Другой мир «книга первая»
Рядом с кроватью стоял столик с пузырьками, бинтами и книгами в кожаных переплётах — следы десятков лекарей, которые уже побывали здесь.
Барон кашлянул, и этот кашель прозвучал как скрежет старого дерева.
— Тимур, — голос его был слабым, но в нём ещё слышалась привычка повелевать. — Ты привёз лекаря?
Тимур шагнул в сторону, освобождая мне место. Я подошла ближе, но не склонилась в поклоне. Остановилась на расстоянии вытянутой руки — достаточно близко, чтобы он видел мои глаза, но не настолько, чтобы казаться почтительной.
— Я не просто лекарь, — сказала я ровно. — Я та, кто скажет вам правду. Даже если вы не захотите её слышать.
Барон чуть приподнял бровь.
— Правду можно услышать и от слуги. Зачем мне ты?
Я шагнула вперёд и спокойно взяла его руку — не грубо, но твёрдо, так, что он не смог бы отдёрнуть её, даже если бы захотел. Мои пальцы на мгновение замерли на его запястье, будто прислушиваясь не к пульсу, а к чему-то глубже. По комнате словно пробежал тихий, невидимый холод — будто воздух на секунду стал гуще.
Я прикрыла глаза, вглядываясь внутрь его тела, и стояла так несколько долгих мгновений. Барон смотрел на меня с недоверием, смешанным с тревогой, а Тимур и писарь застыли, не зная, что делать.
Наконец я отпустила его руку и выпрямилась.
Слуги и писарь поспешно попятились к дверям. Тимур задержался на мгновение, будто хотел возразить, но встретился со мной взглядом — и молча последовал за остальными. Дверь закрылась с глухим стуком, отрезав комнату от остального мира.
Только огонь в камине продолжал тихо потрескивать.
Я снова повернулась к барону. Теперь в моём голосе не было ни вызова, ни торжественности — только холодная, беспощадная ясность.
— Вас травят, господин. Ядом.
Барон побледнел, хотя казалось, что бледнее уже некуда.
— Что… что ты несёшь? — прошептал он.
— Аконитин, — сказала я. — Его подмешивают вам в настойку из корня валерианы. Очень тонкая примесь — обычный лекарь её не заметит. Но она накапливается. Поражает сердце и нервную систему. Сначала слабость, потом дрожь, потом остановка дыхания. Вы не болеете, господин. Вас убивают. И если мы не остановим источник сегодня, следующей недели вы не переживёте.
Барон вцепился пальцами в край меха, костяшки побелели.
— Кто? — выдохнул он. — Кто мог…
Я покачала головой.
— Это не мой вопрос. Мой вопрос — кто имел доступ к вашим настоям и как давно это началось. Но я могу сказать одно: я знаю, как остановить действие яда. Но моё лечение стоит не золота. Оно стоит решения.
И в этот момент тишина в комнате стала звенящей.
Барон откинулся на подушки, будто хотел отодвинуться от меня, хотя дальше было некуда. Его пальцы судорожно вцепились в мех, а в глазах вспыхнул тот самый упрямый, почти звериный огонь — не страх, а ярость от того, что кто-то посмел назвать его смерть так буднично, словно это расписание торгов.
— Выгнать её, — голос барона прозвучал хрипло, но достаточно громко, чтобы эхо прокатилось по высоким сводам. — Немедленно. Я не позволю какой-то бродяжке пугать меня сказками про яды.
Я не шелохнулась. Даже не моргнула. Просто смотрела на него — спокойно, без вызова, но и без покорности. Пусть кричит. Пусть зовёт стражу. Пусть делает всё, что привык делать, когда ему страшно.
Дверь приоткрылась, и в щель заглянул один из слуг — бледный, с расширенными глазами, будто уже знал, что сейчас произойдёт что-то, после чего прежняя жизнь в усадьбе не будет прежней.
— Не надо, — сказала я, не оборачиваясь, но так, чтобы он услышал. — Закрой дверь. Это разговор не для чужих ушей.
Слуга замер, перевёл взгляд с барона на меня, будто решал, чью волю исполнить, и в итоге тихо прикрыл створку.
Барон дёрнулся, будто хотел крикнуть снова, но закашлялся. Кашель был сухим, жёстким, рвущим горло, и после него он обессиленно опустился на подушки, прикрыв глаза на мгновение. Когда открыл — в них уже не было прежней ярости. Только усталость и тень сомнения.
