Другой мир «книга первая»

Глава 16 « Дорога в Миркар »

Утром мы проснулись сами, а не от того что нас разбудил дед. В доме было тихо. Антон потянулся и тут же резко прижал меня к себе. Провел рукой по бедру, рука скользнула выше. Нащупав мою грудь. Перевернул меня на спину и лег сверху, покрывая меня поцелуями. Я обвила его руками и ногами. Мое дыхание стало тяжелее и чаще, сердце билось с бешеной скоростью...

И тут хлопнула дверь...

Антон замер. Я старалась даже не дышать.

–Алиса, Антон, просыпайтесь. –быстро проговорил дед, проходя мимо нашей комнаты в кухню.

Антон встал, быстро оделся и вышел. Я же встала неохотно. Оделась, привела себя в порядок и тоже пошла на кухню.

–Алиса, тебе нужно ехать в столицу делать документы. У меня есть знакомый, который там работает, он поможет. Документы тебе сделают за пару дней, но вот что делать с твоим титулом ума не приложу. Но думаю, он поможет и с этим. Завтра выезжаете пораньше. –сказал дед.

Дед, открыв шкатулку и вынув мешочек из кармана, высыпал все содержимое на стол. Перебрав их, и набрал пятнадцать камушков, положил их обратно в мешочек, отдал Антону. И сказал:

–Вот эти камни вы продадите и возвращайтесь с деньгами. Чует мое сердце, скоро приедут и будут просить деньги за то, что мы живем здесь. Продать сможете в гильдии или тех, кто скупает. Хотя, Антошка, ты и сам это все знаешь.

Антон кивнул и убрал все в пространственный карман.

Дед достал еще один мешочек и сложил еще штук восемь заряженных, готовых к продаже.

–А эти пусть пока полежат. Алиса, тот, что я тебе дал, заряжай его. У него емкость очень большая. Ты в него сможешь раз пятнадцать слить полностью резерв. Он очень дорогой.

–Хорошо. –сказала я.

Мы позавтракали. Дед снова куда то ушел.

Я после этих дней, как приехала сюда, не отдыхала. Каждый день обучение, усиление, прокачка. Нет, мне это нравилось. Мне нравилось учиться новому. И мне не было скучно.

Но вот отправка в столицу меня выбила из колеи. Честно, я вообще не хотела туда ехать.

– Алис. Ты понимаешь, что твоя прокачка и учеба с дедом дали такой толчок в развитии. Что мне иногда кажется, что ты становишься сильнее меня. И это меня не пугает, а больше настораживает. Потому что у меня ушло много времени на это. У тебя же две недели. –с хмурым лицом сказал Антон.

–Потому что я хочу вернуться домой. Но до твоего деда я силой не дотягиваю. Мне нужно стараться еще больше и усерднее. –произнесла я.

Пришел дед, и он не успел разуться, как я выпалила, что хочу поменять внешность.

Дед замер на месте. Но все же взял себя в руки, снял обувь, повесил шубу. Прошел к столу и сказал:

–Хорошо. Давай попробуем.— Сядь, — сказал дед. — Закрой глаза. Я буду говорить, ты — делать. Но сначала послушай.

Я села. Он сел напротив.

— Лекарская магия работает с телом через слои. Кожа — пигмент, плотность, текстура. Мышцы — форма, объём. Кость — рост, пропорции. Последнее — самое тяжёлое. Костная перестройка болезненна и занимает время. Но ты прошла перестройку тела, значит, каналы готовы. Справишься.

Он помолчал.

–Мне надо осветлить кожу, волосы и сделать рост выше, лицо трогать не буду. – быстро проговорила я.

— Начнём с кожи. Закрой глаза. Почувствуй кожу. Не как в зеркале — изнутри. Каждый слой, от поверхности до подкожной ткани. Потом потяни пигмент. Не выцветай — осветляй. Представь, что солнце, которое сделало тебя тёмной, уходит, и кожа становится светлой, как у тех, кто родился на севере.

