Наследник чужого века
От последнего поворота проводник отстал. Дорожка была прямой, ворота виднелись впереди; Марк жестом спросил, можно ли ехать. Человек махнул рукой. Фургон медленно прошёл между створками, миновал сад и оказался перед сараем.
Встречать его вышло почти всё хозяйство.
Марк сразу понял, что спрятать машину здесь не удастся. Можно было поставить её под крышу, прикрыть от дождя и случайного человека с дороги. Но каждый из стоявших во дворе имел родных, соседей, знакомых. Железный воз уже стал рассказом, и запереть этот рассказ в сарае было невозможно.
Лаврина появилась последней. Извеков помог ей сойти с низкого крыльца. Она обошла машину, посмотрела на колёса, на разбитый край переднего бампера, затем остановилась у кабины.
— Вы вчера ударились?
— Камень задел.
— Я думала, такую вещь и поцарапать нельзя.
— Можно. И сломать тоже.
Она кивнула с выражением человека, получившего полезное уточнение о новом знакомом.
Марк поставил фургон задом к дальней стене. Для этого пришлось попросить всех отойти, дважды выйти, проверить расстояние и снова сесть. Камера показывала тёмную стену, но ему было спокойнее смотреть самому. У задней двери он оставил проход. Выключив двигатель, открыл обе передние двери, чтобы выветрился запах.
Лаврина попросила показать мастерскую.
Он открыл боковую створку и включил свет. Люди за спиной хозяйки перестали разговаривать. Даже Извеков, уже видевший фонарь, поднял голову к ровной светлой полосе под потолком.
Марк не стал перечислять всё. Показал верстак, закреплённые ящики, откидное сиденье. Объяснил, что тяжёлые вещи привязаны, иначе при резкой остановке могут ударить человека. Лаврина слушала внимательно, держась рукой за дверной край. Потом поставила ногу на подножку.
— Можно?
Марк помог ей подняться.
Внутри она сразу увидела механического жука, приклеенного к коробке. Провела пальцем по согнутой проволочной ноге.
— Это живое?
— Нет. Я сделал для показа.
— А зачем приклеили?
— Чтобы не падал.
— Далеко вам до Создателя, Марк Сергеевич.
— Я не спорю.
Она засмеялась, и люди снаружи тоже позволили себе улыбнуться, хотя не все слышали ответ.
Лаврина села на откидное сиденье. Здесь она занимала почти всё свободное место, и Марку пришлось остаться на подножке.
— А спали где?
Он показал узкую лежанку.
— Нет, — сказала хозяйка. — Здесь вы работать будете. Комнату вам приготовят.
— Я бы лучше пока…
— Пока будете спать. Вы мне нужны с руками, которые не дрожат от усталости.
Марк хотел ответить, что умеет выбирать себе ночлег, но увидел, как она осторожно переносит ногу через высокий порог, и промолчал. Он помог ей спуститься. Крепкая рука на секунду сжала его пальцы — просто чтобы не упасть.
***Комната была над помещением, где хранили сбрую и хозяйственные вещи. Узкая кровать, стол, таз для умывания; окно выходило на стену соседней постройки и кусок неба. Извеков принёс ключ и объяснил, где берут воду.
— Ужинать будете здесь или на кухне?
— На кухне, если можно.
— Можно. К хозяйке без приглашения не ходите. Если потребуется — передадите через меня.
Марк кивнул.
— А из двора выходить?
Извеков посмотрел на него.
— Вас не заперли. Только от ворот одному далеко не советую. Объяснять, кто вы, вам придётся самому.
Когда он ушёл, Марк закрыл дверь и остался стоять посреди комнаты. Его не заперли. Ему дали ключ. Внизу была машина, в кармане — телефон, в памяти которого лежала короткая строка от человека, приехавшего сюда раньше. Всё выглядело как начало удачи. Марк сел на кровать и долго не мог заставить себя снять обувь.
Он думал о матери. Теперь она уже наверняка позвонила Ульяне. Сестра звонила ему, потом искала номер человека с фестиваля. Может быть, уже обратились в полицию. Может быть, успокаивали друг друга: телефон сел, колесо пробил, остановился у знакомых.
