Другой мир «книга первая»

–Лошади постоят день-два. Мы вернёмся.

Хозяин снова кивнул. Ему было всё равно.

Дальше — пешком.

Ночь стояла глухая, глубокая. Луна спряталась за плотными облаками, и дорога превратилась в тёмную ленту, которую можно было угадать только по звуку шагов — глухому, мягкому, примятому землей. Деревья по обочинам стояли чёрными столбами, без листьев, без движения, будто замёрзли намертво. Я шла за Антоном, стараясь не отставать, и чувствовала, как холод пробирается под одежду, забирается в рукава, в ворот, в щели между тканью и кожей.

Антон шёл впереди, уверенно, ровно, будто дорогу освещало что-то невидимое. Может, так и было: он ездил в Миркар и раньше, знал эти дороги, чувствовал их, как слепой чувствует знакомую стену.

Через полтора часа ходьбы впереди проступила стена. Сначала — смутная тень, потом — очертания: каменная кладка, тяжёлая, высокая, уходящая в темноту и вправо, и влево, насколько хватало глаз. Миркар. Замерев, задрав голову, и почувствовала, как сердце сжалось: не от страха, а от масштаба. Стена казалась живой, будто дышала, будто сама решала, кого пустить, а кого — нет.

— Главные ворота — там, — Антон чуть повернул голову, указывая влево, где вдалеке мелькали огни факелов и слышались голоса стражи. — Нам туда не надо.

И в этот момент из темноты, прямо из-за придорожного куста, шагнул парень. Невысокий, юркий, в потрёпанной куртке, с лицом, вылепленным из одних углов. Он не выскочил, не бросился навстречу — просто появился, будто стоял тут всегда.

– Кеш, — выдохнул Антон.

— Антон, — парень кивнул, коротко, без улыбки. Оглядел меня, но без любопытства — скорее, прикидывая, принесу ли я хлопот. — Идём. Быстро. Тихо.

Я не стала спрашивать, откуда он тут взялся и как узнал, что они идут. Дед говорил: у Антона есть связи. Видимо, это и была связь.

Кеш повёл нас вдоль стены, прижимаясь к камню. Тропа была узкая, едва заметная, будто её протоптали не люди, а тени. Пахло мокрым камнем, ржавчиной и чем-то горьким — полынью, что ли. Я старалась ступать тихо, как меня учили на тренировках: на носок, перекат, пятка. Беззвучно.

Через несколько минут впереди показалась решётка — тяжёлая, ржавая, перекошенная на старых петлях. Это был грузовой въезд: широкий, но низкий, с торчащими прутьями и облезшим плющом по краям. Днём здесь грохотали телеги, ругались возчики, стучали бочки. Ночью — тишина, потому что никто не хотел возиться с грузом в темноте.

Кеш замер, поднял руку. Где-то совсем рядом, за поворотом, слышались голоса: стражники проверяли последнюю телегу. Скрип колёс, лязг, хриплый смех, кто-то ворчал про холод.

— Сейчас уйдут, — прошептал Кеш, едва шевеля губами. — У них ритуал: обойти, постучать, заглянуть. Минута.

Голоса стали удаляться. Шаги затихли. Кеш кивнул.

— Быстро. По одному. Пригнитесь.

Антон проскользнул первым, легко, будто делал это не впервой. Я же — за ним, пригнувшись, чувствуя, как холодный металл царапает плечо, а потом — свобода. За решёткой тропа уходила вниз, в низкий сводчатый проход. Пахло сыростью и старым деревом, но это был уже город. Не снаружи, а изнутри.

Кеш провёл нас по узкому коридору, мимо пустых ящиков, ржавых крюков в стенах, мимо луж, в которых отражался тусклый свет. Где-то капала вода, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.

Наконец тропа вывела к низкой двери, обитой железом. Кеш толкнул её, и в лицо ударил воздух города: дым, пряности, что-то кислое и далёкое, будто ветер нёс запахи с гавани.

Мы вышли на узкую улочку, зажатую между тёмными домами. Фонари горели редко, и свет от них был тусклым, слабым, будто боялся разогнать ночь. Но этого хватало, чтобы понять: мы внутри. Миркар принял нас не через парадные ворота, не под взглядами стражи, а через свой скрытый, рабочий бок.

Кеш остановился, оглядел нас.

