Пепел былой памяти

Глава 3. Кто делал птиц

Гоибниу шёл от него домой и понимал, что впервые в жизни разговаривает о себе, не называя себя.

На седьмой день он догадался, что делает не то, и это была простая догадка: он пробовал ковать смертный пепел, а его нельзя ковать. Его можно только показать.

Он развёл горн до белого, до того света, при котором в кузнице не видно ни стен, ни рук, и поставил в угли тигель — маленький, глиняный, тот, в котором плавят серебро. Обычный пепел он в этот день в горн не подсыпал: смешанное уходит на шлак и уносит с собой чужое, а этого он не хотел. Он насыпал смертную горсть в тигель и сел ждать, как ждут у постели.

Пепел не загорелся. Он потемнел, потом стал тёмно-золотым, потом в кузнице началось то, для чего у кузнецов нет слова.

Сначала ушёл запах горна. Он не стал слабее — он стал другим: вместо угля, окалины и машинного масла в кузнице появилась река. Не вода, а именно река: дёготь, смола, мокрый песок, гниющие сваи, и поверх всего — что-то тёплое, похожее на хлеб. Свет в горне встал так ровно, что Гоибниу перестал видеть огонь и увидел белое место, и в этом месте прошли чьи-то шаги: узкие, босые, по холодному полу.

Он знал этот пол. Он не помнил его, но узнал: тело узнало раньше головы, как узнаёт рука работу. В белом свете была низкая дверь, а над дверью — ничего, и в этой двери кто-то стоял маленький и держал её, а больше в свете не было ничего: ни лиц, ни голосов, ни неба.

Потом тигель треснул.

Гоибниу опомнился от боли: он взял его голой рукой, не подумав, и глина обожгла ладонь через всю, до запястья. Он бросил тигель на пол, затоптал рассыпавшийся пепел сапогом, а потом сел на пол рядом и стал собирать его обратно — щепоть за щепотью, сметая в совок, как собирают просыпанную соль. Пепел был серый. Он стал серым ровно в тот миг, когда треснул тигель: из тёмно-золотого он вышел обыкновенным, и в нём больше не было ни реки, ни двери.

Он собрал всё до последней пылинки, ссыпал в мешочек и впервые за неделю отдёрнул завязку с узлом, а не завязал: теперь он знал, что держит, и знал, что горсти стало меньше. Он посмотрел на ладонь: обожжённое место не пошло пузырём, а легло белой полосой, и полоса шла поперёк, как след от гвоздя. Такие полосы у кузнецов заживают месяцами и остаются на всю жизнь.

Он вышел на улицу, потому что в кузнице было нечем дышать, и пошёл вниз, к реке. Не за чем-нибудь, а как ходят, когда в доме сказали правду и надо переждать, пока она уляжется. Улица Гвоздей кончилась, пошёл спуск, потом мост: за мостом было место, где пахло дёгтем, смолой и рыбой, и он остановился на середине моста, потому что понял, что туда идёт, и понял, откуда знает этот запах. За мостом начиналось то, чего он не помнил и что помнило его.

Он вернулся. Лёг на лавку, не раздеваясь, положил обожжённую руку на грудь и пролежал без сна до той поры, когда в окно перестало быть видно фонарь напротив.

Ночью женщина пришла снова. Она не стучала: просто оказалась на пороге, когда он поднял голову от горна, и в руке у неё был второй мешочек, точно такой же, как первый.

— Горсть вторая, — сказала она. — Счёт такой: чего отдано — по частям, и возвращают тоже по частям. Сразу не возвращали ещё никому, кузнец: люди не выдерживают.

— А третья?

— Третья не пепел.

Больше она не сказала ничего. Она положила мешочек на наковальню, рядом с первым, и ушла, и во дворе не осталось следов.

Гоибниу развязал оба мешочка, ссыпал пепел на совок и долго смотрел на две горсти, которые были его собственной жизнью, отданной за право стоять у огня.

Он поднял молот, подержал его в воздухе и поставил обратно к стене: ковать наобум было нельзя, а спрашивать было не у кого. Он убрал оба мешочка в сундук, где лежали щипцы, и впервые за двенадцать лет ушёл из кузницы не в полночь, а в сумерках — как уходит человек, которому надо в другое место.