— Ты… — он сглотнул, и этот простой жест вдруг показался мне страшнее любого крика. — Ты говоришь так, будто знаешь, что будет.
— Потому что знаю, — ответила я ровно. — Я не смогу вылечить вас до конца, господин. Аконитин слишком глубоко въелся в кровь и нервы. Но я могу замедлить его. На несколько недель, может, месяцев — если вы будете слушать каждое моё слово и не станете делать по-своему.
Он прищурился, будто пытался разглядеть во мне не женщину, а ловушку.
— А если я не стану слушать?
Я чуть наклонила голову, не отводя взгляда.
— Тогда через два-три дня вы впадёте в кому. Ещё через день — умрёте. И никто не поймёт, что это было. Все скажут: «барон был стар, он давно болел». И только я буду знать, что его добили каплей настойки, которую ему подавали с поклоном.
В комнате стало тихо. Даже огонь в камине будто притих, и только изредка щёлкала прогоревшая поленница.
Барон долго смотрел на меня. Потом медленно, осторожно приподнялся на локте — движение далось ему с трудом, и он стиснул зубы, чтобы не показать, как оно его измотало.
— Допустим, — произнёс он наконец, и слово прозвучало как уступка, тяжёлая, выстраданная. — Допустим, ты не лжёшь. Что ты хочешь взамен? Не говори про золото. У меня его много, но оно не лечит.
Я не стала тянуть. Не стала ходить вокруг да около.
— Я хочу не золото, господин. Я хочу, чтобы вы приняли одно решение — сейчас, не откладывая. И чтобы с этого дня никто не смел ставить под сомнение мои слова, когда речь идёт о вашей жизни.
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только горечь человека, который впервые за долгие годы чувствует, что не всё в его руках.
— Ты просишь не золота, а власти.
— Я прошу права действовать, пока ещё есть время, — поправила я. — Это не власть. Это инструмент.
Он снова закашлялся, и на этот раз, когда приступ отпустил, в его глазах мелькнуло что-то похожее на смирение.
— Хорошо, — выдохнул он. — Останься. Скажи, что делать. Но если через три дня со мной ничего не случится — я велю выгнать тебя так далеко, что ты и дороги назад не найдёшь.
Я кивнула.
— Этого времени хватит, чтобы вы поняли: я не лгу.
Я не стала ждать ни секунды — время сейчас было дороже золота, дороже любых титулов.
— Убрать все настои, все травы, всё, что хоть отдалённо похоже на лекарство, — голос мой прозвучал жёстко, без намёка на просьбу. — Каждую склянку, каждый мешочек — вон из покоев. И проветрить комнату. Сейчас же.
Слуги замерли на миг, будто не веря, что кто-то смеет так распоряжаться в святая святых усадьбы, но тяжёлый, усталый взгляд барона, который он даже не пытался поднять, словно дал им молчаливое разрешение. Они сорвались с места: кто-то кинулся к столику, хватая пузырьки, кто-то потянул тяжёлые створки окон — и в комнату ворвался ледяной воздух, разом выдувая душный запах лекарств и болезни.
Барон хотел было что-то сказать, может, возразить, но вместо слов у него вырвался только короткий, сухой кашель — и он снова обессиленно опустился на подушки.
Я подошла вплотную, не касаясь его, но так близко, что он чувствовал моё присутствие как тень, которая не даёт спрятаться даже в собственных мыслях. Закрыла глаза — и не успела толком сформулировать мысль, как зелёная дымка уже скользнула от меня к нему, тонкая, текучая, будто живая. Это была моя аура — она не ждала приказов, не требовала усилий. За последний месяц она стала как дыхание: я только думала, что нужно сделать, а она уже делала, подчиняясь мне рефлекторно, безошибочно.
Она проникла глубже, не обжигая, не давя — ровно, настойчиво, как вода, что находит трещины в камне. Я видела, как яд расползается по нему — тонкие чёрные нити, оплетающие сосуды, въедающиеся в сердце. Я направила поток, заставляя кровь двигаться быстрее, выталкивая отраву, прогоняя её через фильтры тела. Печень — восстановись хоть немного. Почки — работайте. Очищайте.
