Чужая доля воздуха

Глава 4. Семь минут нормы

Очередь к вечернему шлюзу начиналась у мастерской и дважды огибала внутренний двор.

Люди приходили не за воздухом — воздух оставался везде, иначе дом пришлось бы эвакуировать. Они ждали семи минут полной подачи, когда можно было открыть общую кухню, высушить бельё, запустить очиститель от плесени или просто посидеть в комнате, не слушая, как клапан отмеряет каждый лишний вдох. После аварии домашняя ветвь держала такую долю, при которой взрослый мог спать и ходить, но любое тепло, пар и теснота быстро превращали комнату в душный ящик.

У шлюза дежурила Лея. Она прикрепила к стене старый механический хронометр, потому что электронный счётчик дома уже дважды вычитал секунды на проверку заслонки. Когда стрелка вставала на ноль, Лея поднимала рычаг. Семья входила в общую комнату, дверь закрывалась, и семь минут труба гудела полным голосом.

На восьмой минуте выходили все, даже если ребёнок не успел заснуть.

— Следующие, — сказала Лея.

Брина вошла с дочерью и двумя складными сушилками. Девочка была в жёлтой маске, слишком большой для её лица. Ильмар узнал баллон, который наполнил утром из приборного резерва. Теперь на нём стояла больничная синяя пломба.

— Ей разрешили ночь в лечебной комнате? — спросил он.

— Разрешили четыре часа, — ответила Брина. — Остальные часы стоят двенадцать жетонов.

— У тебя есть двенадцать?

— Были бы — не стояла бы здесь с мокрыми простынями.

Она провела дочь внутрь. Лея опустила рычаг. Труба вздрогнула, и занавеска у потолочной решётки поднялась, словно дом сделал глубокий вдох.

Ильмар принёс из мастерской переносное стекло с записью проверки. Он поставил его на ящик во дворе, но пока никто не смотрел. Люди берегли место в очереди, спорили о порядке и пересчитывали минуты на браслетах. Двое подростков носили по лестнице закрытые ведра: воду теперь грели в общем узле, чтобы пар не съедал домашнюю долю. Старик с четвёртого этажа сидел на ступени и держал на коленях горшок с мятой. Растение вынесли из комнаты — ночью оно будто бы дышало слишком много.

— Мята не виновата, — сказал Ильмар.

— Я тоже, — ответил старик. — Но нас обоих выставили.

На другой стороне двора мужчина в зелёной куртке раскладывал на столике медные жетоны. Над ним висела дощечка: «Час чистой комнаты. Честный обмен». За один час он просил четыре трудовых балла или две ампулы фильтровальной соли.

— Откуда у него часы? — спросил Ильмар.

— Скупил до пересчёта, — сказала Лея. — У домов западной ветви взыскания нет. Они продают нам право посидеть у них вечером.

— Перенос доли между ветвями запрещён.

— Он продаёт не долю. Он продаёт стул в своей комнате. Всё законно, пока человек сам переходит через шлюз.

— За четыре балла?

— Утром было два.

Ильмар подошёл к столику.

— Тебя как зовут?

— Севран.

— Ты живёшь на западной ветви?

— Моя сестра живёт. Комната пустует после девяти.

— И ты решил заработать на аварии.

Севран поднял один жетон к свету.

— Я решил, что пустая чистая комната глупее полной. Если хочешь раздать места бесплатно, заплати сестре за фильтры.

В очереди кто-то поддержал его. Кто-то выругался. Севран спокойно собрал жетоны в стопку.

— У тебя мастерская приносила дому сто восемьдесят баллов в месяц, Вей. Поэтому все радовались, что ты держишь шкафы прямо под жильём. Теперь твой штраф сняли с общей ветви. Не делай вид, что раньше нас не устраивала общая выгода.

Ильмар хотел возразить, но Лея сказала раньше:

— Выгода была общей только на бумаге. Верхние комнаты получали больше вечерних часов, потому что их счётчики новее. Подвал всё равно закрывался первым.

— Значит, почини счётчики, мастер.

— Запасные пластины заперты на восточном складе.

— Тогда не мешай людям искать другой выход.

Семь минут закончились. Лея опустила рычаг, и гул стих. Брина вышла с дочерью. Простыни оставались влажными.

— Мы потеряли минуту на разгон, — сказала она.

— Счётчик дал полные семь, — ответила Лея.

— В комнате воздух пошёл только после первого круга стрелки.

— Я проверю заслонку.

— Проверишь ночью, а сушить надо сейчас.

Севран постучал жетоном по столу.

— На западе воздух идёт сразу.