— Дальше сами. До гильдии — два квартала. Держитесь переулков, не выходите на большие улицы. В нижнем городе ночью гуляет всякий народ. Не показывайте ничего ценного.

Антон достал из кармана небольшой сверток с деньгами, но Кеш покачал головой.

— Не надо. Ты знаешь, что мне нужно. Если сможешь — помоги потом.

Антон кивнул. Кеш ещё раз оглянулся, будто запоминая нас, и растворился в темноте так же бесшумно, как и появился.

Я посмотрела на Антона. Тот стоял, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к городу: к его ночному дыханию, к далёким шагам на мостовой, к скрипу ставен где-то наверху.

— Пойдём, — тихо сказал он. — Гильдия ждёт. Даже ночью там кто-то есть. Морозов не из тех, кто спит, когда можно считать камни.

И мы пошли — по тёмным переулкам, мимо закрытых лавок и глухих стен, мимо спящих домов, за ставнями которых теплились чужие, невидимые жизни. Я ступала тихо, дышала ровно, и внутри — не страх, а странное, острое предвкушение. Они внутри. Теперь всё по-другому.

Впереди, в конце улицы, тускло поблёскивала вывеска: серебряная чаша на синем фоне.

Мы шли по переулку, и каждый шаг отдавался в тишине так громко, будто город специально прислушивался. Я старалась дышать ровно, но воздух всё равно застревал где-то в горле — слишком много теней, слишком много углов, из которых может выскочить опасность. Но Антон шёл спокойно, уверенно, будто знал: пока мы держимся этих узких проходов, мы в безопасности.

В конце улицы тускло поблёскивала вывеска: серебряная чаша на синем фоне. Она казалась почти незаметной, если не знать, куда смотреть, — никаких кричащих огней, никаких ярких красок. Только строгий символ, который говорил тем, кто понимает: здесь решают дела, а не устраивают представления.

Перед дверью Антон остановился, чуть наклонил голову, будто собираясь с мыслями, и постучал. Не как случайный путник, не кулаком, а особым ритмом: три удара, пауза, два. Ровно, чётко, без суеты.

За дверью что-то скрипнуло, звякнуло, будто кто-то снимал цепочку. Потом щёлкнул засов, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показался глаз, потом — лицо. Это был парнишка лет шестнадцати, в простой рубахе, с растрёпанными волосами и взглядом, который сразу стал серьёзным, стоило ему увидеть Антона.

–Антон… — выдохнул он, будто имя само по себе было паролем. — Вас не ждали.

— А мы и не любим, когда нас ждут, — спокойно ответил Антон. — Веди к Морозову. Срочно.

Парнишка кивнул, не задавая лишних вопросов. Он распахнул дверь чуть шире, махнул рукой, приглашая внутрь, и тут же прикрыл её за нами, снова щёлкнув засовом. Внутри пахло воском, старым деревом и чем-то терпким — будто в комнате часто жгли травы для очистки воздуха.

Коридор был узким, стены — толстыми, а свет давали только редкие масляные лампы, отбрасывавшие длинные, ломаные тени. Парнишка шёл впереди, почти бесшумно, и мы следовали за ним, пока коридор не вывел в небольшую комнату. Здесь было теплее, чем в коридоре, и светлее: на столе стоял маленький светильник, его мягкий свет не резал глаза, а будто обволакивал.

За столом сидел Морозов.

Он не вскочил, не бросился навстречу, не стал кричать на парнишку за то, что тот привёл гостей среди ночи. Он просто сидел, слегка наклонив голову, и смотрел на нас так, будто уже знал, зачем мы пришли, но хотел услышать это из наших собственных уст. Лицо у него было строгим, с резкими чертами, а в глазах читалась усталость человека, который слишком долго считал чужие камни и чужие долги.

— Ну, — тихо сказал он, не повышая голоса. — Вижу, что дело не терпит утра. Рассказывай, Антон. И пусть девушка не прячется в тени. Хочу видеть её лицо.

Я сделала шаг вперёд, стараясь не дрожать. Я не пряталась, но и не выставляла себя напоказ. Просто встала так, чтобы свет падал на меня, чтобы он мог увидеть: я не ребёнок, не случайная попутчица, а часть этого плана.

Антон чуть наклонил голову.

— Нам нужно оформить документы на нее. И продать камни. Официально, через гильдию. Без волокиты, без лишних глаз.

