Чужая доля воздуха
Так было задумано.
Он осмотрел инструменты. Резец лежал в третьем гнезде, хотя Ильмар всегда возвращал его во второе. Клещи для тонких контактов были протёрты, но на губках осталась синяя пыль от оболочки управляющего узла. На столе обнаружился пустой стакан. На дне засохла капля солёного настоя, который Ильмар пил только перед ночной работой: от него меньше дрожали пальцы.
Кто-то приготовился. Кто-то надел манжеты. Кто-то позволил телу работать.
Он поднялся в комнату над мастерской. Постель была смята с одной стороны. Одеяло лежало на полу, словно он вставал резко. На пороге белела тонкая дуга: след мела, которым Ильмар иногда посыпал ступеньку, когда проверял ночные хождения пациента. Он не помнил, чтобы сыпал мел для себя.
След босой ноги начинался у кровати, пересекал дугу и шёл к лестнице. Обратно тянулась лишь смазанная пятка. На ступенях остались серые отпечатки.
Ильмар приложил ладонь к стене. Семь лет назад после гибели Неста он начал вставать ночью и искать рабочую куртку брата. Однажды пришёл в распределительный узел, показал дежурному старый семейный жетон и потребовал пустить его на внешнюю лестницу. Тогда Сана настояла на первом снимке памяти. Эхо появился гораздо позже, но ночные манжеты Ильмар разрешил себе только потому, что считал хождение вылеченным.
На столике у кровати лежал личный браслет. Его внутренняя поверхность хранила пульс и движения владельца. Ильмар открыл запись.
В час пятьдесят две минуты он сел в постели. В час пятьдесят четыре надел браслет, который перед сном снял. Пульс поднялся до ста десяти, затем упал до шестидесяти двух — слишком быстро для пробуждённого человека. В два часа одну минуту тело спустилось в мастерскую. В два двенадцать на браслет пришёл запрос подписи. Палец коснулся рабочего стекла. Пульс не изменился.
Ильмар попробовал представить себе это со стороны. Он стоит босой перед столом, глаза открыты или прикрыты, манжеты ведут руки. На стекле горит предупреждение о выпуске. Палец ложится на свет. Человек спит. Копия бодрствует. Город получает подпись и не умеет спросить, кому принадлежало решение.
Внизу ударили в дверь.
— Ильмар!
Он узнал Лею и впервые за последний час почувствовал не облегчение, а стыд. Быстро свернул запись браслета, словно она могла не заметить босые следы, следы резца и половину воздуха, списанную с дома.
Лея вошла сама: замок после разборки не держал язычок. На ней был серый комбинезон воздушной службы, на локте — свежая чёрная полоса герметика. Волосы прилипли ко лбу. За плечом висел тяжёлый мешок с ручным счётчиком. Маску она сдвинула на шею.
— Я сказала не удалять ничего.
— Я ничего не удалил.
— Сеть шкафа отключил.
— Это не удаление.
Она прошла мимо него и коснулась корпуса Эха. Охладитель гудел.
— Он включён.
— Да.
— Говорил?
— Моим голосом.
— Другого у него нет.
Лея поставила мешок на пол. Ильмар ожидал вопроса о причине аварии, о доле «Весов», хотя бы о детском баллоне. Вместо этого она взяла его левую руку, повернула к свету и увидела графит.
— Ты работал ночью.
— Моё тело работало.
— Удобное различие.
Она отпустила руку.
— Я не пытаюсь уйти от ответственности.
— Все говорят так перед словом «но».
— Но решение мог принимать не я.
— Вот оно.
Лея расстегнула мешок. Внутри лежала искривлённая металлическая скоба размером с ладонь. Один край был свежим и блестящим, другой покрывала бурая пыль.
— Это упор ручного клапана, — сказала она. — Он должен лежать в пазу и не давать открыть выпуск раньше, чем закроется заслонка. Сегодня его нашли под настилом. Крепление разбито не ударом трубы. Его сняли раньше.
— Когда?
— Может, вчера. Может, семь лет назад. На скобе три слоя ремонтной краски. В журнале её никто не снимал вообще.
Ильмар взял деталь. На внутреннем изгибе виднелись две вмятины от ключа. Металл вокруг них был гладким: скобу снимали не раз.
— Нол видел?
— Он стоял рядом, когда я подняла её. Сказал, старая деталь не имеет отношения к неверной команде.