Брина посмотрела на него так, будто собиралась ударить. Потом сняла с баллона синюю пломбу, осторожно отделила её от проволоки и положила перед торговцем.

— Больничный допуск на четыре часа, — сказала она. — Даёт проход через лечебный шлюз до полуночи. За два места в западной комнате.

— Пломба именная.

— У входа читают только цвет.

Ильмар забрал пломбу со стола.

— Нет.

— Верни, — потребовала Брина.

— Если лечебный шлюз поймает чужой браслет, тебе закроют допуск совсем.

— А если простыни останутся мокрыми, она будет спать в сырости.

— Я высушу их в мастерской.

— Там опечатано оборудование.

— Нагреватель не опечатан.

Брина протянула руку за пломбой.

— Сегодня ты наполнил баллон, потом привёл сюда машину, из-за которой сняли норму. Теперь будешь решать, где мы сушим бельё?

— Машину увезли.

— А долг оставили.

Девочка потянула мать за рукав. Ей было тяжело стоять. Брина взяла пломбу у Ильмара и снова закрепила на баллоне.

— Простыни принесу, — сказала она. — Но это не помощь. Ты возвращаешь часть того, что отнял.

Следующей в комнату вошла семья с тремя детьми. Родители заранее распределили задачи: один грел суп, другая включала очиститель, старшая дочь мыла волосы младшей над тазом. Когда пошёл полный воздух, все двигались быстро и молча. Семь минут превратились в рабочую смену.

Ильмар вернулся к стеклу.

— Запись проверки здесь, — объявил он. — Полная, кроме минуты, когда инспектор переносил соединение. Нол признал, что сказал поставить версию ночью. Эхо признало выпуск. Скобу клапана приняли на отдельную проверку.

Люди в очереди повернули головы, но с мест не сошли.

— Воздух вернули? — спросил кто-то.

— Нет.

— Тогда что смотреть?

— Причину.

— Причиной не надышишься.

Ильмар включил запись. Над ящиком появился Нол в малом зале. Голос был тихим, однако двор постепенно умолк. Люди слушали стоя, с вёдрами и мокрым бельём в руках. Когда Эхо потребовало защитника, старик с мятой переспросил, кто говорит. Ильмар объяснил. На словах о памяти Неста Лея резко посмотрела на него, но запись уже шла дальше.

После итоговой строки об имуществе Брина сказала:

— Значит, виноват твой шкаф, но платим мы.

— Город считает шкаф моей собственностью. Поэтому его действие записано на меня.

— А Нол?

— Его слова пойдут на полный разбор.

— Когда?

— Через три дня.

По двору прокатился гул.

— Три дня по семь минут? — спросила женщина с мальчиком.

— Я потребую временно снять взыскание с жилой ветви.

— Ты уже требовал защитника для шкафа, — сказал Севран. — Лучше потребуй воздух для людей.

— Требовал шкаф, не я.

— Голос твой.

Ильмар выключил стекло.

— Завтра я покажу исходные данные «Весов» и всё, что есть по аварии.

— Почему не сегодня? — спросила Брина.

— Потому что часть лежит в резерве памяти. Его надо подготовить к просмотру.

Лея опустила рычаг для следующей семьи. Она не смотрела на него.

— Что за резерв? — спросил старик.

— Снимок моих рабочих связей. Он докажет, что Нол привык отдавать команды без ключа и что восточная ветвь уже ломалась похожим образом.

— Тогда открывай.

— Я сказал: завтра.

— А сегодня мы что откроем? Окна?

Под куполом окна не открывались. Шутка была старой, но никто не засмеялся.

Лея дождалась, пока семья выйдет, и передала рычаг соседу.

— Пойдём, — сказала она Ильмару.

Они поднялись в мастерскую. На дверце шкафа остались только обрывки прежних печатей. Без гула охладителя помещение казалось больше и нежилее. Брина принесла простыни и молча положила их возле нагревателя. Ильмар развесил ткань на проводах для диагностических пластин, включил слабый поток и открыл приборный клапан. Воздуха в резерве хватало ещё на две ночи работы.

— Ты обещал людям исходные данные, — сказала Лея.

— Я слышал.

— Утром говорил, что память о Несте никому не отдашь.

— Я не знал, что она в том же резерве.

— Эхо знало.

Ильмар открыл нижний сейф. Внутри лежали четыре пластины памяти в серых футлярах. Три были помечены датами текущего года. Четвёртая, тёмно-синяя, не имела даты — только царапину в форме буквы Н.

Он поставил её на рабочий стол, но не подключил.

— После смерти Неста я потерял месяцы, — сказал он. — Не забывал события. Я мог назвать дату аварии, марку его перчаток, список повреждений. Но лицо перестало удерживаться. Я смотрел на фотографию, отворачивался и уже не мог собрать черты.