Он поймал себя на том, что рассчитывает время там по времени здесь. Между этими днями могло вообще не существовать понятной связи. Дома ещё могло быть утро. Или всё могло закончиться прежде, чем он начал о них думать.
Марк достал телефон, нашёл фотографию матери и некоторое время смотрел на кухонный шкаф за её плечом. Дверца висела неровно. Он обещал отрегулировать петлю. Это обещание было хуже вчерашнего ужина: слишком маленькое, чтобы считаться важным, и слишком точное, чтобы от него отговориться.
Он убрал телефон. Достал из сумки лист с обведённой тягой и пошёл вниз.
В сарае уже никого не было. Марк запер боковую дверь машины изнутри, включил свет над верстаком и разложил инструменты. Индикатор станции показывал девяносто два процента. Дневное солнце вернуло большую часть заряда, потраченного ночью. Панели оставались сложенными: сегодня он больше не стал искать им место.
Для тяги нашёлся обрезок латунной полосы. Материал был толще старого, и Марк решил сначала сделать образец, который покажет, правильно ли он снял размеры. В прежней работе он часто терял полдня, потому что торопился изготовить окончательную деталь прежде, чем проверил простую форму. Теперь каждый такой промах стоил ещё и запасов, которые нельзя пополнить привычным звонком.
Он открыл программу, построил плоский образец с двумя отверстиями, затем изменил одну из опор, чтобы удобнее удерживать будущую металлическую деталь. Утомлённые глаза не сразу заметили ошибку: одно расстояние он перенёс от края, а записал от середины. Марк вернулся к фотографии, увеличил изображение штангенциркуля, выругался и переделал чертёж.
Принтер начал работу с обычного жужжания. Первый слой лёг неровно. Марк остановил печать, очистил площадку, проверил крепление, ослабшее в дороге. Пришлось начать заново.
Он сидел рядом, пока тонкая белая линия превращалась в вещь. Снаружи звякнуло ведро, кто-то окликнул лошадь. Внутри двигался маленький механизм, который никто в этом дворе не смог бы повторить целиком. И всё же он тоже требовал чистой поверхности, верного размера и человека, способного заметить собственную ошибку.
Когда в дверь постучали, Марк вздрогнул так, что задел локтем коробку.
— Ужин, — сказал голос снаружи.
Он выключил верхний свет, оставив рабочую лампу, и вышел.
На кухне ему дали место у края стола. Люди расспрашивали меньше, чем он ожидал. У каждого был свой вопрос о машине, но рядом с ним сидел Извеков, и вопросы постепенно сменились обычным разговором о завтрашней доставке, больной корове и человеке, который обещал починить калитку, а не пришёл. Марк ел, слушал, иногда отвечал. Принтер в сарае продолжал свою короткую работу под закрытой дверью фургона.
После ужина образец уже остыл. Марк приложил его к бумажному контуру, проверил отверстия и подписал карандашом, какую сторону считать верхней. Станция показывала восемьдесят четыре процента. Для такой маленькой белой вещи ушло заметно много света и тепла.
Он выключил всё, кроме телефона, и сфотографировал готовый образец рядом со старым чертежом. Хотелось кому-то послать: «Смотри, что сегодня чиню». Раньше он отправил бы снимок знакомому мастеру, получил бы в ответ шутку и, вероятно, полезный вопрос. Сейчас список контактов оказался длиннее, чем он помнил. Каждое имя обещало возможность, которой больше не было.
Марк закрыл приложение и достал латунную полосу.
До сна он успел только разметить заготовку. Пальцы начали промахиваться, и он отложил работу. Наверху ждали чужая кровать и одеяло Прасковьи, которое он принёс с собой. Марк закрыл машину, проверил ключ в кармане и пошёл по лестнице, держась за перила левой рукой, чтобы не тревожить заклеенную ладонь.
Глава 6. Девочка в окне
Утром Марк обнаружил, что проснулся раньше, чем собирался.
Внизу передвигали что-то тяжёлое. Через окно слышались короткие распоряжения, стук дерева о камень, недовольное лошадиное фырканье. Он несколько секунд лежал, не открывая глаз, и пытался удержать место между сном и памятью. Потом ощутил под щекой грубоватую наволочку и встал.
