Книга Тамриэль. Цена тишины - читать онлайн бесплатно, автор Амарант. Cтраница 12
Тамриэль. Цена тишины
Тамриэль. Цена тишины
Оценить:

Рейтинг: 4

Тамриэль. Цена тишины

За поворотом виднелась узкая площадка. Её дальний край казался поднятым выше ближнего. Я приготовился идти вверх и потому не сразу понял, почему у меня потянуло живот.

Зель ступил на площадку. Край его плаща отклонился к стене.

Не на ветру: ткань просто легла иначе. Сумка сдвинулась у бедра, кисти изменили положение, будто он стоял на крутом склоне. При этом сапоги оставались на той же поверхности, которая минуту назад выглядела ровной. Я замер с поднятой ногой, глядя на его пятку.

— Поставь, — сказал он. — Здесь можно. Только не пытайся сразу выпрямиться.

Подошва коснулась камня. В правом колене возникло усилие, которого я не ожидал, и тело подалось вбок. Мне захотелось схватиться за стену. Рука уже двинулась, прежде чем я успел вспомнить про иглу.

Зель подставил предплечье.

— За рукав. Выше кисти.

Я вцепился в ткань. Хранитель держал локоть близко к телу; костяное лезвие было направлено от меня. Он не тянул, только дал опору, пока я переносил вес. От собственного дыхания стало слишком шумно. Во рту появилась слюна, и я несколько раз сглотнул, боясь, что меня вывернет прямо здесь.

— Смотри на мои ноги, — сказал Зель. — Не на стены.

Это помогло лишь отчасти. Я видел две пары сапог, видел, что мы стоим рядом, но краем глаза замечал прежний пол справа. Он уходил от нас отвесной чёрной полосой. Я не падал на него. Сумка висела вдоль моего бедра, фляга давила туда, где обычно находился бок, а разум упрямо требовал повернуться и поставить ноги на поверхность, которая совсем недавно была внизу.

— Мы идём по стене?

— Да. Здесь тянет к ней. Не сопротивляйся всем телом, только устанешь.

Я заставил себя отпустить его рукав. Пальцы оставили на ткани складку. Отступать теперь казалось труднее, чем двигаться за ним: пришлось бы пройти тот же участок в обратную сторону, снова позволяя тяжести перевернуть представление о собственном теле.

— Это сделали нарочно? — спросил я. — Чтобы не могли пройти?

— Возможно. Или это действие того, что внизу. Сейчас разницы для нас нет.

— Для тех, кто строил, была.

Зель посмотрел на меня с короткой досадой, но не стал спорить.

— Если найдёшь их объяснение, прочтёшь мне потом. Сначала дойди.

Я попробовал сделать ещё шаг. Сапог не скользнул. Следующий дался легче, хотя смотреть направо по-прежнему было невозможно. Там отражался слабый свет кинжалов; казалось, рядом идёт ещё одна пара людей, положенных на бок. Я держал взгляд на спине Хранителя и думал о верблюде, оставленном наверху. Никогда прежде обычная неловкость в седле не казалась мне настолько терпимой.

В новом положении проход выглядел иначе. По поверхности, служившей нам теперь полом, тянулись неглубокие борозды. Они шли поперёк движения и местами стирались, будто по ним много ходили. Я не решился принять это за доказательство. Здесь вполне мог оказаться рисунок, а потёртость — всего лишь свет. Но от возможности, что кто-то уже ставил ноги именно сюда, стало немного спокойнее.

Зель тоже заметил борозды. Перед одной он задержал оба кинжала, развёл их и провёл правым вдоль края. Между лезвиями возник тонкий бледный отсвет. Я почувствовал давление на уши, как при слишком быстром спуске с высоты, и непроизвольно открыл рот.

— Теперь, — сказал Хранитель.

Я переступил черту. Ничего не ударило, не потянулось следом. Зель прошёл за мной и снова занял место впереди. Он дышал через рот; над верхней губой выступили мелкие капли пота, хотя воздух оставался холодным.

Мне захотелось спросить, много ли осталось таких мест. Вопрос не дал бы ничего, кроме ещё одного обещания, в котором мы оба сомневались. Вместо этого я подтянул сумку повыше, чтобы она не мешала шагать, и подождал, пока он начнёт движение.

Остановиться удалось там, где проход расширялся возле низкого выступа. Зель проверил место и сел первым. В этой части склепа уже нельзя было понять, вернулись ли мы к прежнему направлению тяжести: стены сходились под такими углами, что глазу не за что было зацепиться. Я сел рядом, оставляя между нами пространство для оружия, и обнаружил, что спина под рубахой мокрая.