Лея осталась у двери.

— Я помню.

— Тебе было семнадцать.

— Поэтому я помню лучше, чем тебе удобно.

Ильмар провёл пальцем по царапине.

— Сана сделала снимок до лечения. Потом вернула мне связи малыми частями: голос, запах куртки, движение рук. Не события — путь к ним. Этот резерв единственный, где всё осталось до разборки.

— И там запись старой аварии?

— Не запись. Моя память о дне, когда Нест погиб. Мы говорили с Нолом у внешнего шлюза. Он опять не оформил приказ, потому что торопился закрыть ветвь до бури.

— Ты рассказывал, что отец сам вызвался.

— Он и вызвался.

— После приказа или до?

— Не знаю.

Ответ прозвучал слишком тихо. Лея подошла к столу.

— Семь лет ты говорил: Нест увидел опасность и пошёл сам.

— Я так помню.

— А резерв может показать иначе?

— Может показать, что именно я слышал и видел. Не истину. Но время фраз, лица, жесты.

— И ты не смотрел?

— Сана запретила полный просмотр. Каждый раз, когда резерв подключают к живым связям, мозг принимает старые пути за свои. Потом без него они уже не собираются. Если открыть всё для проверки, я могу сохранить сведения, но потерять ощущение, что голос Неста принадлежит знакомому человеку.

Лея взяла футляр. Ильмар не удержал её.

— Значит, город просит у тебя отца за воздух.

— Город просит доказательство.

— Не прячься за словами. «Весы» сняли с дома часы. Чтобы вернуть их, ты должен отдать то, что осталось от Неста. Это и есть цена.

— Я ещё не решил.

— А людям во дворе сказал, что покажешь завтра.

— Я покажу журналы. Для резерва найду другой способ.

— Какой?

— Сана может отделить рабочие связи.

— Ты уверен?

— Нет.

Лея поставила футляр обратно.

— Тогда скажи им правду сейчас.

— Что именно? Что их воздух лежит рядом с лицом твоего отца? Они потребуют открыть.

— Может быть.

— И ты согласишься?

— Не решай за меня.

— Я не решаю. Поэтому спрашиваю.

Лея посмотрела на сохнущие простыни. Ткань медленно шевелилась от приборного потока.

— Я не хочу, чтобы ты стирал отца ради моего дома, — сказала она. — И не хочу, чтобы ты хранил его, пока дети стоят в очереди за семью минутами. Обе вещи одновременно правда. Не заставляй меня выбрать одну, чтобы тебе стало легче.

Внизу ударил колокол шлюза. Ещё одна семья закончила свои семь минут.

Ильмар закрыл сейф, но синюю пластину оставил на столе.

— Сначала Сана, — сказал он. — Она проверит, что можно извлечь без полного просмотра.

— А потом?

— Потом я скажу людям цену.

— До того, как они проголосуют за твою жертву?

— До того, как я приму решение.

Лея кивнула, хотя согласия в этом не было. Она сняла с провода одну простыню, потрогала край и повесила обратно.

Когда она ушла, Ильмар сел перед пластиной. Царапину Нест сделал сам — семь лет назад провёл наконечником ключа по футляру и сказал, что одинаковые коробки всегда путают в темноте. Ильмар помнил звук ключа, насмешливый прищур брата, медную пыль на рукаве.

Он не знал, какие из этих деталей жили в нём, а какие каждый раз приходили с синей пластины.

Во дворе снова загудела труба. Семь минут полной нормы разошлись по общей комнате, а потом исчезли. Ильмар положил ладонь на холодный футляр и понял, что резерв хранит не только доказательство против Нола.

Он хранил последнюю версию Неста, которую город ещё не успел превратить в долю.

Глава 5. Память, которую не делили

Сана пришла до первого утреннего окна и принесла с собой пустой сосуд для воспоминаний.

Он выглядел как обычная стеклянная чашка с тремя медными лапками. Ильмар сам проектировал такие для больницы: в чашку клали пластину, лапки снимали слабый ток, а рисунок связей проступал на стенках серыми ветвями. Никаких лиц и голосов сосуд не показывал. Он позволял увидеть лишь то, какие участки памяти соединены и насколько крепко.

— Ты сказал, что это срочно, — произнесла Сана, снимая пальто. — Потом сказал, что Лея рядом. Потом трижды написал, чтобы я ничего не подключала без её согласия. Я решила, что лучше прийти раньше, чем получить четвёртое указание.