Я закрыла глаза и потянула ману к коже. Сфера откликнулась густо, и я почувствовала каждый участок: лицо, руки, шею, плечи. Мана прошла по каналам, тёплая, осторожная, и пигмент послушно начал смещаться. Тёмная кожа светлела, будто из неё вымывали загар. Не резко — плавно, слой за слоем, пока не остался ровный, светлый оттенок с едва заметным румянцем на щеках, который я помнила по прежнему миру.

– Хорошо, — сказал дед. — Теперь волосы. Корни. Потяни пигмент так же, как с кожей, но в обратную сторону: не выцветай, а наполняй. Светлый пигмент вместо тёмного. И длину — тяни рост. Медленно, по волосу.

Это было страннее. Я почувствовала, как каждый фолликул откликается на ману, как тёмный пигмент уходит, а на его место приходит светлый, тёплый, пшеничный. Волосы начали расти — не быстро, но ощутимо. Я чувствовала, как они удлиняются, скользят по плечам, по лопаткам, и через несколько минут чёрные пряди стали пшеничными, густыми, длиной чуть ниже лопаток.

– Стой, — сказал дед. Я замерла. Он встал, подошёл, взял прядь, размял в пальцах. — Хорошо. Цвет ровный, структура не пострадала. Теперь главное — рост. Кости ног, позвоночник. Это будет неприятно.

— Я готова.

— Не торопись. Сначала позвоночник. Вытягивай, не рывком — по позвонку. Мана идёт в каждый диск, размягчает, чуть растягивает, и диск запоминает новое положение. Потом — ноги. Бедренные кости, голени. Длинные кости тянутся медленно и болезненно. Если будет больно — не стискивай зубы, дыши. Боль — это ткань, которая не понимает, что происходит. Мана её успокоит.

Я начала с позвоночника. Дед был прав: было больно. Тупая, тянущая боль, будто меня растягивали на станке. Каждый позвонок сопротивлялся, а потом сдавался, и мана проходила дальше, к следующему. Я дышала ровно, как на спарринге, и позволяла боли проходить сквозь себя, не цепляясь.

Потом — ноги. Бедренные кости. Здесь было тяжелее: боль стала острее, и я почувствовала, как мана вгрызается в костную ткань, размягчает, вытягивает. Голени — легче, может, потому что кости тоньше. И через несколько минут, которые показались часом, я открыла глаза.

И почувствовала, что мир стал чуть ниже.

Дед смотрел на меня, прищурившись. Потом кивнул.

— Вытянулась. Сантиметров на десять, может, больше. Теперь закрепи. Пройдись маной по всему телу, по каждому слою: кожа, мышцы, кости. Дай тканям запомнить. Не торопись.

Я прошлась. Слои маны легли по телу, как тёплая вода, и я чувствовала, как каждая клетка запоминает новую форму. Рост, кожу, волосы. Всё становилось моим.

— Открой глаза, — сказал дед, хотя я уже их открыла.

Я посмотрела в медное зеркальце на стене. Из зеркала на меня смотрела… я. Не та, прежняя — и не та, местная. Что-то посередине, но ближе к прежней. Светлая кожа с лёгким румянцем. Пшеничные волосы до лопаток. Высокий рост. Но лицо — моё. Тонкие черты, большие распахнутые глаза, пушистые ресницы. Те же глаза, того же цвета. Я узнала себя и не узнала одновременно.

— Навсегда? — спросила я.

– Навсегда, — кивнул дед. — Ткани запомнили. Вернуть можно, но это будет такая же работа, как сейчас. Проще остаться.

Я кивнула. В этом жесте не было ни горя, ни сожаления. Я выбрала.

–А ты нравишься мне такой больше. –с улыбкой произнес Антон, проводя рукой по моим волосам.

Я улыбнулась.

–Значит так, слушайте меня внимательно. В гильдии есть человек. Работает там очень давно. Андрей Михайлович Морозов, он вам и поможет с документами. Скажите от меня. И отдадите ему вот это. – дед протянул кольцо.

