— Вот так, — сказал Зель. — Не отпускай.
Я не знал, что именно он почувствовал. Но зацепился за эти слова и продолжил. Он больше не просил меня смотреть на него; теперь держал припарку обеими руками, медленно прижимая её к краям раны. Светлые точки на ткани становились ярче.
Холод Шеай сдвинулся.
Я узнал его раньше, чем понял, что произошло. Так отзывался меч, когда я пытался убрать его в себя возле разрушенной башни: тяжесть под рёбрами, дрожь в пальцах, ощущение чего-то длинного, чему тесно внутри тела. Мне захотелось оттолкнуть это, не позволить проявиться перед Зелем. Но пустота в боку снова потянула, и на мгновение я потерял даже собственный выдох.
Разделить.
Я не произнёс слово. Просто удержал живое ощущение тела и то, что расползалось от раны, как две разные вещи. Не пытался вытолкнуть меч в ладонь, не искал рукояти. Направил знакомый холод туда, где ещё мог различать край боли, и замер, боясь сделать больше необходимого.
Внутри коротко щёлкнуло.
Я дёрнулся. Зель прижал сильнее, решив, должно быть, что я пытаюсь уйти от его рук. Из-под ткани вырвался чёрный пар. Он поднялся между нами, пахнущий сырой золой, и рассеялся прежде, чем достиг лица Хранителя.
В боку стало горячо.
От неожиданности я едва не разжал всё, что удерживал. Боль вернулась сразу, ясная, острая, с толчками в такт сердцу. Я чувствовал собственные рёбра, давление его пальцев, влажную ткань. Мне никогда прежде не хотелось так сильно, чтобы продолжало болеть.
— Держи, — сказал Зель. — Ещё немного. Уже получается.
Он потянул светлую полосу поперёк раны. Я видел только движение рук и складку собственной рубахи. Под тканью стягивало, жгло; потом боль начала отступать, не исчезая разом, а освобождая место для других ощущений. В левой ладони покалывало. Пятка, прижатая к камню, затекла. Мне стало холодно от мокрой спины.
Обычный холод. Я мог от него задрожать.
Зель убрал одну руку, подождал и осторожно поднял край перевязки.
Я не стал спрашивать. Не хотел мешать, пока он смотрел. Наконец Хранитель выдохнул, и по этому звуку я понял больше, чем по всему, что он успел сказать раньше.
— Закрылось. Лежи пока.
— Совсем?
— Я не вижу, чтобы оно продолжало расходиться. Пальцами пошевели.
На этот раз левая кисть послушалась. Плечо при движении отозвалось прежней болью; его рана никуда не исчезла. Но бок больше не проваливался в онемение. Я приподнял голову и увидел над краем ткани бледную неровную линию. Там, где недавно была мокрая пустота, оставался шрам.
Зель осторожно уложил меня обратно.
— Ты хорошо держался.
Я закрыл глаза только на мгновение.
— Ты тоже.
Он коротко, устало усмехнулся. Когда снова взялся за сумку, руки у него уже почти не дрожали. Я смотрел, как он складывает оставшуюся ткань, и не мог решить, почувствовал ли он вмешательство меча. Спрашивать было нельзя. Впервые эта необходимость показалась особенно неприятной: он только что стоял на коленях в моей крови, а я снова выбирал, что от него скрыть.
— Спасибо, — сказал я.
На этот раз слово не застряло.
Подняться я попытался слишком рано.
Стоило сесть, как зал качнулся, хотя сам камень оставался неподвижным. Зель придержал меня за здоровое плечо. Я переждал, глядя на носки сапог, потом поставил одну ногу и опёрся на колено. На боку тянуло, будто там туго затянули ремень. Слабость была тяжёлой, но понятной; я мог отличить её от того, что только что пыталось расползтись из раны.
Малик лежал неподалёку. В белом сиянии ловушки его лицо казалось серым. Одна щека была прижата к камню, пальцы левой руки подогнуты под грудь. Я смотрел на него и чувствовал злость — уже без прежней лёгкости. Он едва не убил меня. Я позволил ему приблизиться, отвлёкся на собственный голос, запоздал с движением. Всё это было правдой, но хотелось, чтобы виноватым оставался только он.
— Ты можешь его удерживать, пока мы…
Зель поднял руку, останавливая меня.