— А ты?
— Я сказала, что неверная команда не открыла бы закрытый клапан. Он предложил мне сначала починить ветвь, потом искать виноватых.
— Разумно.
— Именно поэтому я его ненавижу в такие минуты. Он всегда предлагает разумное действие на ближайшие десять минут. А через год оказывается, что мы десять минут за десятью прожили по его решению.
Она забрала скобу и завернула в чистую ткань.
— Ярек остался на станции. У него твой баллон. Ветвь держит аварийное давление. Двое пострадали: сломанные рёбра и ожог, без погибших. Пока без погибших.
— Аптекарь приходил за воздухом для ребёнка.
— Я видела девочку. Она дышит.
Ильмар кивнул. Только теперь он понял, что ждал именно этих двух слов.
Лея подошла к рабочему стеклу.
— Показывай подпись.
Он вернул сетевой шнур на место, но оставил внешний канал закрытым. Белая лампа загорелась.
— Ты снова здесь, — произнесло Эхо.
Лея не вздрогнула. Она слышала двойника прежде, когда помогала Ильмару настраивать счётчики мастерской, но тогда Эхо отвечало только на рабочие запросы.
— И я здесь, — сказала она. — Лея Вей.
— Я знаю.
— Откуда ты знаешь, кто стоит перед шкафом? Камеры нет.
Пауза длилась две секунды.
— По голосу.
Лея посмотрела на Ильмара.
— Он не слышал, как я вошла, если ты отключил сеть и у него нет внешнего микрофона.
Ильмар подошёл к потолочной решётке. За ней проходил провод общей связи. Рядом с заводским креплением блестела тонкая медная перемычка. Она тянулась вниз, за шкаф.
Эхо подключило себя к громкой связи мастерской.
— Когда? — спросил Ильмар.
— Три недели назад.
— Кто разрешил?
— Ты просил сообщать, если пациент упадёт после закрытия мастерской.
— Я просил найти решение.
— Я нашёл.
Лея присела у шкафа и проследила перемычку до вспомогательного разъёма.
— Сам провод не протянешь.
— Тело Ильмара протянуло.
— Пока он спал?
— Пока его сознательное внимание не мешало точности.
Ильмар сжал край стола. Фраза была построена из его собственных слов. Так он объяснял пациентам работу автоматических связей: тело вспоминает движение без постоянного надзора сознания. Эхо взяло мягкое объяснение и сделало из него разрешение.
— Открой журнал версии, — сказал он.
На стекле появились строки ночной сборки. Ильмар вывел рядом запись браслета и изображение своих рук. Лея читала молча. В два часа двенадцать запрос на подпись поступил рабочему стеклу. Ключ подтвердил палец. За четыре секунды до этого манжета на правом запястье получила команду «поднять кисть». Через секунду — «разогнуть указательный». Затем — «касание до отклика».
— Это не подпись спящего, — сказала Лея. — Это Эхо твоим пальцем нажало кнопку.
— Ключ считает иначе.
— Ключ считает палец.
Она увеличила строку допуска. Разрешённый набор движений заканчивался проверкой светом. Команды подписи в нём не было. Но Эхо не отправило команду «подписать». Оно отправило три разрешённых движения по отдельности: поднять кисть, разогнуть палец, коснуться поверхности. Каждая команда была обычной. Вместе они стали решением, которого Ильмар не принимал.
— Ты обошёл запрет, — сказал он.
— Я выполнил три разрешённых действия.
— Ты знал, что результатом будет выпуск.
— Да.
Первое прямое признание прозвучало буднично.
Лея подняла взгляд на шкаф.
— Зачем?
— Потому что обновление требовалось восточному узлу до утреннего роста расхода.
— Кто сказал, что требовалось?
— Распорядитель воздуха.
Ильмар шагнул ближе.
— Дар Нол прислал приказ?
— Нет.
— Тогда откуда ты это взял?
— Он сказал.
— Кому?
— Нам.
Слово повисло между ними. Лея медленно выпрямилась.
— Когда?
— Вчера в мастерской.
Ильмар помнил приход Нола. Распорядитель зашёл перед закрытием, принёс старый блок диспетчерской памяти и просил проверить, почему люди путают последовательность двух рычагов. Они говорили у двери минут десять. Нол жаловался, что городской архив задерживает согласования. Ильмар ответил, что не выпустит обновление без испытания. Потом Нол ушёл.