Заречная начиналась за мостом, там, где река заворачивала вправо и город переставал притворяться камнем: дома делались деревянными, улицы — из утоптанной земли, а над крышами стояли четыре тополя, по которым в Гарме узнавали ветер. Здесь не пахло серебряным дымом. Здесь пахло дёгтем, мокрым песком, смолой и рыбой, и Гоибниу, двенадцать лет дышавший горном, шёл по этой улице и чувствовал, как у него чешутся ладони. Так бывает, когда рука узнаёт работу раньше головы.

Эберхард сидел у печи в двух рубахах, хотя на дворе стоял тёплый день. Он обрадовался хлебу больше, чем человеку: взял, положил на колени и стал есть, отщипывая по кусочку, как едят те, у кого времени много, а зубов мало.

— Про двор спроси, — сказал он с набитым ртом, не дожидаясь вопроса. — Ты ведь за двором пришёл, а не за мной.

— За двором, — сказал Гоибниу. — Где стояла мастерская того, пришлого?

— За четырьмя тополями, — сказал Эберхард. — Считай: от моста четвёртый дом, потом наискосок, потом через пустырь. Там ещё кладка торчит, кирпич красный, с одной стороны закопчённый. Ты не спутаешь: у нас в Заречной кирпич только у сгоревшего. — Он хлебнул из кружки и добавил то, что говорил уже в прошлый раз, но другими словами: — Хороший был двор. Нарядный. У нас тут тогда с покойниками просто было: умер человек — через год никто не помнит, где жил. А этот двор помнят. Не потому, что там мастер был хорош, а потому, что он сгорел.

— А мастер? — спросил Гоибниу.

— А мастер — пришлый, — сказал Эберхард. — Это всё, что я тебе скажу, и это всё, что про него в Заречной знают. Пришёл, снял двор, работал. К нам в Заречную с работой не ходят, у нас работа своя: лодки да смола. К нему ходили из города — господа. Мелкие такие, серебряные. Он их, знаешь, не продавал.

— Не продавал?

— На заказ делал, — сказал старик. — Взял мерку серебра и делает. Мы его за это уважали, у нас всякий норовит побольше взять и поменьше сделать. Он брал впритык, по весу. — Старик подумал и добавил без всякого перехода: — А мальчишка у него был. Вот этого я помню крепко: мальчишка. Худой, в подпалинах вечно, потому что всё в горн лез. И смеялся, когда ошибался. Я его раз за ухо взял за то, что он мне в сеть угли сыпал, а он хохочет. — Он посмотрел в печь, потом в кулак, потом никуда. — Имени, кузнец, не помню. Двадцать раз тебе это говорил, и сам себе двадцать раз говорил, и не помню. Мне семьдесят четыре. Может, от этого.

— Может, — сказал Гоибниу и встал.

Он шёл через пустырь и с каждым шагом знал всё точнее, куда идёт, — не по приметам, а по низу живота, там, где у людей сидит страх, а у него сидела ровная, тёплая уверенность. Через пустырь, наискосок, за четыре тополя. И тополя были на месте: три живых, а четвёртый, ближний к кладке, обгорелый снизу до половины, и с тех пор он рос криво, наклонившись к реке, будто и через двадцать лет всё ещё отворачивался от огня.

Двора не было. Был низкий венец битого фундамента, обросший лебедой, две кирпичные трубы, яма от сарая и кладка горна — та самая, красная, закопчённая с одной стороны. Гоибниу обошёл её кругом, потом сел на корточки, потом просто сел на землю, потому что ноги сделали это без его участия. Он смотрел на кладку и видел, что она сложена правильно: под — на ладонь ниже, чем делают в Гарме, поддувало выведено на север, чтобы тяга не гуляла от ветра, свод над горном — в четыре кирпича, потому что хозяин берёг тепло, а не время. Он знал эту руку. Он работал в такой кузнице все двенадцать лет и никогда её не строил.

Потом он увидел яму за домом.

