрела на Ромуальда. Он стоял в воздухе, сияющий, бледный, с широко открытыми глазами. Потом его взгляд встретился с её взглядом, и она увидела в нём панику. Он сам не понимал, что только что произошло.

«Это не он, — подумала она. — Что-то поёт через него».

И в этот момент стадион наполнился шорохом. Не звуком, а его отсутствием. Волна глухоты прокатилась по трибунам от дальнего края, ряд за рядом. Люди открывали рты, смеялись, кричали, и ничего не было слышно. Только странная ватная тишина.

Мира поняла раньше всех.

— Безмолвие, — прошептала она. — Оно здесь.

Глава 11. Волна тишины

Тишина ползла по стадиону, как туман по реке. Она не ломала, не рушила, не била. Она просто отнимала. Сначала пропал рёв трибун, потом звон барабанов, потом шорох конфетти, который ещё секунду назад сыпался с неба разноцветным дождём. Люди кричали, и их рты открывались широко, но слышно не было ничего.

Мира стояла посреди поля и слышала всё. Не ушами, а тем внутренним слухом, о котором говорил профессор Немой. Она слышала не звуки, а их исчезновение, как слышат пустое место на полке, откуда убрали любимую книгу. И ещё она слышала откуда идёт волна.

— Тимка! — крикнула она, хотя не знала, услышит ли он. — Трибуны слева! Нижний ряд!

Тимка не услышал, но понял по её лицу. Он повернулся в ту сторону, куда она показывала, и застыл. В нижнем ряду, у самой ограды, сидели трое в серых плащах. Они не двигались. Они не хлопали, не кричали, не смотрели на игру. Они просто сидели, опустив капюшоны, и от них, как круги по воде, расходилась тишина.

Пустые.

Мира почувствовала холод в животе. Их было трое, а может, и больше, затаившихся в толпе, невидимых среди тысяч оживлённых лиц. Они не собирались нападать. Они собирались забрать то, что принадлежит школе, голос за голосом, пока никто не заметил.

— Бруно! — Она замахала руками. — Бруно, ворота!

Тролль глянул на неё, потом на трибуны, потом без слов бросил свой пост и тяжело побежал к ограде. Тимка рванул за ним. Ясна, не понимая, что происходит, но доверяя друзьям, открыла рот и запела, но звука не получилось. Только беззвучное движение губ.

На другом конце поля Ромуальд стоял в воздухе с поднятыми руками, и по лицу его катились слёзы. Мира видела, что он пытается что-то кричать, но его голос уходил в пустоту. Тот самый чистый, идеальный голос, которым он так гордился, вытягивался из него, как нитка из клубка, и таял над трибунами.

Она поняла: тот, кто управляет Пустыми, использовал его. Подцепил на крючок его гордость, его желание быть лучшим, и пропустил через него тишину, как воду через трубу.

— Ромуальд! — закричала она. Звука не получилось, но она не остановилась. Она побежала к нему через поле. Каждый шаг отдавался внутри глухо, как удар в вату. Мяч, всё ещё парящий над землёй, дрогнул и замолк.

Мира добежала до того места, где в воздухе висел Ромуальд, и схватила его за подол мантии. Он посмотрел вниз. Серые глаза были огромные и перепуганные. Он беззвучно закричал: «Что со мной?»