Я тоже услышал.
Тихий треск, похожий на звук ткани, которую медленно рвут по шву. Он шёл не со стороны цепей. Казалось, начинался внутри головы, возле уха, и от этого хотелось провести пальцем по коже.
Белая линия на запястье Малика померкла.
Хранитель сразу взял кинжалы. Я ещё не успел выпрямиться, когда по ловушке прошёл грязно-фиолетовый оттенок. Геометрические звенья оставались на месте, но между ними возникали тёмные промежутки. Они не смыкались после очередной вспышки.
— Назад, — сказал Зель.
Малик открыл глаза.
Раньше они были чёрными. Теперь я не видел в них поверхности вообще. Над скулами темнели два углубления, из которых высыпалось серое. Он повернул лицо, и мелкие хлопья легли на камень возле щеки.
— Ты нашёл ошибку, — произнёс он.
Голос стал ниже. Я почувствовал его через подошвы, хотя слова оставались разборчивыми. Малик смотрел на меня, пока световые линии у его груди одна за другой теряли форму.
— Малик, остановись, — сказал Зель. — Не делай этого.
Ученик начал подниматься. Цепь на правом запястье распалась, осыпавшись тусклыми точками. Он даже не дёрнул рукой. Просто встал на колено, затем на ноги; остальные линии опали следом, как нити перегоревшей ткани.
— Я исправлю.
Он запустил пальцы в собственную грудь.
Я увидел, как разошлась обожжённая кожа там, где висел амулет. Никакого замаха, никакого оружия — обе руки ушли внутрь, и из промежутка между ними пробилось тусклое свечение. Зель шагнул вперёд, но тут же остановился, закрыв лицо предплечьем.
Малик вытащил что-то тёмное, с плотным светлым центром, и сжал ладони.
Свет погас.
Я успел отступить только на шаг. Воздух толкнул в грудь; в стороне с треском отлетела каменная крошка. Там, где стоял человек, контуры разошлись, накладываясь друг на друга. Плечо оказалось выше головы, рука вытянулась, потом всё собралось снова — уже неправильно.
Фигура поднималась, пока не стала почти вдвое выше Зеля.
Вместо кожи на ней виднелись чёрные грани. Между ними была темнота, сквозь которую я не видел стены. Части тела двигались с задержкой: кисть уже поворачивалась к нам, а предплечье ещё сохраняло прежнее положение. На мгновение мне показалось, что это несколько отражений, наложенных одно на другое. Потом ступня опустилась на площадку, и край камня исчез под ней.
Не раскололся. Исчез.
Остался провал с ровной границей. За ним была та же бездна, над которой висела Наковальня.
Зель отступил ко мне. Костяные кинжалы дрожали у него в руках.
— Он уничтожил собственную душу, — сказал Хранитель. Я не понял, мне или себе. — Не подпускай. Обычным ударом его не остановить.
Фигура повернула голову. Лица не было. Тёмная плоскость наклонилась, и я узнал это движение — то самое, с которым Малик слушал учителя перед началом боя.
Потом он поднял руку.
Зель толкнул меня в сторону спуска. Я пошатнулся, удержался, и в тот же миг опора, за которой я прятался, пропала. На её месте осталось открытое пространство. Ни грохота падающего камня, ни пыли. Я видел стену за ней и не мог совместить это с памятью о собственной ладони на холодной поверхности.
Заготовленное замечание больше не требовалось.
Я отступил вместе с Хранителем, осторожно ставя ногу на камень, который пока ещё был под нами.
Глава 17. Три цепи
Камень исчезал под ногами Малика. Тот не торопился. Поставил ступню, подождал, пока ровный край провала дойдёт до пятки, и сделал следующий шаг. Я отступал боком, потому что повернуться спиной к его поднятой руке не мог. Шрам под рёбрами тянул всякий раз, когда приходилось переносить вес на левую ногу. Рубаха под повязкой прилипла к коже, и от этого казалось, будто рана снова открывается. Я провёл по ткани пальцами. Сухо. Во всяком случае, кровь не шла.