Пластырь на ладони отклеился с одного края. Марк снял его, осмотрел порез, вымыл руку и заклеил заново. Кожа вокруг не покраснела; при сгибании пальцев всё ещё тянуло. Он знал, что будет забывать об этой мелочи, пока не придётся сильно сжать инструмент.
Во дворе двое работников разгружали доски. Оказалось, Извеков велел настелить проход от сарая: после дождя Марку пришлось бы таскать сумки через грязь. Благодарность пришла вместе с неприятным чувством. Его пребывание уже требовало чужих распоряжений, материалов, времени. Несколько дней постепенно обрастали вещами, которые трудно было свернуть одним словом «уезжаю».
Он поставил панели на открытом месте, оставив проход к колодцу, и вернулся к заготовке.
При дневном свете работа пошла быстрее. Пластиковый образец помог удержать одинаковое расстояние между отверстиями, но окончательную тягу всё равно пришлось подгонять руками. Марк сделал её чуть с запасом, убрал острые края, промыл и высушил. Старую деталь он вчера оставил рядом с механизмом у Лавриной; сравнивать приходилось с фотографией и размерами.
К нему дважды заглядывали. Сначала мальчик принёс хлеб и молоко, потом Извеков спросил, когда можно будет продолжить ремонт. Марк ответил, что через час. Не стал говорить «скоро»: здесь это слово, как и дома, приглашало приходить каждые десять минут.
Когда он поднялся в дом, автомат стоял там же. Кто-то прикрыл детали тонкой тканью. Марк снял её, проверил, ничего ли не сместилось, и только затем разложил принесённое.
Лаврина отсутствовала. Это оказалось облегчением. Он мог ошибиться, заметить ошибку и исправить её без молчаливого зрителя за плечом.
Новая тяга сначала не села. Марк оставил отверстие слишком тесным, опасаясь лишнего люфта. Пришлось ещё раз пройти его вручную и убрать крошечный заусенец. Затем он ослабил крепление перекошенной стойки, подложил тонкую металлическую пластинку и вновь проверил ход.
Человек с корзиной сделал половину шага.
Марк остановил механизм. Внутри всё ещё цеплялось дерево, разбухшее у края. Он убрал совсем немного, подержал снятую стружку на пальце, словно мог по ней оценить собственную осторожность, и повторил движение.
Теперь фигурка прошла дальше. Корзина начала опускаться, но девочка в окне не появилась.
Он отложил ключ и выдохнул. За окном разговаривали люди; кто-то прошёл по дорожке так близко, что стало слышно шуршание одежды по кусту. Марк посмотрел на часы. Он провёл за столом почти два часа и не заметил, как приблизился полдень.
Раньше он написал бы заказчице короткое сообщение. Теперь пришлось выйти и попросить передать, что работа продолжается.
Возвратившись, Марк увидел у стола незнакомую женщину.
Она не трогала механизм. Наклонилась над ним, придерживая одной рукой край дорожной накидки. На стуле лежали перчатки и небольшая кожаная сумка. Женщина услышала шаги, выпрямилась и посмотрела на него.
— Вы Лунёв?
— Да.
— Варвара Суворина. Мне передали, что вы хотели говорить об отце.
Марк остановился у двери.
Он представлял её младше. Это было глупо: после смерти Савельева прошло двадцать лет. Но слова «осталась дочь» успели создать в голове девочку, которая ждёт объяснений. Перед ним стояла взрослая женщина с усталым от дороги лицом и тёмным пятном чернил возле ногтя. Она смотрела прямо, не помогая ему начать.
— Спасибо, что приехали. Я не знал, как вас найти.
— А нашли что?
Марк показал на снятую крышку.
— Вот здесь.
Варвара подошла. Он повернул латунную пластинку так, чтобы не бликовала, и спросил, видела ли она раньше подобные знаки.
— Этот — нет.
— А похожие?
— Может быть. Я не помню каждую вещь в отцовской мастерской. Что он означает?
Марк достал телефон. Она отступила на полшага, когда загорелся экран, потом приблизилась снова.
— Что это?
— Прибор. Он умеет читать такие знаки.