А потом я дала импульс самой регенерации — не просто залечить, а заставить клетки вспомнить, как быть живыми. Подкачала тело барона своей силой, как вливают воду в пересохший колодец, зная, что это не спасёт от засухи, но даст глоток, чтобы продержаться.
Он вдруг глубоко, резко вздохнул — так, будто только сейчас впервые за долгое время смог вдохнуть по-настоящему. Его пальцы, до этого судорожно вцепившиеся в мех, чуть разжались. Лицо, искажённое болью и усталостью, на мгновение стало спокойнее. Он приподнял веки и посмотрел на меня — уже не с гневом, не с недоверием, а с чем-то похожим на изумление.
— Я… — он запнулся, будто сам не верил тому, что чувствует. — Мне… стало легче.
Я открыла глаза и покачала головой.
— Эффект недолгий, господин, — сказала я прямо, не пытаясь смягчить правду. — Яд глубоко. Он поразил сердце и сосуды, а ваше тело истощено — оно не успевает бороться. То, что я сделала, — не лечение. Это передышка. Может, день. Может, два. Но не больше.
Барон медленно провёл ладонью по лицу, будто стирая остатки слабости, и сжал губы. В его взгляде снова мелькнула привычная властность — но теперь она была не надменной, а отчаянной, как у человека, который понял, что земля под ногами дрожит, и нужно успеть сделать самое важное, пока она не ушла из-под ног.
— Что дальше? — спросил он тихо, но твёрдо. — Что мне нужно сделать, чтобы протянуть дольше?
Я чуть наклонила голову, глядя ему прямо в глаза.
— Дальше — вы будете делать ровно то, что я скажу. Без споров. Без гордости. Потому что сейчас ваша гордость не спасёт вам жизнь. А моё слово — может.
Я не стала тянуть. Не было ни секунды на мягкость, на подбирание слов, чтобы не задеть его гордость. Гордость сейчас не вылечит сердце.
— Слушайте меня, господин, — голос прозвучал ровно, но в нём звенела сталь, которую нельзя оспорить. — И слушайте так, будто от каждого слова зависит, проснётесь ли вы завтра.
Барон чуть приподнялся на локте — движение далось тяжело, но он заставил себя сесть прямее, будто хотел вернуть хоть каплю прежнего величия. Только теперь это величие выглядело хрупким, как лёд на первом морозе.
— Говори, — выдохнул он. — Пока я ещё могу слышать.
Я шагнула ближе, не для поклона, не для утешения — чтобы он видел: я не прошу, я требую.
— Правило первое: ни капли никакой настойки. Ни валерианы, ни пустырника, ни «того, что пил раньше». Всё, что пахнет травами, — сжечь. Прямо сейчас, во дворе, чтобы пепел унесло ветром.
Слуги у дверей переглянулись, но я даже не посмотрела на них — только на барона. Он должен был сам отдать этот приказ. Пусть это будет его решение, а не моя прихоть.
Он помолчал мгновение — и кивнул, коротко, резко.
— Сделайте, как она говорит, — голос звучал хрипло, но в нём снова слышалась власть, пусть и сдавленная усталостью. — Всё сжечь.
Один из слуг торопливо поклонился и выскользнул за дверь.
— Правило второе, — продолжила я. — Еду приносить только после моей проверки. Я буду смотреть на каждую тарелку, на каждую ложку. Если повар хоть раз скажет «да я сто лет готовлю», я велю его отстранить. Мне не нужны традиции, мне нужна чистота.
Барон едва заметно скривился — не от боли, а от того, как нелепо звучало это в стенах его усадьбы: хозяйка кухни под надзором какой-то женщины. Но он не возразил. Только сжал край меха, будто цеплялся за реальность.
— Третье: в эти покои не входить никому, кроме меня и одного слуги — того, кто будет просто стоять у двери и молчать. Никаких лекарей, никаких травников, никаких «знающих баб», которые шепчут над водой. Любой чужой совет — смерть. Для вас.
Он наконец посмотрел мне прямо в глаза — и в этом взгляде не было уже ни гнева, ни высокомерия. Только горькое понимание.
— Ты говоришь так, будто я уже не хозяин здесь, — тихо произнёс он.
— Вы хозяин, господин, — ответила я без паузы. — Но сейчас вы — сосуд, в котором горит огонь. А яд — это вода. И если кто-то плеснёт хоть каплю, огонь погаснет. Я не пытаюсь забрать вашу власть. Я пытаюсь удержать её, пока ваше тело ещё способно её носить.