Возле спуска лежали оба наших следа в светлой пыли. Дальше начинались вырубленные в обсидиане ступени. До них было шагов шесть. Между ними и нами Малик уже стёр опору; обходить приходилось у самого края площадки. Внизу, где я ожидал увидеть дно зала, не было ничего, за что глаз мог бы зацепиться. Четыре широкие полосы удерживали Наковальню над этим провалом. Она снова светилась ровно, но я не знал, сколько продлится это спокойствие.
Зель стоял на полшага впереди. Костяные кинжалы он держал низко. После лечения на его рукавах осталось столько моей крови, что белая кость возле рукоятей казалась испачканной до середины. Он заметил, куда я смотрю.
— До лестницы не успеем, — сказал он. — Он срежет её.
Малик повернул безликую голову к звуку учительского голоса. Тёмные грани на шее сдвинулись с запозданием. Я уже видел у людей тяжёлые ранения, видел, как заклинание меняет тело. Передо мной оставалось нечто, умеющее слушать и выбирать. Это делало его хуже обвала. От обвала можно угадать направление падения.
— Песнь Оков ещё раз? — спросил я.
Зель взглянул на зазор между нами и существом.
— Я не удержу его ею. Ты видел.
— Мне хватит одного удара.
Он не ответил сразу. Под подошвой скрипнула крошка, и мы оба посмотрели вниз. Я стоял на целой плите. Трещина шла в другом месте. Раньше я различал бы это без труда; теперь скрип заставил меня прижать руку к боку.
— Чем ударишь? — спросил Зель.
Вопрос был простой. Неприятным его сделало то, что я заранее знал ответ.
Малик поднял ладонь. По полу между нами пробежала узкая чёрная черта. Зель потянул меня за ворот к лестнице, но черта свернула и отсекла от ступеней угол площадки. Там не возникло трещины. Просто пропали край ступени, горсть пыли и кусок ремня, свисавший с моей сумки. Обрезанный конец хлопнул меня по ноге.
Я посмотрел на Зеля. Вокруг него дрожал воздух: он собирал защиту, которая позволила бы хотя бы отвести следующую черту. Больше ждать было нельзя. Я не хотел, чтобы он узнал так. Ещё утром мы сидели у костра; он рассказывал об ученике и передавал мне воду, когда я слишком долго молчал. В зале он опустился на колени возле моей раны, не спросив, какой я в действительности человек. А я собирался воспользоваться его помощью до конца и уехать, оставив ему удобную половину правды.
Я хотел этого и сейчас. Только площадка не оставляла места для удобства.
— Зель, — сказал я. — Потом объясню.
— Что?
Малик повёл рукой. На этот раз чёрная черта пошла выше пола, на уровне груди. Зель выставил кинжал, хотя только что сказал, что обычное оружие бесполезно. Я видел его лицо сбоку: глаза не отрывались от приближающегося края. У нас оставалось меньше времени, чем потребовалось бы на ещё одно слово.
Я потянулся туда, куда уже касался мысленно, когда Зель закрывал рану. Холод находился под грудиной. Раньше я пробовал вытащить его усилием, как застрявший нож, и получал боль, от которой немели пальцы. Теперь я удерживал перед собой две вещи: живую тяжесть своего тела и место внутри неё, которое не стало телом, сколько бы я ни притворялся. Там было движение. Я не мог назвать его дыханием. Оно отозвалось, как отзывается в ладони верёвка, за другой конец которой кто-то взялся в темноте.
Правая рука разжалась. Порез на ладони внезапно заныл сильнее, хотя я ничего не держал.
Проснись.
Боль поднялась из груди к плечу. Я не успел закричать, потому что сперва нужно было вдохнуть, а вдох оборвался посередине. Запястье вывернуло наружу. По предплечью прошёл холодный разрез без крови, следом из пальцев ударило такое сияние, что я зажмурился. Не белое: через веки оно казалось тёмным, как багровый уголь под слоем золы. Пахнуло горячим железом, хотя железа здесь не было.
Когда я открыл глаза, в руке лежала тяжесть меча.
Рукоять была настоящей для моей ладони. Я ощущал её шероховатость в старом порезе и давление на суставы. Лезвие начиналось там, где кончалась гарда, но дальше на него было трудно смотреть: глаз то видел узкую чёрную полосу, то пытался различить пространство за ней. По кромке двигались едва заметные точки, похожие на далёкие звёзды в зимней воде. Я поднял оружие и почувствовал, как по руке пробежала дрожь. Не от страха. Сила ответила слишком охотно, и это пришлось признать прежде, чем она повела мою кисть сама.