Морозов чуть приподнял бровь, но не удивился. Будто такие просьбы звучали у него каждую ночь.

— Документы — это бумаги. Бумаги — это время. Даже для меня. А камни… — он чуть наклонился вперёд. — Камни я посмотрю. Покажи.

Антон не стал тянуться к карману. Вместо этого он сделал едва заметное движение рукой — и перед ним в воздухе на секунду вспыхнул слабый голубоватый контур, будто сама ткань пространства чуть разошлась. Потом он опустил руку, и в ней оказался небольшой мешочек, туго набитый.

— Пространственный карман, — коротко пояснил он, будто извиняясь за эффектность. — Внутри — камни. Пять видов: гранат, дымчатый кварц, аметист, цитрин, топаз. Все запечатаны, плотность высокая. Оценка нужна точная, но быстрая.

Морозов не потянулся сразу к мешочку. Он смотрел на него, будто взвешивал не вес, а последствия. Потом медленно протянул руку.

— Положи на стол. И не торопись. Тут не любят спешки.

Антон развязал тесёмку и высыпал камни на тёмную ткань, которую Морозов молча подстелил. Камни легли с тихим, тяжёлым стуком, и в свете лампы каждый из них вспыхнул своим собственным светом: гранат — густым, почти кровавым, цитрин — тёплым, как закат, аметист — глубоким, будто в нём пряталась сама ночь.

Морозов взял лупу, наклонился, начал рассматривать каждый камень по очереди. Он не говорил ни слова, не комментировал, не вздыхал. Только иногда чуть кивал, будто соглашаясь с тем, что видел.

Я стояла и смотрела на него. На его руки — тонкие, жилистые, с длинными пальцами, которые обращались с камнями так бережно, будто это были не куски минерала, а чьи-то судьбы. На его лицо — спокойное, сосредоточенное, лишённое любопытства, но полное понимания: он знал цену этим камням. И знал цену тому, что стояло за ними.

Наконец Морозов отложил лупу, откинулся на спинку стула и посмотрел сначала на Антона, потом на Алису.

— Камни хорошие, — ровно сказал он. — Не идеальные, но честные. За них дадут столько, что хватит и на документы, и на кое-что ещё. Но… — он сделал паузу, будто давая им время осознать следующее слово, — это не делается за одну ночь. Даже для меня. Завтра с утра начнётся оформление. Будут вопросы. Будут проверки. И если кто-то спросит, откуда у девушки такие камни и зачем ей документы в Миркаре — у вас должен быть ответ. Не сказка. История.

Антон кивнул.

– История есть.

— Хорошо, — Морозов снова посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни тепла, ни холода — только оценка. — Тогда слушай. Завтра ты будешь не просто путницей с дороги. У тебя будет документ, который скажет стражникам и чиновникам: «Эта девушка имеет право здесь находиться». Но помни: бумага — это не щит, который закрывает от всего. Это ключ. А ключи легко отбирают у тех, кто не умеет их держать.

Я не опустила глаз.

— Я понимаю, — тихо сказала я. — И я готова.

Морозов ещё раз посмотрел на камни, потом на нас обоих, и наконец чуть склонил голову — не как начальник, а как человек, который принимает ответственность.

— Тогда оставайтесь здесь. В соседней комнате есть лавка и одеяло. До утра никто не должен знать, что вы здесь. А утром… утром начнётся работа.

Утро в гильдии началось не с солнца, а с бумаги. Тонкой, плотной, с водяными знаками, которые переливались, если поднести лист к свету. Клерки приходили тихо, будто боялись спугнуть тишину, и сразу брались за дела: кто-то шуршал реестрами, кто-то ставил печати, кто-то тихо переговаривался у шкафа с папками. Я стояла у двери в приёмную, чувствуя, как холод от каменного пола пробирается сквозь сапоги, и смотрела, как на бланке появляется мое имя.

Сначала — фамилия, выписанная твёрдой рукой клерка. Потом — место рождения, которое Антон назвал коротко и ровно, без лишних подробностей. Потом — цель пребывания: «оформление документов для свободного перемещения по Миркару и окрестностям». Каждое слово ложилось на бумагу, как кирпич в стену: медленно, тяжело, но надёжно.