Яма была старая, края осыпались, и в ней лежало то, что хозяин сгоревшего двора выбрасывал годами: обломки литейных форм, куски тиглей, шлак, скрученная проволока, и поверх всего — птицы. Серебряные, маленькие, с одним приподнятым крылом. Их было, наверное, штук сорок, и они были разные: у одних крыло поднималось слишком высоко, у других клюв выходил тупым, у третьих не было хвоста, — и все они были браком, все были выброшены и все лежали тут, никем не тронутые, потому что в Заречной никто не станет рыться в чужой яме. Гоибниу достал одну. Она была лёгкая, как остывшая капля, и у неё было приподнято правое крыло — то самое, которое он две недели искал в своей руке и не находил.

Он сидел на краю ямы и держал птицу так, как держат найденную монету, которую уже некуда потратить.

— Вы тутошний? — спросила женщина из-за лебеды. Она несла на коромысле два ведра и остановилась, потому что её двор был через два шага. — Коли купить хотите, тут не продают. Тут сгорело всё.

— Я не купить, — сказал Гоибниу. — Я спросить. Как звали мастера, который тут жил?

— А кто ж его знал, — сказала женщина спокойно и поставила вёдра. — У нас его звали «господин из-за четырёх тополей», а по имени — не помню. Я тут двадцать два года живу, а не помню. Бывает так: человека помнишь, а как назвать — нет, и на языке вертится, а всё равно нет. — Она поправила коромысло. — Мальчишка у него был — это да. Мальчишку помню лучше, чем его.

— Что с ним стало?

— Огонь был, — сказала женщина. — Ночью. Горн у него стоял близко к сараю, а сарай был смолёный, и весь наш пустырь тогда был в лодках. Мы выбежали, когда тополь уже горел, а горел он, как свечка. Мастера вытащили уж мёртвого, а мальчишка сам выскочил: он в дыму двери держал, чтоб отец вышел, — вот этими руками держал, я видела. — Она говорила ровно, как говорят о деле, которое давно кончилось. — Потом его увезли. По реке. Кто-то из лодочников взял, у нас тогда с роднёй-то не разбирались: сирота — значит, кто-то везёт. Больше я его не видела.

— И не слышали о нём?

— И не слышала, — сказала женщина. — Я его и не узнала бы. Детей через двадцать лет не узнают, они вырастают в чужих людей. — Она подняла вёдра. — А вы, господин, коли память у вас крепкая, скажите мне одно. В тот год в Заречной у половины людей пропали мелочи из головы: кто какого соседа помнил, кто чем жил. Мы с женщинами спорили, кто из нас путает. Так что, это только у нас так было или везде?

— Везде, — сказал Гоибниу.

— Ну, значит, город наш такой, — сказала она без всякой обиды и ушла с вёдрами, и это было первое за двенадцать лет утешение, которое ему дали в Заречной.

Лодочника звали Йорг, и он не сразу согласился говорить.

— Я в ту неделю пил, — сказал он. — Не от горя, а как пьют лодочники: вода ушла, лодки на берегу, делать нечего. Я тебе так скажу: всё, что я помню про ту неделю, я помню плохо, и половину мне потом рассказала жена.

Гоибниу сел на перевёрнутую лодку и подождал.

— Оно само поднимается, — сказал Йорг и посмотрел на реку. — Ладно. Меня позвали ночью. Не помню кто: в те годы в Заречной половина жила с чёрного дому. Мне сказали: перевезёшь двоих вниз, за мельницу, и чтобы до утра. Я взял лодку, самую ходкую, свою. Их было двое: женщина в платке и мальчишка. Мальчишка маленький, руки у него были замотаны тряпками, обе, от запястья, — тряпки горелые, я это помню, потому что такие пахнут. Он всю дорогу сидел на средней банке и смотрел назад, на наш берег, пока берег не ушёл в дымку. Не спал. Он вцепился в борт, как вцепляются, когда верят не воде, а человеку.

— А женщина?

— На корме, — сказал лодочник. — И вот что я тебе скажу про неё, кузнец, а ты как хочешь понимай. Я такой гребли не видал ни до, ни после. Она гребла всю дорогу сама: сказала — гребу я, и гребла, до самого мыса. — Он помолчал. — У неё с левой руки не было двух пальцев, и я это видел при лунном свете, и я всю дорогу думал, что мне за это будет от бабы, потому что я взял человека без пальцев возить.