Хранитель положил кинжалы на колени. Свет на них стал тусклее. В нём были видны пыль на носках сапог, вытертый шов его сумки и влажный след, оставшийся на камне под моей ладонью. Из глубины доносился гул. Он возникал не ровно: один низкий звук держался, пока я не начинал к нему привыкать, потом внутри появлялась дрожь, от которой хотелось стиснуть зубы.

Я достал флягу и предложил Зелю.

— У меня есть, — сказал он.

— Знаю. Но моя уже в руке.

Он принял её. Сделал два небольших глотка, вытер горлышко краем рукава и вернул. Я выпил следом. Вода нагрелась наверху и теперь казалась удивительно тёплой. От неё стало легче дышать; только тогда я заметил, как долго старался делать каждый вдох неслышным.

— Кость не ломается от таких ударов? — спросил я, кивнув на его колени.

Зель провёл пальцем по рукояти.

— Ломается. Поэтому я стараюсь не ставить её под удар без нужды.

— У входа ты поставил.

— У входа было нужно.

Мне нечего было ответить. Он спас меня, и до сих пор я успел только поспорить, о чём именно меня предупреждали. Сказать «спасибо» теперь было труднее, чем сразу после случившегося: пауза делала простое слово слишком заметным.

— Я видел. Спасибо.

Зель поднял глаза, потом кивнул. Он не стал ни отмахиваться, ни превращать благодарность в повод снова упрекнуть меня. Просто положил большой палец вдоль белой рукояти, выбирая удобный хват, и от этого напряжение немного отпустило.

— Знаки направляют силу? — спросил я. — Или сама кость для чего-то нужна?

— Это работа целиком. Материал, резьба, то, что в неё вложили. По одному признаку не поймёшь.

Он повернул ближайший кинжал так, чтобы я видел узор. Несколько коротких линий сходились у основания лезвия и пропадали под его пальцами. Рассмотреть весь рисунок он не предложил.

— Ты привык искать устройство, — продолжил Зель. — Это полезно. Только здесь сначала посмотри, что вещь делает. Когда она уже действует, выяснять её происхождение поздно.

— Ты всё время говоришь со мной так, будто я сейчас что-нибудь трону.

— Потому что у входа ты почти это сделал.

Я хотел возразить и вдруг заметил, что он едва сдерживает улыбку. Не насмешливую, не дружескую даже — усталую реакцию на спор, который ему явно был знаком. Возможно, так он разговаривал с Маликом. Возможно, со всеми, кого приходилось вести туда, где нельзя исправить ошибку выговором.

Мне следовало обрадоваться. Чем привычнее я ему казался, тем меньше он искал за вопросами другую работу. Но теперь, когда он сидел рядом и делился водой, пользоваться этим стало чуть неприятнее. Я не собирался из-за этого отказываться от преимущества. Просто прежде не ожидал, что оно потребует усилия.

— Больше не буду, — сказал я. — Сначала спрошу.

— Вот это устроит.

Гул изменился. Дрожь внутри него стала отчётливее, и Зель сразу перестал улыбаться. Он поднял голову, прислушиваясь, затем взял кинжалы. Я убрал флягу прежде, чем он попросил вставать.

Приходилось признать, что сидеть дальше мне и самому не хотелось. Пока мы двигались, опасность занимала определённое место: черта у сапога, поворот, участок возле стены. На остановке я начинал слушать то, что было во мне. Холод под рёбрами ощущался яснее, чем на дороге, но я не знал, отозвался ли меч на Наковальню или я просто перестал отвлекаться.

Зель заметил, как я придержал бок.

— Метка?

— Пока терпимо.

Он посмотрел внимательно, и мне пришлось выдержать взгляд. Сказать, что всё прошло, было бы нелепо. Просить помощи — ещё хуже. Я выбрал достаточно правды, чтобы не понадобилось её изображать: ладонь действительно болела, плечо ныло, внутри стоял холод, о причине которого он ошибался.

— Если станет хуже, говори сразу, — сказал он.

Я обещал. Это обещание далось легче благодарности.

У следующего изгиба впереди появился свет, не похожий на сияние кинжалов. Сначала он обозначил один край стены, потом прошёл по полу, захватив узкий выступ. Камень в нём казался серым. Я увидел собственную тень и на мгновение остановился: после множества отражений одна обычная тень выглядела почти неправдоподобно.

Зель поднял ладонь, не выпуская оружия. Я приблизился настолько, чтобы слышать дыхание, и замер за его плечом.

Теперь гул различался лучше. Он шёл из большого пространства, которого ещё не было видно, и под ним держался второй звук — человеческий голос. Я не сразу признал его пением. Слишком низко, слишком ровно, без тех пауз, в которых певец обычно добирает воздух. Иногда звук словно спотыкался, затем снова выравнивался. От этого становилось хуже, чем от непрерывного гула: внутри всего происходящего оставался живой человек, который старался и мог ошибиться.

Хранитель повернул голову. На этот раз слова прозвучали прямо у меня в сознании.