Это был большой перстень с изображением волка.

Антон взял кольцо и покрутил в руке, и снова закинул в карман.

–Он должен справиться с документами примерно за два дня. И вы возвращаетесь обратно. Ах да, вот записка, ему тоже передадите. – сказал дед протягивая Антону.

Весь оставшийся день я привыкала к своему новому–старому телу. Я была счастлива.

Утром следующего дня Антон уже держал лошадей у ворот. Серая в яблоко — для меня, гнедая — для него. Он увидел меня на крыльце и замер. Не испугался — просто узнал и не узнал одновременно. Потом чуть усмехнулся и сказал:

–Я все не привыкну к новой тебе.

–Привыкнешь. –с улыбкой сказала я.

Дед стоял у крыльца и смотрел, как мы собираемся, на его лице была настороженность. Я подошла к нему и обняла его.

–Спасибо тебе, дедушка. – с улыбкой произнесла я.

Он погладил меня по голове и произнес:

— Дорога до Миркара — неделя, на восток до тракта, потом по тракту на юг. Останавливаетесь только в постоялых дворах, которые я отметил. — Он протянул кусок бересты с выжженными значками. — Заставы объезжайте, Антон знает, что делать. Но если спросят, говорите, что направляетесь в гильдию, продать семейные камни.

Я кивнула, села на серую. Антон тронул гнедую. Мы выехали со двора. Деревня осталась позади: избы, плетни, дым из труб, Марфа на лавке, которая подняла руку в коротком прощальном жесте. Дед стоял у крыльца и смотрел нам вслед, пока мы не свернули за поворот и деревня не скрылась за деревьями.

Мы ехали молча, я думала о том, что будет в столице. Переживала, конечно, больше за то чтобы все получилось.

Доехав вечером до трактира, остановились, наших лошадей увели в конюшню сразу, ну а мы направились во внутрь трактира. Было много посетителей. Почти все столы были заняты. Играла живая музыка, парень играл на гитаре и пел, кто то даже подпевал.

Мы сели за свободный столик возле окна и к нам тут же подбежала девушка официантка.

Антон заказал мясо, вино.

–Ты же не против немного выпить? –спросил Антон.

Я помотала головой и посмотрела снова на гитариста.

Поднявшись в номер, я сразу пошла в душ.

Как в старые добрые времена, подумала я. Накинула халат и вышла. Антон уже спал. Я легла рядом и тоже уснула.

На утро, я не обнаружила рядом Антона, но кто то судорожно стучал в дверь.

Открыв дверь, я увидела девушку с большим подносом еды. Да, я люблю покушать, а покушать любит меня. И да я не смогу поправиться не на грамм. Потому что прокачка или спарринг с дедом это забирает просто уйму сил и энергии.

Как только я закончила с завтраком. В номер зашел Антон.

– Собирайся, поехали. Жду внизу. – сказал Антон и сразу вышел.

Я вздохнула, встала. Быстро оделась и бегом спустилась вниз и выбежала на улицу. Антон уже был на гнедой. Я села на свою, и мы помчались дальше.

Как всегда на ускорении. Антон куда то торопился, но не сказал куда. В этот раз придавать своей лошади ускорение было проще. Сила откликалась сразу и плавно перетекала в лошадь. Да и лошадь была резвой.

Два дня дороги сложились в одну длинную картину: скрип упряжи, запах лошадиной шерсти и сена, холодные рассветы, когда дыхание висело в воздухе белыми клубами, и долгие часы, когда солнце припекало спину. Мы с Антоном почти не говорили — не потому что не о чем, а потому что дорога сама по себе требовала тишины: следить за тропой, за лошадьми, за тем, как меняется лес, как редеют деревья и впереди всё чаще мелькают распаханные поля. Здесь уже намного теплее. Весна. Мы двигались на юг. До Миркара осталось совсем немного, примерно день пути.