— А вы без него?
— Я — нет.
Это признание, кажется, несколько изменило её отношение к происходящему. Она перестала смотреть на него, как на человека, собирающегося произнести заранее выученную речь, и проследила за движением телефона.
Строка появилась не сразу. Марк нашёл прежний снимок, но затем всё-таки повторил чтение с настоящей пластины. Ему было важно, чтобы она видела: ответ получается здесь, при ней.
ANDREY.2024>1798
Варвара наклонилась ближе.
— Латинскими буквами?
— Андрей. Здесь его имя.
— А числа?
Марк посмотрел на дверь. Из коридора доносились шаги.
— Я думаю, это годы.
— Вы думаете или знаете?
— Про первую часть знаю. Про числа — думаю.
Варвара прочла их вслух. На две тысячи двадцать четвёртом запнулась, затем произнесла полностью и посмотрела на него так, словно он испортил хороший разговор ненужной шуткой.
— Кому нужна такая дата?
— Человеку, который её понимает.
— Вам?
Он не успел ответить. Вошла Лаврина, за ней Извеков. Хозяйка приветствовала Варвару коротко, без удивления; значит, её приезда ждали.
— Уже познакомились? — спросила она.
— Уже показал, — ответила Варвара.
Марк убрал телефон в карман, заметив, как Екатерина Павловна проследила за его рукой.
— Он мне не всё рассказал, — сказала она Варваре. — Может, вам будет удачнее.
— Если будет что рассказывать.
Лаврина предложила чай. Варвара отказалась, потом спросила, долго ли Марк ещё будет работать с автоматом.
— Не знаю. Почти всё движется. Окно пока не открывается.
— Покажите.
Он отодвинул стоявший рядом стеклянный колпак, чтобы лучше видеть домик сбоку, и осторожно запустил движение. Птица повернула голову, человек вышел к дереву. Дальше механизм остановился.
Варвара наклонилась. Марк уже протянул руку к ключу, но она сказала:
— Подождите. Ему здесь надо постоять.
— Я вижу. Но дальше не идёт.
Она посмотрела на Лаврину.
— Вы крышу снимали?
— При мне — нет.
Варвара провела пальцем вдоль конька и нашла маленький штифт, почти неразличимый среди тёмной краски. Марк придвинул свет. Она показала, где придержать скат, и они вместе подняли верхнюю часть домика.
Внутри окно удерживала тонкая нить. Её намотали вокруг тяги и закрепили на выступе крыши.
Марк посмотрел на Варвару. Она отдёрнула руку.
— Это я сделала.
Лаврина нахмурилась.
— Когда?
— Маленькая ещё. Окно хлопало, и я сердилась. Отец велел не трогать. Я всё равно привязала.
— Оно у меня открывалось, — возразила Лаврина.
Варвара покачала головой.
— Тогда он потом отвязал. Или эта нить другая.
Она отступила, уступая место Марку. Тот рассмотрел узел, не решаясь снять его сразу. Нить была старой, но по виду он не мог определить, прожила она двадцать лет или тридцать. Такое же крепление вполне мог сделать позднейший мастер, чтобы неисправное окно не мешало остальному ходу.
— Я запомнила, как делала, — сказала Варвара уже спокойнее. — Не саму нитку.
Марк кивнул. Сфотографировал её положение, затем освободил тягу. Узел не поддался; пришлось перерезать нить, сохранив снятый кусочек рядом с обломком старой детали.
Окно открылось слишком широко и стукнуло о стенку. Варвара вздрогнула, потом коротко рассмеялась.
— Вот. Потому я и сердилась.
Она улыбалась не ему. Марк увидел, как быстро меняется лицо, когда человек неожиданно встречает собственное детство, и снова повернулся к механизму, чтобы не мешать.
***Настройка заняла ещё полчаса.
Птица не пела: мех, подававший воздух к свистку, пропускал его через трещину. Марк показал повреждение Лавриной и сказал, что здесь понадобится человек, умеющий работать с тонкой кожей. Хозяйка посмотрела на него с явным желанием спросить, неужели его машина не делает и этого, но ограничилась кивком.
— Движение покажите, — попросила она.