Лея стояла у окна мастерской. За толстым стеклом купол светлел, но солнце ещё не поднялось над пылевой стеной. Во дворе люди занимали очередь к общей комнате. Кто-то принёс складной стул, кто-то спал, прислонившись к трубе.

— Моего согласия не нужно, — сказала Лея. — Память его.

— Тогда зачем ты здесь?

— Чтобы вы не называли отца материалом.

Сана поставила сосуд на рабочий стол и посмотрела на синюю пластину.

— Нест не лежит в этой коробке. Здесь состояние памяти Ильмара семь лет назад. Это важно различать.

— Для кого важно?

— Для всех троих. Для тебя, чтобы не ждать, будто мы сейчас услышим отца без Ильмара. Для Ильмара, чтобы он не выдавал собственный страх и вину за голос брата. Для меня, чтобы не забыть: я работаю с живым человеком, а не добываю запись.

Ильмар отодвинул от стола стул.

— Сначала скажи, можно ли взять только разговор у шлюза.

— Можно попытаться.

— Это не ответ.

— Другого до обследования не будет.

Сана надела тонкие перчатки и взяла пластину за края. Царапина в форме буквы Н оказалась под её большим пальцем. Ильмару захотелось попросить держать иначе, словно прикосновение могло стереть отметину. Он промолчал.

— Снимок делали до твоего лечения, — сказала Сана. — Тогда память о последних неделях с Нестом слиплась в один узел. Разговоры, дорога к шлюзу, запах его куртки, тревога перед бурей, известие о смерти. Поэтому мы и не возвращали всё сразу. Если дать мозгу такой узел целиком, он не различит, где событие, а где боль, которая пришла после.

Она положила пластину в чашку. Медные лапки сомкнулись, но не загорелись.

— Пока я только читаю расположение слоёв. Ничего не передаю Ильмару и ничего не меняю.

— А Эхо? — спросила Лея.

— Что Эхо?

— У него эти связи уже есть?

Ильмар ответил раньше Саны:

— Рабочий снимок Эха сделан после лечения. Часть связей туда попала.

— Часть, которую ты выбрал?

— Часть, которая была доступна при сборке.

— То есть ты не знаешь.

— Не знаю.

Сана подняла взгляд от чашки.

— Эхо получило не содержимое синей пластины, а состояние Ильмара на день отделения. Всё, что он тогда мог вспомнить, могло перейти в копию. Но дальше память человека и память модели менялись отдельно.

— И всё равно оба говорят, что помнят моего отца, — сказала Лея.

— Да.

— Один из них ошибается?

— Оба. Как любой, кто помнит.

Сана повернула медное кольцо. На стенке чашки проступили серые ветви. Сначала редкие, затем густые, похожие на корни растения, которое росло вниз. В одном месте они собрались в тёмный клубок.

Ильмар узнал этот рисунок. Семь лет назад он смотрел на него через больничное стекло и спорил, что способен выдержать полное возвращение. Сана тогда отказала. Он обвинил её в том, что она крадёт брата второй раз.

— Узел почти не распался, — сказала она. — Это хорошо для доказательства и плохо для тебя.

— Объясни без врачебных слов.

Сана указала на одну тонкую ветвь, уходившую от клубка.

— Вот ты знаешь, что у Неста были рабочие перчатки с красной строчкой. Это отдельный факт. Его можно прочитать, сверить и оставить на месте. А здесь ты видишь строчку, слышишь, как он ворчит из-за плохой нити, вспоминаешь, как забирал его перчатки без спроса, и узнаёшь брата раньше, чем называешь имя. Эти вещи держатся друг за друга. Чтобы вынуть разговор у шлюза как проверяемую последовательность, придётся много раз провести ток через весь узел.

— Сколько раз?

— Пока слова, лица и время не разойдутся по отдельным дорожкам. Может быть, шесть. Может быть, двадцать.

— И после этого?

— Пластина останется. Запись для слушания останется. Ты будешь знать, что Нест сказал, где стоял и что делал. Но мозг перестанет собирать из деталей близкого человека без помощи пластины. А повторное подключение уже не вернёт прежнее узнавание. Оно даст воспроизведение.

Лея отошла от окна.

— Как старое стекло с семейным праздником?

— Хуже. На стекле ты сразу понимаешь, что смотришь запись. После полного просмотра Ильмар может принимать подсказанный образ за собственное воспоминание. Поэтому пластину потом нельзя будет использовать как домашний альбом.

— А если вынуть только звук приказа Нола?

— Звук привязан к лицу Неста. Ильмар следил не за Нолом. Он смотрел на брата и по его лицу понял, что тот согласится идти к внешней заслонке. Нужная нам минута проходит через самый плотный участок.