Он медленно кивнул, будто каждое движение теперь стоило ему усилий.
— Хорошо, — сказал он, и это слово прозвучало как признание. — Пусть будет так.
— Четвёртое, — я не дала ему времени на раздумья. — С этого момента вы не принимаете решений, которые могут вас утомить. Никаких советов, никаких разбирательств по налогам, никаких споров с управляющим. Если Тимур или кто-то ещё придёт с бумагами — пусть ждут. Ваша единственная задача сейчас — лежать, дышать и не сопротивляться тому, что я делаю.
Тут в дверях мелькнуло знакомое лицо — Тимур. Он стоял на пороге, не решаясь войти, будто боялся нарушить хрупкое равновесие в комнате. В его глазах читалось: «Это уже не про налог. Это про выживание».
Я чуть повернула голову.
— Тимур, — голос прозвучал спокойно, но твёрдо. — Ты остаёшься. Будешь моим голосом там, где я не могу быть. Следи, чтобы никто не приносил в усадьбу ничего «для здоровья». Если кто-то скажет «это же просто мёд», — останови. Проверь. Принеси мне.
Тимур медленно кивнул, сжимая кулаки, будто пытался удержать в себе всю ту бурю, что сейчас кипела у него внутри.
— Я понял, — сказал он глухо. — Я всё сделаю.
Барон снова откинулся на подушки — не от слабости, а будто вдруг осознал, как много всего теперь держится не на его воле, а на чужих руках. На моих. На руках Тимура. На молчании слуг.
— Значит, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — теперь моя жизнь в твоих руках.
Я не отвела взгляда.
— Ненадолго, господин, — сказала я честно. — То, что я сделала сейчас, — это отсрочка. Яд слишком глубоко. Сердце и сосуды и ваш организм истощены. Но пока я здесь, я не дам ему погасить огонь.
Он прикрыл глаза на мгновение, а когда открыл — в них уже не было сопротивления. Только усталость и странная, почти детская надежда.
— Тогда действуй, — прошептал он. — Пока есть время.
И я начала. Не с новых заклинаний, не с таинственных ритуалов — с самого простого: приказала принести чистую родниковую воду, самую холодную, какую найдут. Велела, чтобы её кипятили трижды и наливали в серебряный кубок — металл хоть немного сдерживал возможные примеси. Пока слуги метались, выполняя приказы, я снова подошла к кровати. Зелёная дымка снова скользнула от меня к нему — уже не так ярко, не так мощно: я берегла силу, растягивала её, как берегут последнюю свечу в долгой ночи.
Она тихо обволакивала его, не спеша, не давя — просто напоминала телу, как быть живым. Как качать кровь. Как дышать. Как не сдаваться.
Барон сделал ещё один глубокий вдох — и на этот раз в нём не было изумления. Только тихое, усталое облегчение. Будто он наконец-то позволил себе поверить, что хоть на эти часы, хоть на эти дни кто-то другой будет держать стену между ним и смертью.
Тимур вышел из покоев барона, и дверь за ним закрылась с глухим, почти ритуальным стуком — будто отрезала эту комнату от всего остального мира. Я слышала, как в коридоре его голос сразу стал твёрже, чем раньше, будто он сам становился щитом усадьбы.
— С этого момента ни одна корзина, ни один мешок не проходит во внутренние помещения без моего осмотра, — говорил он так, что даже сквозь толстые стены было слышно: спорить не стоит. — На кухне — только то, что проверено. Если повар скажет «я сам всё приготовил», пусть сперва покажет мне каждую банку, каждый мешочек с пряностями. И ещё: найдите управляющего. Мне нужно знать, кто отвечал за лекарства барона и кто приносил ему настойки.
Я не видела, как кивали слуги, не видела, как шагнул вперёд стражник, — мне не нужно было видеть. Я чувствовала эту суету как лёгкую дрожь по каменным стенам: люди наконец-то начали действовать, а не просто ждать, пока всё решится само.
А здесь, в покоях, тишина была совсем другой. Она не была пустой — она была наполнена борьбой. Каждый удар сердца барона отдавался в комнате, как тихий, упрямый протест против яда, который всё ещё жил в его крови.