Я смотрела, как перо скользит по листу, и вдруг поняла: это не просто запись. Это якорь. Теперь мое имя есть в книге. Его можно найти. Его можно проверить. И если кто-то спросит: «Кто она такая?» — ему покажут страницу, поставят палец на строчку и скажут: «Вот. Она имеет право быть здесь».

Клерк закончил, отложил перо, подул на чернила, чтобы быстрее высохли, потом взял маленькую медную печать, нагретую на жаровне. Он приложил её к углу документа, надавил — и на бумаге остался тонкий, чёткий оттиск: чаша с волнистым краем и три точки вокруг, будто капли воды.

— Готово, — тихо сказал клерк, не поднимая глаз. — Подпишите здесь, если согласны с формулировками.

Я взяла перо, почувствовала, как оно царапает бумагу, и поставила подпись. Не размашисто, не стараясь казаться увереннее, чем есть. Просто: мое имя, моя рука, мое решение.

И в этот момент дверь в кабинет Морозова приоткрылась, и Антон кивнул мне: «Заходи».

В кабинете было светлее, чем ночью. Свет падал из узкого окна, резал пол полосами, и в этих полосах кружились пылинки. На столе лежали камни, разложенные по отдельным лоскутам ткани, и рядом — тонкие инструменты: лупа, щипцы, маленькая игла, которой Морозов аккуратно касался граней.

Он не смотрел на меня, пока не закончил. Только когда последний камень лёг на своё место, он поднял глаза.

– Присаживайтесь, — коротко сказал он, указывая на табурет. — Сейчас я объясню, из чего складывается цена. Чтобы вы понимали, за что платите.

Я села, стараясь не ёрзать.

Морозов взял в руки гранат — тот самый, с густым, почти кровавым светом.

— Смотрите, — он поднёс камень к свету, повернул так, чтобы грань поймала луч. — Видите эти тонкие слои внутри? Как будто кто-то наложил друг на друга несколько прозрачных плёнок. Это следы маны. Камень не просто минерал — он впитал в себя силу, когда рос в жиле. Чем чётче слои, тем выше ценность. Этот — хороший: слои ровные, не перебитые трещинами. Значит, мана в нём «спокойная», её можно использовать для амулетов, печатей, даже для подпитки бытовых чар.

Он перебирал камни, объяснял про цвет ядра, про прозрачность, про то, как трещины снижают цену, потому что через них «уходит сила». Я слушала и впервые видела в этих камнях не просто красивые осколки, а труд, время, риск — всё, что стояло за каждым рублём.

Наконец Морозов сложил камни обратно в мешочек и посмотрел на меня.

– Я даю хорошую цену, — сказал он. — Не максимальную, потому что вы пришли ночью, без предупреждения, и мне придётся ускорять оформление. Но честную. Этой суммы хватит на документы и еще половина останется у вас.

Антон молча кивнул.

— Принимаем. – и достал из межпространственного кармана кольцо и записку, передал Морозову.

Морозов, увидев печатку, у него задрожали руки. Дрожащими руками открыл письмо, прочитав, посмотрел на нас и сказал:

–Вы мне ничего не должны. Я выплачу вам полную стоимость камней.

Быстро убрал в полку письмо и печатку. Достал бланк, записал сумму, поставил подпись и печать. Потом открыл ящик стола и достал ещё один документ — тот самый, который только что заполнили в приёмной. Он положил его рядом с бланком сделки и соединил их скрепкой.

Морозов отодвинул в сторону бланк сделки, сложил руки перед собой и посмотрел на нас так, будто собирался сказать что-то, от чего зависело слишком многое.

— Документы у вас теперь есть, — произнёс он, и голос его звучал не как завершение дела, а как начало нового, куда более сложного пути. — Вы можете ходить по улицам, останавливаться в гостиницах, проходить проверки на воротах. Но этого мало. В Миркаре бумага — это только дверь. А чтобы в эту дверь не толкнули со спины, нужна аттестация. И чем скорее, тем лучше.

Я нахмурилась, будто пыталась поймать смысл между слов.

— Аттестация? Это… экзамен?

Морозов чуть наклонил голову, словно оценивая, насколько быстро я схватываю.

— Да. Проверка навыков. В нашем городе любой, кто хочет не просто жить, а действовать — брать заказы, пользоваться гильдейскими складами, получать доступ к закрытым маршрутам, — должен подтвердить, на что способен. Это не формальность. Это страховка: для города, для гильдии… и для вас самих. Без аттестации вы — гость. С аттестацией — участник. Разница огромная.