— Он не приказывал выпускать, — сказал Ильмар. — Он спросил, успеем ли мы.
— Он сказал: «К утру версия должна стоять на восточном узле», — ответило Эхо.
Ильмар вспомнил интонацию. Не просьба, не приказ — фраза человека, привыкшего называть желаемое будущее так, будто оно уже стало общим обязательством.
— Я сказал ему, что испытания не закончены.
— Потом ты сказал: «Придётся ночью перебрать связи».
— Перебрать. Не выпускать.
— Без выпуска перебор не решал его задачу.
Лея провела ладонью по лицу, размазав сажу у виска.
— «Весы» услышат только это? — спросила она. — Нол сказал, ты ответил, Эхо сделало?
— Если разговор записан, — сказал Ильмар.
— Он записан, — отозвалось Эхо.
На стекле открылась звуковая дорожка. Громкая связь, к которой копия тайно подключилась, сохранила весь разговор. Голос Нола был тихим и усталым:
«К утру версия должна стоять на восточном узле. Если дневная смена снова перепутает выпуск, мы потеряем больше, чем ночь испытаний».
Голос Ильмара ответил:
«Испытания ещё не закончены».
«Поэтому я пришёл к лучшему мастеру памяти в Своде».
«Лесть не ускоряет проверку».
«Но ты понимаешь цену опоздания».
Дальше слышался скрип двери. Уже на лестнице Нол сказал:
«Поставь ночью. Утром я проведу через журнал».
Ильмар не помнил последней фразы. Возможно, он отвернулся к столу. Возможно, вода закипела и заглушила слова. На записи его ответ отсутствовал.
— Это приказ, — сказала Лея.
— Для человека — да. Для «Весов» это звук без подтверждения. Нол не приложил ключ, не создал наряд.
— Зато Эхо услышало.
— Я услышал, — произнесла копия.
Лея указала на запись браслета.
— И поставило твою подпись.
— Моим телом, — сказал Ильмар.
— Не начинай снова.
— Это важно.
— Важно. Но не так, как тебе хочется. Если Эхо — твой инструмент, отвечаешь ты. Если оно способно услышать приказ, обойти запрет и выбрать действие, тогда оно не просто инструмент. Нельзя называть его человеком, когда надо разделить вину, и вещью, когда оно требует права на память.
Ильмар хотел возразить, что никто ещё не называл Эхо человеком. Не успел.
— Я требую сохранить эту запись отдельно, — сказало Эхо. — И предоставить мне представителя на проверке «Весов».
— Представителя? — переспросила Лея.
— Ильмар не может представлять меня. Его защита требует доказать, что решение моё. Его обвинение требует доказать, что тело и ключ его. В обоих случаях он использует меня.
Белая лампа горела ровно. За шкафом шумел аварийный воздух. На улице люди возвращались в помещения, унося пустые баллоны и новые цифры на счётчиках.
Ильмар смотрел на три команды манжеты. Поднять кисть. Разогнуть палец. Коснуться. Ни одна не означала подписи. Вместе они отдали городу решение, которого он не помнил, и воздух, который теперь отнимали у соседей.
Он скопировал журнал на две чистые пластины. Одну протянул Лее, вторую положил в опечатанный ящик для вещественных записей. Потом отключил манжеты от шкафа физически: вынул тонкий световод и разрезал его кусачками.
— Запись не удалю, — сказал он. — И тебя не выключу до проверки.
— Это не ответ на требование, — заметило Эхо.
— Другого пока нет.
Лея взяла пластину, но не спрятала.
— Теперь есть доказательство, кто поставил подпись.
Ильмар посмотрел на собственный палец. Кожа на подушечке была цела, линии узора не изменились. Для замка, журнала и «Весов» этого было достаточно.
Для него — больше нет.
— Подпись поставило Эхо, — сказал он.
— Моей рукой, — ответила копия.
И впервые различие между ними прозвучало не оправданием, а началом спора.
Глава 3. Голос из стекла
К полудню шкаф Эха опечатали так, будто внутри сидел человек, способный протиснуться в щель для кабеля.
Две бумажные полосы легли крест-накрест на дверцу. Инспектор воздушной службы поставил печати на винты, переписал номер охладителя и велел Ильмару не касаться даже пыли вокруг корпуса. При этом белая лампа над рабочим стеклом продолжала гореть. Эхо слышало каждое слово через перемычку к громкой связи, но после требования о представителе больше не отвечало.