Я стояла у изголовья, не садясь, не позволяя себе ни секунды расслабления. Зелёная дымка снова скользила от меня к нему — не яркая, не бурная, а тонкая, как шёлковая нить, которая только и держит на себе весь узор. Я не гнала силу, не пыталась выжечь яд одним рывком — теперь я тянула его по капле, заставляя тело работать.
Барон дышал глубже, чем раньше, но в этом дыхании всё ещё слышалась усталость — будто он шёл по глубокому снегу и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Его веки подрагивали, но он не спал. Просто лежал, прислушиваясь к себе, к тому, как внутри что-то медленно, неохотно начинает подчиняться чужой воле — моей воле.
Я смотрела на него, но видела не лицо, не морщины, не тяжесть лет — я видела тонкие чёрные нити яда, которые всё ещё цеплялись за сосуды, за сердце, будто не хотели отпускать свою добычу. И с каждым мгновением я понимала: моей силы хватит лишь на то, чтобы отодвинуть край. Не убрать пропасть. Не исцелить. Только дать время.
И тогда, не отводя взгляда от барона, я задумалась — впервые не о том, как спасти его, а о том, как не стать следующей жертвой.
«Я могу вытягивать яд из других, — пронеслось у меня в голове, — но кто вытянет его из меня, если он ко мне прилипнет? Если я вдохну ту же отраву, что была в настойке? Если капля яда останется на моих пальцах, на одежде, в воздухе, который я вдыхаю?»
Я вспомнила, как за последний месяц моя аура стала рефлексом — я не училась ей годами, я просто выживала, училась чувствовать опасность кожей. А теперь эта же аура должна стать не только оружием, но и щитом.
Но вдруг меня пронзила другая мысль — простая, но такая очевидная, что я едва не усмехнулась от того, что не додумалась до неё раньше.
«А если не отталкивать яд… а просто не давать ему задержаться? — пронеслось в голове. — Если заставить собственные органы работать так, чтобы любая отрава не успевала зацепиться, не успевала пустить корни. Печень — пусть фильтрует мгновенно, не давая яду осесть. Почки — пусть гонят жидкость, вымывая всё лишнее, прежде чем оно успеет проникнуть глубже. Пусть мой организм станет не крепостью, которую нужно оборонять, а стремительным потоком, который просто уносит отраву прочь, не давая ей причинить вред».
Я чуть изменила фокус своей ауры — не наружу, к барону, а внутрь, к себе. Не грубо, не рывком, а мягко, словно настраивала невидимые струны. Я не строила панцирь — я перенастраивала внутренние потоки. Печень отозвалась первым тёплым импульсом — будто поняла приказ и тут же ускорила работу. Почки подхватили ритм, и я почувствовала, как по телу пробежала лёгкая, почти незаметная волна — не боль, не напряжение, а именно движение, словно кровь стала чуть быстрее, чуть чище.
Зелёная дымка вокруг меня чуть дрогнула, подстраиваясь под новый порядок, и я поняла: теперь я не просто отталкиваю опасность — я не даю ей шанса. Любой яд, который попытается проникнуть в меня, будет моментально выведен, не успев причинить вреда.
Я чуть наклонила голову, прислушиваясь не к словам, не к звукам, а к этому новому, ровному ритму внутри себя. И прошептала почти беззвучно, так, что даже барон, если бы услышал, не разобрал бы слов:
— Держись, господин. Я не дам тебе упасть. А теперь я и себе не позволю сломаться.
Он приоткрыл глаза — не широко, лишь на мгновение, будто хотел убедиться, что я всё ещё здесь, не исчезла, не оставила его одного с этой тишиной и болью.
— Ты… — голос его был хриплым, но в нём уже не было прежнего гнева, только усталость и странная, почти детская просьба. — Ты не уйдёшь?
Я покачала головой.
— Не сейчас, — сказала я спокойно.— Сейчас я нужна здесь. А теперь у меня есть способ не подпускать яд к себе так близко — не щитом, а скоростью. Он не успеет зацепиться.
Он снова прикрыл глаза, и на этот раз в его лице появилось что-то похожее на доверие — не к титулам, не к власти, а ко мне, к той, кто стояла рядом и держала в руках его жизнь, будто это был не тяжёлый груз, а хрупкий сосуд, который нельзя ни уронить, ни сжать слишком сильно.