Марк установил крышу, не ставя пока стеклянный колпак. Завёл пружину совсем немного и отнял руку.
Человек вышел из дверей. Его ноги двигались не вполне естественно, одна чуть опережала другую, но именно эта небольшая неловкость оживляла фигурку. Птица повернула голову. Корзина опустилась на землю. В верхнем окне показалась девочка и подняла руку.
Варвара смотрела, держа перчатки перед собой. Одна оказалась вывернутой, и большой палец торчал внутрь, но она этого не замечала.
Лаврина произнесла тихо:
— Теперь да.
Механизм сделал ещё круг. На этот раз Марк следил за нижними тягами, за новой деталью и за стойкой, которую выровнял. Ничего не цепляло. Он остановил автомат, не давая пружине доработать до конца, и только тогда поднял глаза.
— Птицу отдельно восстановим. Остальное нужно ещё несколько раз проверить.
— Тимофей Артемьевич посмотрит, — сказала Лаврина. — Он завтра обещал приехать.
Варвара опустила перчатки на стол.
— Его вы тоже позвали?
— Он знает работу вашего отца лучше других.
— Знает.
По тому, как было сказано это слово, Марк понял: спрашивать о Нечаеве сейчас не следует. Лаврина тоже услышала, но не стала отвечать.
Она распорядилась принести чай сюда. Варвара на этот раз не отказалась. Села ближе к окну, сняла накидку. Под ней оказалось простое платье тёмного винного цвета; у манжеты виднелись несколько мелких стежков другого оттенка, следы недавней починки.
Марк убрал острые инструменты и накрыл разобранный низ автомата тканью, чтобы крошки не попали внутрь. Варвара наблюдала за этим движением.
— Вы всё складываете отдельно?
— Иначе потом не вспомню, откуда что.
— Отец говорил, что помнит. А потом искал.
— Обычно так и бывает.
Она наконец посмотрела на него без прежнего ожидания подвоха.
Лаврина спросила о заказах. Варвара ответила, что один готов, а за другой до сих пор не рассчитались. Фамилия заказчика Марку ничего не сказала. Екатерина Павловна предложила написать этому человеку, но Варвара быстро покачала головой.
— Он тогда решит, что я жалуюсь вам каждый раз, когда хочу получить своё.
— А если решит, что можно вовсе не платить?
— Я не отдала ему работу.
Лаврина усмехнулась и велела налить ей ещё чаю.
Марк узнал, что Варвара держит небольшую мастерскую, оставшуюся после мужа. Они гравируют надписи, делают небольшие заказные вещи и чинят то, за что берётся старший мастер. Слово «они» она произносила естественно. Марк не спросил, какая часть дела принадлежит лично ей и как именно оформлена: он уже понял, что вопрос, обычный в его прежней жизни, может попасть в больное место, о существовании которого он ещё не знает.
— Вы сами гравируете? — спросил он.
— Простое. Лучше всего исправляю то, что заказчик передумал писать.
— Часто передумывают?
— Особенно имена.
Лаврина засмеялась. Варвара улыбнулась краем рта и потянулась за чашкой.
Марк хотел спросить о бумагах Савельева, но не смог сделать это при хозяйке. Он ещё не понимал, что связывает этих женщин. Они были знакомы давно, могли шутить и спорить; при этом Варвара сидела так, будто в любой момент готова встать, а Лаврина слишком внимательно следила, когда разговор приближается к прошлому.
После чая Екатерину Павловну позвали из комнаты. Она поднялась неохотно, попросила Варвару не уезжать без прощания и вышла. Извеков ушёл следом, унося поднос.
Марк подождал, пока шаги стихнут.
— У вас сохранилось что-нибудь от отца? Записи, письма?
— Немного.
— Я хотел бы посмотреть.
Варвара поставила чашку.
— Для чего?
Он сел напротив. На стене над её плечом висела миниатюра, которую он прежде не заметил: мужчина с длинным узким лицом, написанный на фоне неправдоподобно голубого неба. Марк зачем-то запомнил это лицо, чтобы не смотреть всё время на Варвару.
— Я думаю, ваш отец приехал из тех же мест, что и я.
— Из каких?
— Далеко отсюда.