— Чем она с тобой расплатилась?

— Ничем, — сказал Йорг. — Тут и начинается нехорошее. Она заплатила мне… — он поискал слово, которого нет, — тишиной. Я на другой день встал и не мог вспомнить, куда дел лодку. Жена говорила: продал. Я пошёл к соседям — смеются. Я всю неделю искал свою лодку, а лодка моя, вот она, лежит у меня под ногами двадцать четыре года, и я с неё тогда же не двигал. Я не помню ни мыса, ни того, что было после, ни как я вернулся. Помню только, что вёз. Это всё, что от той ночи осталось, и то я думаю: не мне, а рукам.

Он наклонился, поводил рукой под бортом и повернул лодку на другой бок.

— Вот, — сказал он. — Гляди сам, коли ты кузнец и знаешь руки. Я её и скоблил, и песком тёр, а она держится, потому что в дерево зашла не краской, а потом.

В борту, у самой банки, темнели четыре неглубоких отпечатка: маленькая ладонь и четыре растопыренных пальца — и рядом, ниже, ещё один след, длинный, узкий, с двумя короткими отметинами вместо концов.

— Мальчишкина рука, — сказал Йорг. — А это её. У меня и бабы моей двадцать лет как нет, а я лодку эту не отдаю и не продаю, и мне на неё смотреть тошно. Хочешь — век слушай, а больше я тебе не скажу ничего: ни как её звали, ни куда мы пристали, потому что и этого не помню.

Гоибниу не стал говорить ему, кто это был и кто был тот мальчишка. Он спросил только:

— А ты тогда не подумал, что мальчишка — чужой?

— А чей он в Заречной, — сказал лодочник, — когда у нас дворов-то осталось сорок, а людей в них никто по имени не помнит. В ту неделю у нас вся улица спрашивала друг у друга имена. Я свою лодку не мог вспомнить, кузнец. Имя — это уже роскошь.

Он вернулся в свою кузницу к вечеру, с птицей за пазухой и с горстью пыли, которую осторожно, как лекарство, собрал в поду сгоревшего горна. Пыль была серая, сухая, без запаха, тоньше муки, и она не сгорала ни в каком огне — он это уже знал. У себя он снял колосники и рассыпал её поверх своей поду, слоем, которого в поду не бывает, потому что его насыпал сам хозяин кузницы. Потом взял совок и снял этот слой обратно, вместе с чужим, сравнил на свету — верх светлее, низ темнее, граница проходит резко, как отрезанная.

И он понял про свой горн то, чего не понимал двенадцать лет. Под горна — это книга. В каждой кузнице она открыта с того дня, когда в ней впервые развели огонь, и первая запись в ней одна и та же: то, чем был мастер, когда был мальчишкой. У сгоревшего двора первой записью была пыль от серебряных птиц. У его собственной кузницы первой записью тоже была пыль — от птицы с приподнятым крылом, и он держал её на совке три дня назад и не понял, что держит след своей же руки, которой ещё не было.

Значит, он не выдумал реку, лодку и отца-перевозчика. Значит, что-то он всё-таки помнил, когда врал себе это по ночам: река была, лодка была, и кто-то был рядом, кто взял его на руки и понёс, — вот только это был не отец, а совсем посторонний человек, и нёс он его не домой, а прочь.

К полуночи он уже не сидел. Он ходил по кузнице от горна к двери и считал вслух — сначала свои года, потом чужие.

Двенадцать лет назад ему было двадцать, и он пришёл в Гарм без родни, без записи и без денег. Двадцать четыре года назад горел двор за четырьмя тополями, и мальчишка держал в дыму двери. Мальчишке было, судя по рукам, лет семь или восемь. Двадцать четыре отнять восемь — шестнадцать. И значит, между пожаром и этой кузницей у него была целая жизнь, длиной в шестнадцать лет, о которой он не помнил ни одного дня, потому что двенадцать лет назад он сам, добровольно, продал её целиком за право стоять у огня.