Антон кивнул, будто слышал это не впервые.

— Где её проходят?

— В Испытательном корпусе, — ответил Морозов. — Там есть залы для разных специализаций: бой, слежка, работа с маной, логистика. Выберут то, что ближе к вашим планам. Но есть нюанс. Аттестацию не дают просто так. Её дают только тем, у кого есть статус. А статус в Миркаре — это титул.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— А как мне его получить? — спросила я, голос чуть дрогнул, но я удержала его. — И… поможет ли он? Я слышала, что тех, кто подтверждает навыки, сразу ставят в резерв на войну. Если у меня будет титул… это защитит?

Морозов помолчал, будто подбирая слова так, чтобы они не ранили сильнее, чем правда сама по себе.

— Титул действительно выводит из общего резерва, — спокойно сказал он. — Человека со статусом нельзя просто вписать в список рекрутов — для этого нужно отдельное постановление, веские основания. Это не абсолютная гарантия, но самая надёжная защита, которая у тебя вообще может быть.

Я выдохнула, будто только сейчас осознала, зачем нам всё это.

— Тогда как мне его оформить? Вы поможете?

– Прости, девочка, но тут я бессилен. У меня нет права присваивать титулы. Это не гильдейское дело. Их выдаёт городская канцелярия, а утверждает совет старейшин. Гильдия может дать рекомендацию, может поручиться за опыт, но сама титул не присваивает. Это вопрос власти, а не ремесла.

Выйдя из гильдии мы уже шли спокойно. Но все же не хотелось кому то попадаться на глаза. Деньги мы получили в полном объеме. И решили на один день остаться в столице.

Нашли таверну

— Вот. «Хромой ворон». Не самая богатая таверна, но здесь не задают лишних вопросов. И кормят честно.

Я посмотрела на вывеску: грубо вырезанная из потемневшего дерева фигура ворона с искривлённым крылом покачивалась на ветру, скрипя проржавевшими цепями. Сама таверна казалась приземистой, будто старалась держаться поближе к земле — толстые стены из бурого камня, узкие окна, наполовину закрытые деревянными ставнями. Над дверью висел медный фонарь, в котором слабо мерцал огонёк: не яркий, не зовущий, а скорее осторожный — словно предупреждал: «Мы открыты, но не для всех».

Антон толкнул тяжёлую дверь, и она поддалась с протяжным вздохом, будто давно не радовалась гостям. Внутри было тепло — не уютное домашнее тепло, а густое, настоянное на запахах еды, дыма и пролитого эля. Свет давали несколько масляных ламп и большой очаг в дальнем углу: пламя в нём горело ровно, лениво, и от этого в зале лежали мягкие, тяжёлые тени.

Пол был посыпан свежим тростником — он шуршал под сапогами и приглушал шаги, отчего разговоры в зале звучали не как шум, а как низкий гул, в котором можно было разобрать отдельные слова, только если очень хотелось их услышать.Вдоль стен тянулись длинные скамьи и грубо сколоченные столы, кое-где накрытые простыми льняными скатертями без узоров. В одном углу сидел старик с кружкой в руках — он смотрел в огонь и, казалось, вообще не замечал ничего вокруг. У стойки переговаривались двое в дорожных плащах, их голоса звучали приглушённо, без спешки.

Хозяин таверны стоял за стойкой — крупный, широкоплечий, с седой бородой и внимательными, спокойными глазами. Он кивнул Антону — не как старому другу, а как человеку, которого уже видел и не счёл опасным.

— Два места и что-нибудь горячее, — тихо сказал Антон, снимая перчатки. — И комнату, если есть.

Хозяин чуть наклонил голову, будто взвешивая просьбу, потом снова кивнул.

–Комната есть. Вверху, над кухней. Там шумно по утрам, зато тепло всю ночь. А поесть… сейчас будет.

Я остановилась у порога, ещё не решаясь пройти дальше. Здесь не было блеска и показной роскоши, как в дорогих заведениях у площади, но не было и той липкой, тревожной тишины, которая повисает в местах, где слишком многое скрывают. В «Хромом вороне» всё было на виду: простая посуда, потёртые доски, запах еды, который не пытался притвориться чем-то иным. И от этого становилось чуть легче дышать.