Тишина снова опустилась на комнату, но теперь она не была пустой. В ней слышалось дыхание барона, тихий треск огня в камине и едва уловимое, ровное движение зелёной дымки — как пульс, который держал эту комнату на краю пропасти и не давал ей рухнуть.
Я всё ещё стояла у изголовья, прислушиваясь к новому ритму внутри себя — к этому ровному, стремительному течению, будто кровь теперь бежала не просто по жилам, а по чистому руслу, не оставляя яду ни единой трещины, чтобы зацепиться. И вдруг — едва уловимый укол где-то на границе чувств, как лёгкое покалывание на языке, хотя я ничего не пробовала.
В дверях появился слуга с серебряным кубком — тем самым, что я велела наполнить родниковой водой, трижды прокипячённой. Он поклонился, протянул кубок, стараясь не смотреть мне в глаза — будто боялся, что я увижу в его взгляде что-то лишнее.
Я не взяла кубок. Только чуть наклонила голову, принюхалась — не к запаху, а к самой сути воздуха вокруг него. И почувствовала это снова: тонкий, едкий оттенок, будто кто-то едва-едва, почти незаметно, коснулся воды чем-то горьким. Не валериана. Не обычная трава. Что-то свежее, незнакомое, но от этого не менее опасное.
Моя новая настройка сработала мгновенно: тело не дало отраве проникнуть глубже, только отметило её, как сторожевой пёс щёлкает зубами на тень.
— Поставь на стол, — голос прозвучал спокойно, но в нём уже звенела сталь. — И выйди.
Слуга торопливо кивнул, опустил кубок и почти выбежал из комнаты.
Я посмотрела на воду — в серебряной чаше она казалась чистой, прозрачной, идеальной. Но я знала: в ней есть капля, которой хватит, чтобы барон снова начал задыхаться.
Барон приоткрыл глаза, следил за мной, не понимая, почему я не поднесла ему воду, почему застыла, будто прислушиваясь к тишине.
— Не то, — коротко сказала я, не сводя взгляда с кубка. — В ней что-то есть. Слишком свежее, слишком резкое. Мой организм поймал это раньше, чем оно успело бы меня коснуться.
Он хотел что-то сказать, но только сжал край меха — и в этом жесте было не раздражение, а внезапное, горькое понимание: яд теперь прячется даже в том, что должно спасать.
— Значит… — прошептал он. — Даже вода…
— Даже вода, — подтвердила я. — Но теперь я чувствую это сразу. Не как угрозу, а как сигнал. Как звон колокола, который звучит ровно за миг до беды.
Зелёная дымка вокруг меня чуть уплотнилась, будто сама аура теперь работала не только как проводник, но и как фильтр — ловила малейшее искажение, малейшую примесь. Я снова подошла к кровати, но теперь не для того, чтобы тянуть яд, а чтобы удержать то хрупкое равновесие, которое только-только начало устанавливаться.
А в коридоре тем временем Тимур шёл по главному крылу усадьбы, и с каждым шагом воздух вокруг него становился тяжелее от напряжения. Слуги расступались, стражники вытягивались по струнке, но он не замечал этого — он искал того, кто должен был знать всё: управляющего.
И нашёл его у дверей кладовой — высокий, сухощавый мужчина в тёмно-сером камзоле, с лицом, будто высеченным из камня. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на суету вокруг так, словно это была не угроза жизни барона, а досадная мелочь, мешающая порядку.
— Где вы были, когда барону носили настойки? — голос Тимура прозвучал ровно, но в нём звенела угроза.
Управляющий чуть приподнял бровь — не испуганно, не виновато, а почти насмешливо.
— Я был там, где и положено, — ответил он спокойно. — Следил за хозяйством. А настойки приносил лекарь. Или слуга. Я не обязан проверять каждую склянку.
Тимур шагнул ближе, не повышая голоса, но так, что даже стражник рядом невольно отступил на полшага.
— Вы обязаны проверять всё, — сказал он тихо, но отчётливо. — Особенно то, что касается здоровья господина. А теперь скажите: кто отвечал за закупку трав? Кто принимал поставки? Кто решал, какие настойки держать в покоях?
Управляющий не дрогнул. Только чуть склонил голову, будто оценивал Тимура, как оценивают упрямую лошадь.
— Всё это было согласовано, — произнёс он ровно. — С лекарем. С прошлыми распоряжениями барона. Я лишь исполнял порядок.