Рядом звякнула кость.
Зель уронил кинжалы. Один скользнул по плите к месту, которого уже не существовало, и застрял в шве у самой кромки. Он не попытался поймать его. Смотрел на меч, потом на мою руку, и губы двигались без звука. В нём было что-то от человека, который увидел знакомое лицо на месте похороненного. Я хотел повернуться к нему, но чёрная черта уже достигла нас.
Я встретил её лезвием. На мгновение мне показалось, что ничего не вышло: не почувствовал ни удара, ни сопротивления. Затем черта разошлась. Её половины прошли справа и слева, выев две полосы в полу за нашими спинами. Между ними остался участок шириной в локоть. Я стоял на нём, тяжело дыша, и понимал, что ступи я на ладонь правее, не было бы уже ни руки, ни шанса проверить оружие второй раз.
Малик остановился.
Зель произнёс имя меча едва слышно. Я не обернулся. Мы оба знали, что он узнал его.
— Отойди от края, — сказал я. — Кинжалы оставь.
— Ты взял её, — ответил он.
От горла до середины груди у меня всё ещё тянуло после призыва. Сказать правду целиком сейчас было бы легче, чем вынести его голос, но Малик уже двигался. Его рука сложилась в длинное тёмное лезвие. На запястье одна грань запоздала за другой, и вся конечность рывком оказалась ближе, чем должна была. Я прижал рукоять к правому бедру, чтобы не выставить больное плечо вперёд.
— Вяжи его, — сказал я Зелю. — Мне нужно, чтобы он остановился.
Он словно не расслышал конца фразы.
— Ты сказал, что у тебя осталось воздействие печати. Я спрашивал тебя дважды.
Я видел, как по его лицу проходит воспоминание о наших разговорах: пустой футляр, узор, нарисованный на песке, моя рука на ночном привале. Всё, что он принимал за чужое знание, теперь получало другое объяснение. Я хотел сказать, что тогда он бы не взял меня с собой. Это было бы правдой и оправданием одновременно.
— Я соврал, — сказал я. — Сейчас можешь злиться. Помоги мне удержать его.
— Не приказывай мне с этим мечом в руке.
Он опустился за кинжалом, который остался ближе к нему. Я не понял сразу, зачем: для защиты, для нападения на Малика или на меня. Его пальцы дрожали. Между ними и рукоятью легла полоска крови, оставленная моим плечом ещё раньше. Зель заметил её и замер, так и не подняв оружия.
Я потерял его на несколько ударов сердца. Именно в тот миг мне требовалось, чтобы он делал свою работу. Если бы я успел признаться у костра, этого спора здесь не было бы. Мысль запоздала и ничем не помогла.
Малик прошёл мимо меня.
Я ожидал, что он бросится на меч. Он повернул к Наковальне. Три быстрых шага по исчезающему камню — так человек перебегает мост, который видел крепким ещё минуту назад. Я попытался пресечь путь, но тянущее движение в боку остановило меня раньше, чем я успел набрать скорость. Лезвие Малика ударило не по сфере. Он достал одну из светлых связей, уходивших от неё к стене.
Я услышал низкий треск. Он отозвался в зубах и в самом камне под ступнями. Одна из четырёх цепей лопнула у крепления. Она не упала: на месте светлой полосы осталась короткая белая искра, которая несколько раз мигнула и погасла.
Наковальня накренилась.
Сначала движение было небольшим. Я заметил его по отражению на лице Зеля: свет, прежде ложившийся ему поперёк бровей, ушёл к подбородку. Потом изменился пол. Пыль поползла к краю, а вместе с ней — осколки камня. Где-то над нами раскрылась щель. Оттуда посыпались куски обсидиана; в полёте они становились серым порошком. Он оседал на губах, и язык сразу пересох. Воздух запах мокрой золой, как после пожара в таверне. Мне не хотелось вспоминать таверну, но память уже дала жар в лицо и скрип падающей балки.
Зель поднялся. Оба кинжала лежали там, где упали. Он смотрел на место разрыва, как человек, который знает, сколько времени держалась дверь и какой петли ей теперь не хватает.
— Она сорвётся, — сказал он.