И вот на второй день, ближе к полудню, лес расступился, и перед нами открылся городок. Не столица, не крепость, не место, где звенят мечи и сверкают доспехи. Просто живой, тёплый, неторопливый город, будто созданный для того, чтобы в нём можно было наконец-то выдохнуть.

Я сидела в седле, смотрела на него и чувствовала, как уходит напряжение, которое я даже не замечала, пока оно было со мной. Будто из плеч вытащили невидимые гвозди, и теперь руки лежали на поводьях легко, без этой привычной готовности сорваться в галоп.

— Вот мы и добрались, — тихо сказал Антон, чуть наклоняясь к моей лошади. — Тут можно остановиться. Тут спокойно.

Город встречал нас рынком, который начинался сразу за воротами и тянулся почти через весь центр. Корзины с яблоками и грушами, мешки с картошкой, связки лука, плетёнки с сушёными грибами. На прилавках горками лежал хлеб — круглый, с золотистой корочкой, от которого шёл такой запах, что я сама не заметила, как втянула воздух глубже. Рядом — горшочки с мёдом, сыр в полотне, вяленое мясо, копчёная рыба. Всё настоящее, простое, без показной роскоши.

Улочки были узкими, вымощенными булыжником, местами поросшим мхом. Дома — невысокие, в два этажа, с деревянными ставнями и яркими дверями: синими, зелёными, охристыми. Над крышами вился дым из труб, смешиваясь с запахом свежего хлеба и пряных трав.

Люди ходили не торопясь. Кто-то неспешно выбирал овощи, придирчиво щупая каждый корнеплод. Кто-то стоял у лотка с пряностями, вдыхая запах корицы и гвоздики. Пожилая женщина в тёплом платке тихо торговалась с продавцом яблок, и тот, смеясь, кивал и добавлял в её корзину ещё пару штук.

Дети бегали между прилавками, играли в догонялки, прятались за корзинами и снова выныривали, хохоча. Один мальчишка, лет десяти, пытался запустить бумажного змея, но ветер был слабым, и змей только трепетал на нитке, не поднимаясь высоко.

— Тут хорошо, — тихо сказала я, оглядываясь. — Спокойно.

Антон кивнул, поводя лошадьми так, чтобы не задеть прохожих.

— Это перевалочный городок. Сюда свозят продукты с окрестных деревень, отсюда развозят дальше — в большие города и на север. Тут всегда полно народу, но никто не торопится. Время будто течёт медленнее. – сказал он.

Мы нашли таверну на краю рыночной площади — не большую, но чистую, с вывеской «Золотой каравай». Внутри было тепло и пахло хлебом и тмином. Хозяин, плотный мужчина с добрыми глазами, кивнул нам и указал на дальний стол у окна.

— Места есть, — сказал он. — Лошадей уведете за дом в конюшню, сено свежее. А поесть сейчас соберём: суп с грибами, хлеб, сыр, если хотите. И чай с мёдом.

Я села на лавку и наконец-то выдохнула. После двух дней в седле тишина и тепло казались почти роскошью. Антон ушёл пристроить лошадей, а я смотрела в окно: на улицу, на людей, на детей, которые всё ещё бегали и смеялись.

Через несколько минут Антон вернулся, и сел напротив.

— Тут безопасно, — сказал он. — И люди простые. Никто не будет лезть с расспросами.

Хозяин принёс еду: горячий суп в глиняных мисках, ломти хлеба, тарелку с сыром и маслом, чайник с чаем. Я взяла ложку, помедлила — и улыбнулась. Не широко, но искренне.

— Знаешь, — сказала я тихо, — я вдруг поняла, что даже если Миркар окажется шумным, холодным и чужим, такие городки будут напоминать, что мир не только про камни, магию и титулы. Он ещё и про яблоки, про хлеб, про детей, которые гоняются друг за другом по улицам.

Антон чуть улыбнулся в ответ.

— Именно поэтому мы и делаем остановки. Чтобы не забыть, ради чего всё это.

Антон вечером ушел. Сказал что у него есть дела и скоро вернется.