Антон положил руку мне на плечо — не сильно, просто чтобы показать: «Мы здесь ненадолго, но сейчас это самое безопасное место».

– Пойдём, — негромко сказал он. — Сядем у стены. Там видно дверь и видно очаг. Так спокойнее.

Мы прошли к свободному столу в полутени, подальше от чужих взглядов, но достаточно близко к теплу, чтобы почувствовать, как усталость понемногу отпускает. Я села на скамью, провела ладонью по грубой поверхности стола — дерево было тёплым, шершавым, будто помнило сотни чужих рук. И впервые за день ей показалось, что город не пытается её оттолкнуть, а просто проверяет: выдержит ли она его тяжесть.

–Антон, что делать с титулом?–спросила я.–Пока ничего. Вернемся домой, а дальше видно будет. У нас сейчас приличная сумма набралась. Я кое что продал и плюс деда камни. Все деньги деду отдам, а он пусть сам решает, что с ними делать.Хозяин вернулся быстро — будто и не уходил далеко, будто знал, что тишина между путниками сейчас важнее любых слов. Он поставил на стол две глубокие миски с похлёбкой: густой, тёмноянтарной, в которой плавали ломтики грибов, крупинки ячменя и тонкие полоски мяса. Сверху он бросил щепотку сушёного чабреца — и аромат сразу стал теплее, будто в нём смешались лес после дождя и тёплый хлеб из печи.

Рядом легли ломти хлеба — не пышные, не воздушные, а плотные, с толстой хрустящей корочкой и чуть вязкой серединой, такой, какой бывает у хлеба, испечённого в настоящей дровяной печи. И две кружки с чаем: не крепким, не обжигающим, а мягким, с лёгкой медовой ноткой и едва уловимой пряностью.

— Если понадобится ещё — скажите, — тихо произнёс хозяин и отошёл, не дожидаясь ответа.

Я осторожно взяла ложку, помешала похлёбку — пар поднялся тонкими струйками, коснулся лица, согрел щёки. Первый глоток был осторожным, почти робким. Но вкус оказался именно таким, каким должен быть у еды, которую готовят не для гостей, а для своих: сытным, честным, без лишней остроты и без показной роскоши.

Антон ел неторопливо, но о чем то думал, будто возвращал себе привычное ощущение порядка: раз есть еда — значит, день ещё не проиграл. Время от времени он поднимал глаза, скользил взглядом по залу, отмечая, кто вошёл, кто встал изза стола, кто слишком пристально смотрит в их сторону. Но в его движениях не было напряжения — скорее привычка держать мир в поле зрения, не позволяя ему подкрасться сзади.Когда миски опустели, а кружки опустели наполовину, хозяин снова подошёл — на этот раз не спеша, будто теперь, когда первый голод утолён, можно и поговорить.

– Комната наверху, — негромко сказал он, кивнув в сторону узкой лестницы в углу. — Дверь третья слева. Там тихо. И окно выходит во двор, так что если утром захотите подышать — там спокойно, никто не ходит.

Я подняла на него глаза.

Спасибо, — прошептала я, и на этот раз в этом «спасибо» было больше, чем просто вежливость. В нём была благодарность за то, что меня не торопили, не задавали лишних вопросов, не пытались ничего продать. За то, что дали просто побыть человеком, которому нужно поесть и поспать.

Хозяин чуть наклонил голову, будто понял это без слов.

– Отдыхайте, — сказал он. — Завтра день будет новый. А какой он будет — зависит от того, сколько сил вы себе оставите к утру.

Мы поднялись в комнату, снова большая кровать. В комнате пахло какими то травами и деревом. Окно было чуть приоткрыто. Уже стемнело. Я сняла куртку и сапоги и села на кровать. Антон пошел в душ.

Вытащила камень, подаренный дедом, и слила всю ману до капли. После этого мой резерв увеличился еще, но не намного.

Антон вышел, и следом я скользнула в душ. Быстро помылась, смыв с себя весь прошедший день. Обернулась полотенцем, вышла и нырнула под одеяло.

Антон долго сидел, о чем-то думал. Лег, укрылся одеялом, притянул меня к себе.

Его поцелуи были нежными и горячими.

Я развернулась и поцеловала его в губы. Страстно, не прерываясь. Он стянул с меня полотенце и резким движением раздвинул мне ноги и оказался сверху.