Она отодвинула чашку.
— Екатерине Павловне, может быть, приятно выслушивать загадки. Мне пришлось оставить работу и ехать сюда. Вы попросили меня об этом. Скажите, зачем.
Марк опустил глаза. На большом пальце у него оставалась белая пыль от пластика. Он соскоблил её ногтем, прежде чем ответить.
— Со мной случилось то, чего я не понимаю. Я оказался здесь и не знаю, как вернуться домой. У меня есть вещи, каких здесь не делают. У вашего отца была одна такая вещь — или знание, как её сделать. Вот этот знак.
Варвара молчала.
— Я не утверждаю, что мы знакомы. Не хочу забрать его работы. Но если он оставил записи о том, откуда приехал и что с ним случилось, мне нужно их увидеть.
— Вы думаете, он поможет вам вернуться?
— Я надеюсь.
Она некоторое время смотрела на его руки.
— Почему вы не ищете тех, кто привёз вас сюда?
— Меня никто не привёз. Я ехал сам. По дороге увидел свет. А потом всё изменилось.
Варвара взяла перчатки со стола, вывернула одну обратно и разгладила пальцы. Марк ожидал, что она встанет. Но она осталась сидеть.
— Отец иногда ездил к одному месту, — сказала она. — За Пулково. Я не знаю зачем. Когда была маленькая, думала, что мы гуляем.
Марк почувствовал, как напряглись плечи.
— Вы помните дорогу?
— Плохо. Меня возили, я не правила. Потом он перестал брать меня с собой.
— Что там было?
— Дерево. Поле. Однажды мы сидели под дождём, хотя домой можно было уехать. Я сильно замёрзла. Больше всего помню это.
Он хотел сразу спросить, какое дерево, сколько ехали, в какую сторону смотрел отец. Удержался. Варвара следила за ним, и он понял, что даже сейчас способен превратить её воспоминание в набор расстояний, не заметив человека, который ему его доверяет.
— Простите, — сказал он. — Я слишком много спрашиваю.
— Вы пока мало рассказали.
— Да.
Она сложила перчатки пополам.
— Я дам посмотреть несколько писем. У себя. Вы ничего не унесёте.
— Могу снять изображение? Как с этой пластинки. Бумага останется у вас.
— Сначала посмотрим, что именно.
Это было справедливо. Марк кивнул.
Варвара встала и подошла к автомату. Посмотрела на маленькое окошко, не прикасаясь к нему.
— Я была уверена, что он делает для меня, — сказала она.
— Этот домик?
— Да. Всё приходила смотреть. А однажды его не стало. Отец сказал: заказ. Мне тогда очень не понравилось это слово.
Она повернулась к Марку.
— Почините птицу. Без неё совсем не то.
Он пообещал найти мастера для меха.
Когда Варвара пошла прощаться с хозяйкой, Марк остался возле стола. Он увидел на ткани отрезанную нитку и осторожно переложил её в маленький бумажный свёрток. Не потому, что знал её происхождение. Просто выбросить сразу теперь не мог.
Глава 7. Человек с сухими руками
Нечаев приехал на следующий день, когда Марк пытался объяснить работнику, почему нельзя ставить ведро на солнечную панель.
Объяснение шло плохо. Ведро было пустое, доска под ним казалась ровной и достаточно крепкой, а место возле колодца всем требовалось каждый день. Марк сам выбрал его вчера. Теперь приходилось признавать, что он оставил проход человеку, но не человеку с двумя вёдрами.
— Я переставлю, — сказал он наконец. — Только помогите кабель не зацепить.
Работник сразу согласился. Всё стало проще, как только вопрос перестал касаться невидимого света и начал касаться свободного места.
— Дорогой стол у вас, — произнёс кто-то за спиной.
Марк обернулся.
К сараю шёл невысокий пожилой мужчина в тёмном сюртуке. Он не опирался на трость, хотя держал её в левой руке, а использовал, чтобы отводить высокую траву у дорожки. Седые волосы были аккуратно зачёсаны назад. Лицо — широкое, с тяжёлыми веками и короткой складкой между бровями — не выражало того удивления, к которому Марк за эти дни начал привыкать.