Я спустилась вниз, когда в «Золотом каравае» уже стало по-вечернему шумно. Не так, как в столице, где шум давит на уши, а по-домашнему: будто все, кто пришёл, давно друг друга знают, а если и нет — всё равно чувствуют себя своими.

В углу, у самой печи, устроились музыканты. Флейта пела тонко и чуть жалобно, будто вспоминала что-то давнее, а скрипка подхватывала, тянула мелодию, делала её тёплой, почти уютной. Рядом присел парень с бубном — не бил, а тихонько встряхивал, и этот лёгкий звон ложился поверх музыки, как искры.

Я нашла свободный табурет у стены, подальше от входа, но так, чтобы видеть зал. Хозяин заметил меня, кивнул, будто говоря: «Ты тут не чужая», и принёс кружку тёплого молока с мёдом — без лишних слов, просто потому что вечер был прохладный, а я выглядела так, будто день выдался долгим.

Люди тихо подпевали. Не громко, не стараясь перекричать друг друга, а будто напевали себе под нос, чтобы мелодия осталась с ними и потом, когда они пойдут по тёмным улочкам домой. Кто-то смеялся над чьей-то шуткой, кто-то спорил о цене на репу — и всё это сплеталось с музыкой в один ровный, живой гул.

Я сидела и слушала. Не слова, а именно музыку — как она поднимается, кружится под потолком и оседает где-то в груди, делая её чуть шире, чуть спокойнее. И вдруг поняла, что впервые за эти два дня не думаю про Миркар, про камни в мешочке, про титул. Не думаю про то, что будет завтра. Просто сижу, грею ладони о кружку и слушаю, как скрипка тянет долгую ноту, будто не хочет её отпускать.

— Ты не местная, да? — тихо спросил кто-то рядом.

Я чуть вздрогнула и подняла глаза. Рядом на табурете устроилась девушка лет двадцати, в простом платье, с платком, сбившимся набок. Лицо у неё было открытое, любопытное, но не назойливое.

– Проездом, — осторожно ответила я, не опуская взгляда. — Едем в Миркар.

— А… — она кивнула, будто это всё объясняло. — Туда все едут. Кто торговать, кто наниматься, кто прятаться. А ты?

Я чуть улыбнулась, не раскрывая лишнего.

— Дела. Семейные.

Девушка не стала допытываться. Вместо этого наклонилась чуть ближе и шепнула:

— Если хочешь, можешь не сидеть тут одна. Посиди с нами. Мы тут каждый вечер собираемся, поём, болтаем. Никто не спросит лишнего. А если спросят — мы скажем, что ты моя сестра.

Я хотела отказаться — привычка держать дистанцию ещё жила во мне, цеплялась за плечи, шептала: «Не сближайся, не доверяй». Но потом посмотрела на её улыбку — простую, без подвоха и кивнула.

— Спасибо. Посижу. Если не помешаю.

— Не помешаешь, — она махнула рукой куда-то вглубь зала, где за столом смеялись и передавали друг другу миску с орехами. — Тут всем место есть.

Она позвала меня к столу, представила коротко: «Это Лира, едет в Миркар, устала с дороги». И никто не стал расспрашивать. Кто-то подвинулся, освобождая место, кто-то молча протянул мне кусочек яблочного пирога, кто-то просто кивнул: «Добро пожаловать».

Мы сидели, слушали, как флейта выводит новую мелодию, и время будто растягивалось, становилось шире. Я не рассказывала о себе, не придумывала историй. Я просто была здесь, в тёплом зале, среди чужих, но не враждебных людей, и позволяла себе эту маленькую передышку.

А потом дверь таверны приоткрылась, впустив порыв холодного ветра, и на пороге появился Антон. Он замер на секунду, оглядывая зал, и, увидев меня, чуть расслабил плечи — будто только сейчас понял, что можно выдохнуть. Он подошёл, сел рядом, взял кружку с чаем, которую ему молча подал хозяин, и кивнул музыкантам — не громко, но уважительно.