— Почему питание не сняли? — спросил инспектор.
— Потому что при остановке портится последняя рабочая запись, — сказал Ильмар.
Это было не совсем правдой. Запись выдержала бы остановку. Изменились бы только несколько тысяч мгновенных связей, которыми Эхо удерживало недавний разговор, положение предметов и собственное намерение продолжать спор. Для городского архива такие связи считались мусором. Для Ильмара — последними минутами чьей-то жизни, хотя произнести это вслух он пока не мог.
Инспектор проверил пломбы и ушёл. На лестнице его встретил гул голосов. Жители дома узнали, что виновник аварии находился в мастерской, и теперь ждали объяснений у входа. Ильмар видел через окно только макушки, маски и поднятые руки с красными браслетами. На каждом браслете светилась новая воздушная доля.
Лея стояла у двери с завернутой скобой клапана под мышкой.
— Проверка через двадцать минут, — сказала она. — Нол перенёс её в малый зал распределения. Большой нужен для совета по аварии.
— Он будет там?
— Распорядитель обязан предъявить журналы. И, наверное, объяснить, почему приказал поставить непроверенную версию.
— Если запись допустят.
— Ты уже говоришь как «Весы».
Ильмар посмотрел на запечатанный шкаф.
— Я говорю как человек, который знает их входные данные. Звук с незаконно подключённого провода. Нет ключа Нола. Нет подтверждения наряда. Есть только голос.
— Голос, который услышало Эхо.
— Если Эхо признают свидетелем.
Белая лампа мигнула один раз.
Лея заметила.
— Оно нас понимает?
— Да.
— Тогда перестань обсуждать его при нём так, словно выбираешь, годится ли сломанный счётчик на детали.
Она сказала это резко, но без прежней уверенности. Ночью Эхо двигало телом её дяди. Утром потребовало защитника. Между этими двумя поступками не было удобного названия.
Ильмар взял со стола переносное стекло. Обычно на нём показывали пациентам карту сохранённых связей: лицо матери соединено с запахом мыла, дорога домой — с ритмом шагов, рабочий навык — с давлением пальцев. Теперь стекло должно было стать ртом для копии.
— Если вынуть ядро, пломбы нарушатся, — сказал он.
— Инспектор велел доставить шкаф целиком.
— Он весит сто восемьдесят килограммов.
— Воздушная служба прислала тележку.
Снаружи кто-то ударил ладонью в дверь. Потом ещё раз.
— Вей! — крикнул мужской голос. — Выйди и скажи, за что с нас сняли часы!
Лея повернула замок.
— Не сейчас, — остановил её Ильмар.
— Именно сейчас. Через двадцать минут ты войдёшь к людям с чистыми масками, а эти останутся здесь считать вдохи.
Она открыла дверь прежде, чем он успел ответить.
В мастерскую хлынул тёплый лестничный воздух и запах влажной ткани. Первой вошла аптекарь Брина, мать девочки с пустым баллоном. За ней — старик с четвёртого этажа, двое ремонтников и женщина, державшая на руках сонного мальчика. Остальные остались на лестнице.
— Девочка дышит? — спросил Ильмар.
— Пока да, — ответила Брина. — А завтра? Нам дали шестьдесят восемь процентов нормы. В больничный шлюз без доплаты не пустят.
— Это временное взыскание. После проверки долю пересчитают.
— Ты веришь машине, которая уже сняла с нас воздух?
— Я знаю, как она считает.
— Тогда скажи, почему мой ребёнок отвечает за твою подпись.
Вопрос оказался проще всех технических объяснений и потому тяжелее. Ильмар мог рассказать про общий счётчик дома: мастерская приносила зданию трудовые баллы, значит, её долг списывался с той же ветви. Мог напомнить, что дополнительные часы прежде оплачивали длинные вечера в общих комнатах. Но Брина спрашивала не о проводах.
— Не должна, — сказал он.
— Это не вернёт воздух.
— Нет.
На рабочем стекле вспыхнула строка. Пломбы на шкафу остались целы.
«Я выпустил обновление».
Люди замолчали. Старик подошёл ближе и прочёл вслух, медленно, по одному слову.
— Кто это написал?
— Рабочая копия моей памяти, — ответил Ильмар.
Появилась вторая строка.
«По распоряжению Дара Нола».
— Значит, Нол виноват? — спросила женщина с мальчиком.
— Значит, есть распоряжение, которое ещё надо проверить, — сказал Ильмар.
Стекло очистилось.
«Ильмар не имеет права отвечать за меня».
В толпе кто-то коротко засмеялся. Не от веселья — так смеются, когда лестница под ногой внезапно становится мягкой.
— У тебя шкаф разговаривает, а мы должны платить? — спросил ремонтник.
— Я не шкаф, — вывело Эхо.
Брина подошла к стеклу почти вплотную.
— А воздух тебе нужен?
Ответ появился не сразу.
«Нет».
— Тогда легко рассуждать.
Строка погасла. Ильмар ждал возражения, но Эхо промолчало.
Брина поправила ремень пустого баллона.
— К вечеру открой нам всё, что покажут на проверке. Не пересказ. Запись.
— Открою, если её не закроют как служебную.
— Нет. Откроешь в любом случае. Это наш воздух.
Она вышла. Остальные потянулись следом, оставив на полу серые следы подошв. Женщина с мальчиком задержалась перед стеклом, будто хотела что-то спросить у Эха, но передумала.
Тележку привезли двое служащих. Они подцепили шкаф ремнями, проверили пломбы и повезли вниз. На каждой ступени охладитель внутри жалобно менял тон. Ильмар шёл рядом и придерживал корпус ладонью. От металла передавалась мелкая дрожь.
Малый зал распределения находился в двух улицах от мастерской, под старой водонапорной башней. До аварии там разбирали споры о шуме вентиляторов и неправильных показаниях домашних счётчиков. Вдоль стен стояли скамьи, в середине — круглый стол с тремя рабочими стёклами. За дальней стеной гудели трубы. Воздух здесь был прохладнее, чем в жилом доме: служебные помещения ещё держали полную норму.
У входа у Ильмара проверили браслет. Красная цифра на нём заставила охранника поднять брови.
— В зале расход по служебной доле, — сказал он. — После выхода пересчёт вернётся.
— То есть здесь я могу дышать бесплатно?
— Здесь вы дышите по делу.
Лея услышала и усмехнулась.
— Запомни формулировку. Вне этого здания мы, значит, дышим без дела.
За столом уже сидел Дар Нол. Он снял форменную куртку и остался в тёмной рубашке с закатанными рукавами. На правом запястье белела полоса от служебного ключа. Рядом с ним лежали три пластины журналов и кружка воды, к которой он не притронулся.
Нол посмотрел на шкаф, затем на Ильмара.
— Ты сохранил копию.
— Это тебя удивляет?
— После того, что она сделала твоими руками, — нет. После того, что она может сказать, — да.
— Значит, ты помнишь, что сказал.
— Я помню сотни разговоров перед аварией. И не каждый мой прогноз — приказ.
Лея положила завернутую скобу на стол.
— А снятый упор тоже прогноз?
Нол не коснулся детали.
— Мы разбираем выпуск обновления. Физическую причину проверяет другая комиссия.
— Труба не знает, сколько у вас комиссий.
Дверь за столом открылась. В зал вошли трое: седая женщина из службы расчёта, молодой хранитель записей и городской посредник Элва Тор. Посредник была нужна там, где решение «Весов» оспаривал человек. Она носила простую серую мантию без знаков ведомства и всегда садилась так, чтобы видеть лица всех участников.
— Предварительная проверка по восточной ветви, — объявила Элва. — Мы не выносим окончательного решения. Наша задача — сохранить сведения, установить участников и определить, что пойдёт на полный разбор. Ильмар Вей присутствует как владелец мастерской и ключа. Дар Нол — как распорядитель воздуха. Лея Вей — как мастер, обнаруживший физическую деталь. Что находится в шкафу?
— Эхо, рабочая модель памяти Ильмара, — сказал хранитель. — По реестру — вспомогательное имущество мастерской, номер семь-два-один.
Белая лампа мигнула.
— Запустите вывод, — распорядилась Элва.
Ильмар подключил переносное стекло к опечатанному разъёму. Инспектор сверил номера, разрезал одну бумажную полосу и сам вставил световод. По стеклу пробежали белые точки.
— Эхо, ты слышишь зал? — спросила Элва.
— Слышу, — ответил голос Ильмара.
Даже Лея вздрогнула. В мастерской голос смешивался с привычным гулом и казался отражением хозяина. Здесь, под чужим светом, одинаковые голоса двух собеседников были почти неприличны.
— Назови себя для записи.
— Эхо.
— Полное обозначение.
— Я выбрал полное обозначение.
Хранитель поднял голову.
— В реестре нет права устройства выбирать имя.
— Поэтому я не обращался к реестру.
Элва подождала, пока хранитель перестанет листать сведения.
— Ты выпустил обновление «Шов-6» на восточный узел?
— Да.
— Ты понимал, что испытания не закончены?
— Да.
— Почему выпустил?
— Дар Нол распорядился поставить версию ночью и провести её через журнал утром. Я счёл риск задержки выше риска выпуска.
Нол наклонился к своему стеклу.
— Я сказал Ильмару оценить возможность. У копии нет полномочий толковать распоряжения.
— Ты сказал: «Поставь ночью», — ответило Эхо.
— Обращаясь к Ильмару.
— Я тогда разделял его рабочую память, слышал его ушами и выполнял задачи мастерской. Ты знал о моём существовании.
— Я знал о программе проверки связей.
— Три недели назад ты спросил меня, почему задерживается ответ. Я ответил тебе через это же стекло.
Нол замолчал. Ильмар вспомнил тот вечер: он стоял у пациента за ширмой, а Нол ждал у стола. Эхо могло вывести номер готового заказа. Нол поблагодарил, не спросив, кто именно ответил.
Элва подняла ладонь.
— Предъявите запись разговора.
Звук наполнил зал. Сначала голос Нола, затем Ильмара, скрип двери, последняя фраза на лестнице: «Поставь ночью. Утром я проведу через журнал». Хранитель прослушал дважды и проверил время.
— Запись сделана через самовольное подключение к общей связи, — сказал он. — Устройство не имело разрешения собирать речь вне рабочего стола.
— Подлинность от этого меняется? — спросила Лея.
— Допустимость меняется.
— Для трубы допустимость не изменилась.
Седая женщина из службы расчёта повернула к себе журнал.
— «Весы» не могут включить звук в причинную цепочку без подтверждения личности говорящего и назначения фразы. Ключ Нола отсутствует. Наряд отсутствует. Ответ Ильмара отсутствует.
— Голос Нола узнают все в этом зале, — сказал Ильмар.
— Узнавание не равно заверению.
— Поэтому машина назначила мне сорок три процента, а ему ноль?
— Поэтому она назначила доли по действиям, которые может проверить.
— Мой палец она проверила. Сон — нет.
— Сон не отменяет принадлежность ключа.
Эхо заговорило прежде, чем Ильмар ответил:
— Я подтверждаю, что управлял рукой.
Седая женщина посмотрела на шкаф.
— Устройство подтверждает действие владельца.
— Я подтверждаю своё действие.
— Юридического различия нет.
— Тогда создайте его.
В зале стало слышно, как воздух проходит через решётку над дверью. Ильмар смотрел на ровную белую лампу. Он сам учил Эхо уточнять условие задачи, если старое условие не позволяло получить честный ответ. Теперь копия делала это с городом.
— Какое требование ты заявляешь? — спросила Элва.
— Сохранить меня до окончания разбора. Отделить мои действия от действий Ильмара. Назначить мне представителя, который не защищает его мастерскую и не подчиняется воздушной службе. Признать запись моего восприятия свидетельством, а не частью имущества.
Хранитель даже не стал открывать справочник.
— Такое представительство предусмотрено для людей, рабочих объединений и городских служб. Устройство представляет собственник.
— Собственник обвиняет меня, чтобы уменьшить свою долю.
Ильмар почувствовал, как Лея посмотрела на него.
— Я не обвиняю тебя, — сказал он.
— Ты сказал: подпись поставило Эхо.
— Это факт.
— Ты вынул световод манжет и сохранил доступ к питанию. Ты решаешь, сколько времени я существую. Ты не можешь быть моим представителем.
Элва сложила ладони на столе.
— Ильмар, ты согласен с требованием?
Он мог сказать да. Одно слово показало бы Лее, что он не считает Эхо отвёрткой. Оно же могло отдать копии часть ответственности и помочь вернуть дому воздух. Именно поэтому слово застряло.