— Ты можешь удержать её?
— Пока он рядом — нет. Я начну, и он ударит снова.
Малик уже поворачивался к следующей связи. Я стоял ближе к нему. Зель — к Наковальне. Но между нами лежали его кинжал, клочья моего плаща и всё, что мы успели друг другу не сказать. Я посмотрел на меч. Он гудел в ладони почти спокойно. Я не понимал, надолго ли его хватит; после призыва меня знобило, и каждая попытка сильнее сжать рукоять отнимала дыхание.
— Тогда начни, когда я доберусь до него, — сказал я.
Зель не ответил. Я не стал требовать ответа. Оттолкнулся от целого участка пола и побежал.
Первый шаг получился слишком широким. Правой ногой я едва не попал туда, где за миг до этого лежал камень. Левую пришлось поставить поперёк скольжения. Под шрамом дёрнуло; я увидел, как Зель вскинул руку, будто собирался подхватить меня на расстоянии, но он был занят Наковальней. Дальше я двигался короче, считая не удары сердца, а места, куда действительно можно поставить подошву.
Малик заметил меня возле крепления второй цепи. Его рука поднялась навстречу мечу. Я видел предстоящую встречу: чёрный край по чёрному краю, две силы, ни одну из которых я не умел измерить. На тренировке с обычным клинком я попытался бы отбить удар в сторону. Здесь отбивать было некуда. Я опустил гарду ниже и повёл лезвие сквозь его руку.
Она разошлась от запястья к плечу. Никакого упругого мяса, никакого удара по кости. Сопротивление пришло поздно, когда половина конечности уже пропала; оно было вязким и ледяным, словно я тащил меч через смолу, застывшую в зимней бочке. Разделённые части дрогнули, рассыпались мелкими тёмными гранулами и не успели коснуться пола.
Малик отпрянул. В пустом месте у плеча что-то пыталось собраться обратно, но я уже был слишком близко. Я помнил, как много раз в прошлую схватку хотел оставить расстояние между нами. Теперь мне пришлось убрать его самому. Провёл правую ногу по краю целой плиты, повернул корпус и вогнал лезвие туда, где у живого человека находилась бы грудь.
На этот раз сопротивление пришло сразу.
Рукоять вдавилась в порезанную ладонь. Плечо я не мог подать вперёд, а из живота будто вытащили воздух. Малик навалился на меч собственным весом; грани его туловища складывались вокруг кромки и не давали ни вынуть оружие, ни продвинуть глубже. За моим ухом сыпался камень. Я понимал, что стою между ним и Наковальней и что второй цепи он сейчас не достанет. Только это и удержало меня от попытки выдернуть меч немедленно.
— Зель! — крикнул я.
Ответа не было. Вместо него над нами на мгновение выровнялся свет. Я скосил глаза. Хранитель стоял под накренившейся сферой, запрокинув голову. Одну руку он держал у горла, другую тянул к оборванной связи. Слова его песни не собирались для меня в речь. Я слышал хрип, долгую ноту, потом новый вдох — слишком короткий для того, как долго он должен был петь. Наковальня больше не опускалась. Три целые полосы были натянуты так туго, что дрожали, а на месте четвёртой возникла слабая линия от его поднятой руки.
Он сделал то, о чём я просил. Не потому, что выполнил приказ. Потому что Малик теперь не мог помешать ему первым делом.
Тёмная плоскость лица повернулась ко мне. В ней не было глаз, но я узнал, куда направлено внимание. Из щели в туловище донёсся звук, похожий на голос человека после долгого крика. Он назвал меня по имени. Вторую часть я скорее ощутил, чем услышал: что я однажды стану таким же. Возможно, он пытался меня напугать. Возможно, видел нечто в мече, чего я ещё не видел. Мне хотелось спросить, что именно. Я бы возненавидел себя за этот вопрос, если бы успел его произнести.
Оставшаяся рука потянулась к моему горлу.
Я попытался шагнуть назад, но меч удерживал меня возле его груди. Пальцы Малика вытянулись; промежутки между ними раскрывались в чёрные узкие щели. Край ближайшего уже коснулся плаща у ключицы. Ткань исчезла вместе с ниткой у воротника. По коже прошёл холод, и я понял, что следующего касания может не быть: за ним просто не останется места, которого можно коснуться.
Я разжал левую руку, которой придерживал правое запястье. Без этой опоры меч пошёл вниз на толщину пальца. Малик потянулся следом. Я скользнул вбок под его рукой — не красиво, почти падая, с плечом, которое отказалось двигаться дальше. Бок отозвался жёсткой болью. Меч вышел из груди не сразу. Я тянул его двумя рывками, чувствуя, как связанная с ним сила рвётся из моего тела следом, а не только из Малика. На втором рывке лезвие освободилось.
За моей спиной Зель сорвался на высокую ноту. Свет над нами снова качнулся.
Малик повернул голову. Лица по-прежнему не было. Осталась знакомая привычка слушать того, кто когда-то его учил. Я не знал, понял ли он, что Хранитель спасает Наковальню, пока я стою перед ним. И не хотел дать ему время это проверить.
Я ударил поперёк шеи.
На мгновение лезвие завязло, как в груди. Порезанная ладонь скользнула по рукояти. Я уже видел, как его рука отсекает мне путь обратно, и вложил в движение вес всего тела. Холодная преграда поддалась. Голова отделилась от туловища. Под ней не выступила кровь. Мелкие чёрные осколки посыпались с обоих краёв, задержались в воздухе, потом пошли врозь. Я отступил, пока было куда. Тело теряло форму от плеч к ногам, словно после удара исчезло то, что удерживало его части вместе.
Никакого падения я не услышал.
Куски чёрного стекла и пепел рассеялись прежде, чем достигли пола. Я следил за ними, хотя уже видел, что Малик не поднимается. Нельзя было отвести взгляд и обнаружить ещё одно продолжение боя. Я считал вдохи. На четвёртом понял, что сжимаю меч так сильно, что правая ладонь снова мокрая. На пятом впервые ощутил собственные колени; они дрожали и не собирались останавливаться.
— Тарасиэль.
Голос Зеля пришёл издалека. Я повернул голову.
Он стоял у края, прислонясь спиной к обсидиану, которого прежде там не было видно за светом сферы. Свет теперь лежал ровнее. Три цепи оставались на местах. Четвёртая не вернулась. Вместо неё тянулась тонкая полоса от руки Хранителя к разорванному креплению; когда он медленно опустил пальцы, полоса истаяла, а сфера осталась висеть. Я не понимал, что с ней сделал его голос. И не хотел спрашивать, пока он пытался вдохнуть.
Из потолка больше не сыпало. Пыль оседала на его бровях и тёмных волосах, на моём плаще, на порезанной кромке ступени. Где-то у лестницы постукивал камешек, не находивший себе места. Наковальня тихо потрескивала. В другом зале такой звук можно было бы принять за остывающие угли.
Я посмотрел на место, где исчез Малик. Остался участок чистого камня среди пепла. Трудно было связать его с человеком, который когда-то сидел перед Зелем над записями, с учеником, о котором тот говорил у костра так неохотно. Я не испытывал сожаления о последнем ударе. Мне было жалко того, что Зель не смог сделать ничего другого, когда мы уже стояли в одном зале. Обе мысли оказались достаточно тяжёлыми, чтобы я не произнёс ни одной.
Клинок продолжал гудеть в моей руке. Я попробовал опустить его остриём к полу, но поверхность под лезвием посветлела, и я отвёл руку. Чужой смерти ему, кажется, было мало. От этого знания стало неуютно даже после того, как оружие спасло нас обоих.
Зель не смотрел на пустое место. Смотрел на меня.
Я сделал шаг. Он не пошёл навстречу. Между нами находилась прорезь в полу, которую мы могли обойти по одной стороне, если бы очень захотели. Мне пришлось остановиться, пока я не понял, хочет ли он этого. Раны, сломанная связь и смерть ученика не отняли у него права решать, на каком расстоянии разговаривать со мной.
— Ты ранен? — спросил я.
Он опустил глаза к моему боку, потом снова поднял их.
— Нет. А ты?
— Зажило. Мне плохо от усталости.
— Я вижу.
Зель вытер ладонь о плащ, но пыль лишь размазалась по ткани. Оба кинжала лежали на камне. Я всё равно следил за его рукой, и мне было стыдно за этот взгляд. Он заметил, конечно. Слишком многое теперь становилось заметным.