— Ну что, — тихо сказал он, глядя не на меня, а на флейтиста, который как раз брал особенно высокую, звенящую ноту. — Похоже, ты нашла себе компанию.

— Похоже, — улыбнулась я. — Они сказали, что я могу быть их сестрой.

Антон хмыкнул, и в этом звуке было что-то похожее на облегчение.

— Хороший вариант. Тут главное — не быть одной.

Мы посидели ещё немного, слушая музыку, пока зал не начал потихоньку пустеть, а огонь в печи не стал тише. Потом Антон встал, потянулся, и я поняла: пора наверх, в комнату, где пахнет деревом и свежим постираным бельем, где можно наконец-то снять сапоги и вытянуть уставшие ноги.

Поднимаясь по скрипучей лестнице, я оглянулась на зал — на опустевшие табуреты, на музыкантов, которые собирали инструменты, на хозяина, который протирал стойку и кивал мне на прощание. И подумала, что этот вечер останется со мной не как остановка на пути, а как маленький островок тепла. И если впереди будет холодно — я смогу вспомнить его и снова почувствовать, как скрипка тянет длинную ноту, а рядом кто-то тихо говорит: «Тут всем место есть».

Утро в городке пахло свежим хлебом и мокрой брусчаткой. Пока я собирала вещи, в комнате ещё держался запах дерева — уютный, домашний, будто сам дом не хотел нас отпускать. Убедившись, что вещи все собраны и ничего не осталось. Спустившись вниз, я застала хозяина таверны у стойки — он протирал кружки и кивал мне, как старой знакомой.

— Уже уезжаете? — спросил он не с сожалением, а с пониманием. — Дорога зовёт.

— Да, — улыбнулась я. — Но спасибо вам. Тут было… спокойно.

Он чуть склонил голову.

— Спокойствие — редкая вещь в дороге. Берегите его, пока держится. И вот, возьмите. — Он протянул мне свёрток в льняной ткани. — Яблочный пирог. На дорожку. Пусть хоть кусочек напомнит, что где-то есть место, где можно просто посидеть и послушать музыку.

Я взяла свёрток, чувствуя, как теплеет в груди.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Я запомню.

Антон уже ждал у ворот, держал лошадей. Серая в яблоко переступала копытами, фыркала, будто торопила: «Ну скорее, пора ехать». Гнедая стояла спокойнее, но в её взгляде читалось то же нетерпение — лошади любят движение.

— Готова? — спросил Антон, когда я подошла.

— Готова, — кивнула я, хотя внутри всё ещё тянуло остаться ещё хоть на день.

Мы выехали со двора, и «Золотой каравай» остался позади — тёплый, уютный, с доброй вывеской, которая покачивалась на ветру. Хозяин стоял в дверях и просто кивнул нам на прощание: «Счастливого пути».

Городок просыпался. На рынке уже раскладывали товар: корзины с овощами, мешки с мукой, связки лука. Торговцы перекрикивались, но без суеты, по-деловому. Дети, которые вчера бегали между прилавками, теперь помогали родителям: кто-то подметал перед лавкой, кто-то расставлял миски. Та девочка, что звала меня «сестрой», стояла у лотка с яблоками и махала нам, будто знала, что мы уезжаем. Я махнула в ответ, и она улыбнулась так широко, что даже издалека было видно.

Когда мы выехали за ворота, город остался позади, а впереди потянулась дорога — широкая, уходящая вдаль. Ветер стал свежее, запахи рынка сменились запахом весны. Снега уже толком не было. Трава начала уже вылезать, и все просыпается после зимы.

Глава 17 « Миркар »

Лошадей оставили в таверне на тракте, не доезжая до столицы. Небольшой приземистый постоялый двор с выцветшей вывеской, где пахло сеном и кислым элем. Хозяин — немолодой, молчаливый — взял деньги, кивнул на конюшню и не задал ни одного лишнего вопроса. Антон сказал только: