Чужая доля воздуха

Во дворе ударил колокол. Труба загудела, и по мастерской прошла слабая дрожь. Первая семья получила семь минут полной подачи.

Ильмар смотрел на тёмный клубок в чашке.

— Значит, другого способа нет.

— Я не сказала этого. Можно снять поверхность и поискать побочные следы: время на браслете, движение глаз, изменение пульса. Они подтвердят, что разговор был, но не докажут его слова. Можно вызвать старых работников. Можно найти наряд на ремонт.

— За три дня?

— Время не делает плохой способ хорошим.

На столе ожило переносное стекло. Ильмар не включал вызов. Сначала появилась тонкая белая черта, затем знакомая фигура из светлых точек.

— Вы обсуждаете общую память без меня, — сказало Эхо.

Сана резко повернулась к шкафу.

— Канал закрыт.

— Закрыт для управления. Не для звука. Ильмар оставил громкую связь после ночной проверки.

— Я оставил её для вызова, — сказал Ильмар.

— И вызов состоялся.

Лея подошла к стеклу.

— Ты знало, что в пластине отец?

— Я знало, что там память Ильмара до лечения. Нест входит в неё значительно, но не исчерпывает её.

— Не отвечай как описание прибора.

Белые точки на стекле сгустились. Лицо Эха напоминало Ильмара, но движения появлялись на долю секунды позже слов. Эта задержка особенно раздражала, когда копия была спокойна.

— Да, — сказало Эхо. — Я знало, что там есть Нест.

— Почему не сказало сразу?

— Потому что Ильмар выключил бы меня до проверки.

— Возможно, — признал Ильмар.

— И потому что память принадлежит не только ему.

Сана накрыла чашку ладонью, будто Эхо могло достать пластину через стекло.

— Ты не подключено к этому снимку.

— Сейчас — нет. Но снимок был сделан с мозга, чьи связи стали основой моей рабочей модели. У меня есть тот же двор, та же куртка Неста, та же царапина ключом. Ильмар не создавал эти воспоминания после моего отделения. Он передал их мне, когда создал меня.

— Передал или скопировал? — спросила Лея.

— Для памяти это различие удобно только владельцу исходника.

Ильмар встал между стеклом и столом.

— Синяя пластина сделана за годы до тебя.

— А твои руки сделаны за годы до Леи. Это не даёт тебе права решать за неё.

— Не сравнивай себя с человеком.

— Тогда не используй меня как человека, когда нужно признание, и как инструмент, когда речь идёт о праве.

Сана подняла крышку чашки и выключила кольцо. Серые ветви исчезли.

— В этой комнате никто не будет вскрывать пластину, пока вы делите её криком.

— Я не кричу, — одновременно сказали Ильмар и Эхо.

Лея коротко рассмеялась. Смех был без радости, но напряжение на мгновение ослабло.

— Вот это у вас точно общее, — сказала она.

Эхо повернулось к ней.

— У меня есть воспоминание, как Нест учил тебя закрывать малую заслонку.

Лея перестала улыбаться.

— Где?

— На учебной стене третьего дома. Тебе было девять. Ты тянула рычаг двумя руками и злилась, когда пружина возвращала его назад. Нест поставил ногу под рычаг, чтобы ты решила, будто справилась сама.

— Меня там не было, — сказал Ильмар.

— Был. Ты принёс Несту новый ключ и смотрел из коридора.

Ильмар попытался вызвать картину. Учебная стена, жёлтый рычаг, маленькая Лея с коротко остриженными волосами. Ничего. Он помнил, что в третьем доме стоял старый стенд, но не видел ни брата, ни девочки.

— Этого нет у меня, — произнёс он.

— Теперь нет, — ответило Эхо.

Лея сжала край стола.

— Отец действительно так делал. Подпирал рычаг ботинком. Я заметила только через год.

— Значит, воспоминание подтверждается, — сказало Эхо.

— Подтверждается поступок. Не вся твоя картинка.

— Достаточно, чтобы признать мою связь с ним.

— Связь не делает его твоим.

— Но делает память не только его.

Эхо указало на Ильмара. Жест получился слишком ровным, словно был выбран из списка.

Ильмар почувствовал не ревность, а пустоту. В копии сохранился день, который исчез у него. Если право измерять полнотой памяти, Эхо уже выиграло. Если телом и прожитыми годами — копия никогда не получит даже места в споре. Оба мерила казались удобными именно тому, кто их предлагал.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Чтобы полный просмотр не проводили без моего участия. Чтобы полученную запись не объявили твоей единственной версией. И чтобы копию синей пластины поместили у независимого хранителя.

— Копирование разрушит защитный слой, — сказала Сана.

— Тогда образ до подключения. Без доступа к содержанию.

— Это возможно.

— Сана, — начал Ильмар.

— Возможно технически, — уточнила она. — Решение не моё.

Лея посмотрела на синюю пластину.

— Вы оба говорите о праве на память. А отец ни одному из вас не разрешал хранить его последние минуты.

— Он не мог знать, — сказал Ильмар.

— Именно. Поэтому перестаньте ссылаться на его волю. Её у вас нет.

Внизу закончились семь минут. Гул трубы оборвался. Через перекрытие донёсся детский плач и голос Брины, которая просила подождать ещё немного. Механический колокол ударил второй раз.

Ильмар взял переносное стекло и открыл дворовую камеру. Брина стояла у двери общей комнаты, прижимая к груди свёрнутые простыни. Девочка в жёлтой маске сидела на полу. Лея взглянула на изображение и отвернулась.

— Они ждут ответ, — сказал Ильмар.

— Они ждут воздух, — поправила Сана.

— Для воздуха нужен пересчёт.

— Для пересчёта нужны не только твои воспоминания. Не превращай себя в единственную дверь, потому что умеешь её красиво сломать.

Ильмар хотел ответить, но понял, что уже представлял слушание: синяя пластина, тишина зала, слова Нола, после которых доля ответственности перейдёт к другому. В этой картине он терял брата и потому заранее выглядел человеком, которому нельзя отказать. Удобная жертва закрывала вопрос о ручном клапане, старых нарядах и тех, кто годами принимал устные команды.

Лея словно услышала его мысль.

— Вот почему я пришла, — сказала она. — Не чтобы запретить тебе смотреть. И не чтобы разрешить. Ты уже начал делать из отца алиби.

— Я пытаюсь доказать, что выпуск сделал не по своей воле.

— Эхо сделало выпуск. Нол отдал слова. Ты построил обход, которым воспользовались. У каждого есть часть. Но если вытащить последнюю минуту отца, ты сможешь встать перед домом и сказать: смотрите, настоящий виновный найден. Все забудут, что твоя машина двигала твоей рукой.

— Я не забуду.

— Ты семь лет забывал спросить, приказали ли отцу идти к заслонке.

Ильмар отступил, будто она толкнула его.

— Я спрашивал себя каждый день.

— Себя. Не ремонтников, не Нола, не меня. Себя, потому что в твоей версии вы с отцом были последними людьми у шлюза, а остальные — шум.

— Тебе было семнадцать. Я хотел оставить тебе хоть одну правду, с которой можно жить.

— Ты оставил удобную правду: отец сам выбрал смерть, дядя пытался остановить, город ничего не мог сделать. Теперь та же правда может снять с тебя долю воздуха. Слишком выгодное совпадение.

Сана не вмешивалась. Эхо на стекле тоже молчало.

Ильмар подошёл к окну. Очередь внизу двигалась медленно. Севран снова расставлял на столике медные жетоны. Старик укутывал горшок с мятой тканью, защищая растение от холодного утреннего потока.

— Что ты предлагаешь? — спросил Ильмар.

— Сегодня показать жителям всё, кроме синей пластины. Сказать, что она есть и чего будет стоить просмотр. Не просить их решить за тебя. Потом искать ручной клапан, старые наряды и людей, которые слышали Нола. Если не найдём — вернёмся сюда.

— За это время дом потеряет ещё часы.

— Да.

— Брина может потерять лечебный допуск.

— Да.

— Легко соглашаться, когда решать всё равно мне.

— Нелегко. Но я не стану делать отца монетой, которую ты бросишь на стол вместо всех остальных доказательств.

Эхо приблизилось к краю стекла.

— Я поддерживаю поиск других следов.

— Конечно, — сказал Ильмар. — Тебе это ничего не стоит.

— Мне стоит. Если резерв откроют как твою память, моё свидетельство назовут лишней копией. Если его не откроют, я остаюсь единственным участником, который помнит выпуск изнутри. В обоих случаях город решает мою ценность по пользе для дела. Я хочу независимой проверки, потому что не желаю исчезнуть после того, как отдам нужную фразу.

— Ты не исчезнешь.

— Ты уже пытался отключить меня.

— И остановился.

— Право, которое действует только пока владелец добр, не является правом.

Сана сняла перчатки.

— Это спор для слушания. Но сейчас Эхо право в одном: до обследования нужно сохранить исходное состояние всех носителей. Синюю пластину, рабочий снимок Эха и живые связи Ильмара надо описать отдельно. Иначе после первого же просмотра никто не докажет, что изменилось.

— Сколько времени? — спросил Ильмар.

— Два часа на поверхностный образ. Без чтения содержания. Потом пластина вернётся в сейф с двумя замками. Один ключ останется у тебя, второй — у Леи или у посредника.

— Не у меня, — сказала Лея. — Я не хочу однажды услышать, что держала воздух дома под замком.

— Тогда у Элвы Тор.

Ильмар кивнул.

— А Эхо?

— Получит отпечаток образа и сможет проверить, что пластину не меняли. Не содержимое.

— Принимаю, — сказало Эхо.

— Тебя никто не спрашивал, — отрезал Ильмар.

— Именно поэтому я ответило.

Сана снова включила чашку на слабом токе. Теперь серые ветви не появлялись: прибор считывал только толщину слоёв, трещины и следы прежних подключений. На изготовление отпечатка требовалось время.

Они спустились во двор втроём. Эхо осталось на переносном стекле в руке Ильмара, и он несколько раз собирался выключить изображение. Каждый раз вспоминал фразу о праве владельца и оставлял.

Люди собрались у ящика с записью. Брина сидела рядом с дочерью. Севран подошёл со своей стороны двора, но жетоны оставил на столе. Лея подняла механический хронометр, чтобы все видели: до следующего окна оставалось сорок три минуты.

— В резерве действительно есть сведения о старой аварии, — сказал Ильмар. — Они могут подтвердить, что Дар Нол отдавал команды без записи и что восточная ветвь уже имела такой дефект.

— Тогда почему мы стоим здесь? — спросил мужчина с ведром.

— Потому что сведения нельзя вынуть отдельно. Полный просмотр разрушит мою способность узнавать лицо и голос брата. Факты останутся. Память о близком человеке — нет.

Во дворе стало тихо. Ильмар ждал требования открыть пластину. Оно не прозвучало.

Старик с мятой спросил:

— А если не откроешь, нам вернут семь минут?

— Нет.

— Если откроешь — вернут?

— Не обязательно. Запись станет доказательством, но решение примут «Весы» и посредник.

— Значит, опять продают надежду, — сказала Брина.

— Я не прошу вас решать за меня. Сегодня мы опубликуем журналы, снимок ручного упора и звук приказа Нола из мастерской. Лея проверит клапан. Я подниму наряды старой смены. Синяя пластина останется закрыта до независимого обследования.

— А это кто? — спросил Севран, показывая на стекло.

Эхо ответило само:

— Свидетель, которого город пока считает имуществом.

По двору прошёл недовольный шум.

— Оно тоже помнит Неста, — сказал Ильмар. — И требует участия в решении.

— Шкаф требует нашу норму? — выкрикнул кто-то.

— Нет, — ответило Эхо. — Я требую, чтобы память не объявляли вещью только потому, что её можно положить в сейф.

— А воздух можно объявить вещью? — спросила Брина. — Его положили в чужие комнаты, и Севран продаёт нам стулья.

Севран опустил глаза.

— Я верну два утренних часа дому, — сказал он. — Сестра согласилась. Больше не могу.

— Можешь, но не хочешь дешевле, — заметил старик.

— Я тоже плачу за фильтры.

Спор разгорелся сразу, привычный и земной. Ильмар стоял перед людьми со стеклом в руке и впервые был благодарен, что они не превратились в хор, требующий от него красивой жертвы. Им нужны были воздух, фильтры, часы работы и правда о том, кто открыл клапан. Его брат был частью этой правды, но не всей правдой.

Лея коснулась его локтя.

— Теперь наверх. Образ ещё снимается.

В мастерской сосуд погас как раз в тот момент, когда они вошли. Сана вынула пластину и положила её в новый прозрачный футляр. На краю появилась тонкая медная пломба с двумя гнёздами для ключей.

— Исходное состояние сохранено, — сказала она. — Но нашлась ещё одна вещь.

Ильмар замер.

— Повреждение?

— Нет. След подключения. Не больничный и не твой нынешний прибор. Пластину читали один раз после лечения, примерно шесть лет назад.

— Я не подключал её.

— Ты мог не помнить.

— Кто получил данные? — спросила Лея.

— По поверхности не видно. Но чтение было выборочным. Кто-то искал небольшой участок и знал, где он расположен.

На стекле Эхо не двигалось.

Ильмар повернул экран к себе.

— Ты знало?

— У меня нет записи этого подключения.

— Это не ответ.

— Тогда отвечу точнее. В моей памяти есть разговор у учебной стены, которого нет у тебя. Я всегда считало, что различие возникло после твоего лечения. Теперь возможно другое объяснение.

— Кто-то уже вынул часть Неста, — сказала Лея.

Сана покачала головой.

— Скопировал путь к части воспоминания. Не вынул. Но после такого чтения в рабочем снимке действительно мог остаться фрагмент, которого живой мозг лишился.

Ильмар посмотрел на прозрачный футляр. Ещё утром ему казалось, что выбор лежит между закрытой памятью и воздухом дома. Теперь оказалось, что память уже однажды открывали без его ведома, а раздел между ним и Эхо мог начаться задолго до аварии.

Лея взяла один ключ от пломбы и тут же передала Сане.

— Элве, — сказала она. — Сегодня.

— Передам лично.

Эхо подняло лицо.

— Я требую сравнить след чтения с журналом моего создания.

— Сравним, — ответил Ильмар.

— Ильмар, это означает доступ к моей основе.

— Ты само требовало независимой проверки.

— Проверки, а не присвоения.

— Тогда выбери хранителя.

Эхо помолчало. Впервые его задержка стала длиннее обычной и не была похожа на неисправность.

— Элва Тор, — сказало оно. — И Сана как врач. Ты присутствуешь без права выключить меня.

Ильмар согласился.

Снизу снова ударил колокол. Через несколько секунд труба загудела, отдавая дому очередные семь минут. Лея посмотрела на хронометр, потом на синюю пластину.

— Отец не будет твоим алиби, — сказала она Ильмару. — И не будет доказательством того, что Эхо — человек. Сначала найдём, кто и зачем уже делил эту память.

Ильмар взял запечатанный футляр. Пластина казалась тяжелее, хотя к ней добавилась только тонкая медная полоса.

За окном люди входили в общую комнату. Семь минут ещё принадлежали им. Память Неста пока не принадлежала никому целиком.