«Дальше не говори вслух».

Я кивнул. После Нэры такое обращение всё ещё заставляло напрягаться, но боли не было. Чужой голос не толкал, не перебивал мои мысли; просто становился слышен без помощи воздуха. Я не мог ответить ему тем же и показал, что понял, коротким движением руки.

Проход открылся на широкий уступ. Зель вышел первым, остановился у каменного выступа и пропустил меня к месту, откуда можно было смотреть, не показываясь целиком. Я опустился возле него на корточки. Левое плечо потянуло; пришлось повернуть корпус, чтобы сумка не давила на рану.

Внизу не было пола, который я мог бы разглядеть.

Края полости уходили далеко в стороны. Свет выхватывал гладкие участки, пропадал в трещинах, возвращался на выступах, расстояние до которых было трудно определить. От уступа вниз тянулся каменный спуск; дальше он примыкал к площадке, выдававшейся над темнотой. Над её краем висела сфера.

Я долго смотрел, прежде чем понял, что её поверхность движется. Отдельные светлые точки оставались на месте, а между ними медленно менялось сияние, словно сквозь толщу мутного стекла проходили облака. В центре свет был настолько плотным, что начинали слезиться глаза. Стоило отвести взгляд, на соседнем камне появлялось круглое тёмное пятно.

Четыре светящиеся связи удерживали сферу с разных сторон. Цепями их можно было назвать лишь потому, что ничего более подходящего не приходило в голову. Ни колец, ни металла: углы, короткие прямые, замкнутые фигуры, сцепленные между собой. Одни участки светились неподвижно, на других линии перестраивались так быстро, что я не успевал удержать рисунок. Воздух вокруг дрожал, и прямой край площадки казался то вогнутым, то выпуклым.

Наковальня.

Вчера Зель объяснял её как опору, позволяющую распространить действие Песни далеко за пределы клинка. Тогда я представил тяжёлый предмет, вкопанный в землю, что-то, на что можно перенести усилие. Здесь не было даже видимой опоры под самой сферой. Я попытался совместить объяснение с тем, что видел, и почувствовал себя человеком, которому рассказали устройство мельницы, а потом подвели к реке, текущей вверх.

У края площадки стоял Малик.

Он оказался худее, чем я почему-то ожидал. Плащ висел свободно, открывая голени и босые ступни. Возле одной ноги поднималась тонкая струйка дыма. Когда он переступил, на чёрной поверхности осталось светящееся пятно, которое медленно темнело. Такие же отпечатки мы видели наверху в песке.

Его руки были разведены. На коже проступали светлые трещины, похожие на линии у висков Зеля, но здесь они тянулись дальше: по шее, к открытой груди, к запястьям. Голова была чуть запрокинута, рот двигался. Из него выходили тонкие чёрные нити.

Мне пришлось моргнуть несколько раз. Нити оставались. Они тянулись вверх, расходились, касались светящихся связей вокруг сферы. В местах соприкосновения сияние становилось неровным. Один угол расплылся, восстановился и снова дрогнул под новым звуком.

Это происходило без спешки. Малик не метался, не поднимал руки в торжественном жесте. Он работал, удерживая положение тела, как человек, которому нельзя позволить тяжести соскользнуть. Я видел, как напряжены сухожилия на шее, как временами подрагивает одна кисть. От этого рассказ о намерении отрезать целую страну переставал быть разговором у костра. Кто-то уже делал необходимое, движение за движением.

«Он пытается разорвать крепления».

Голос Зеля прозвучал так близко, что я невольно повернулся к нему. Хранитель смотрел только на ученика. На костяных лезвиях свет усилился, побелели пальцы, сжимавшие рукояти.

«Если оборвёт последнюю связь, действие уйдёт дальше зала. Насколько далеко — не стану проверять. Мне нужно перехватить Песнь».

Я показал на него, затем на спуск: идти следом?

Он покачал головой.

«Оставайся здесь. Пока я буду держать его, мне трудно будет защищаться от удара. Если начнётся что-то, чего не понимаешь, не подходи».

Он собирался спорить с Маликом самой магией. Я знал достаточно, чтобы понять опасность сосредоточения: когда удерживаешь сложное заклинание, собственная рука может оказаться медленнее чужого ножа. Но я не видел, как здесь различить нападение и защиту. Чёрные нити всё ещё касались сияния, гул продолжался, а босой человек внизу пока даже не смотрел в нашу сторону.

Зель положил ладонь мне на предплечье. Коротко, без нажима. Я решил, что он хочет проверить, понял ли я, и кивнул. Хранитель убрал руку и поднялся.

Мне захотелось остановить его, спросить ещё что-нибудь, заставить провести рядом несколько мгновений, пока я осмотрю путь. Но это было бы то же самое, что потребовать подождать у открытого огня, потому что я ещё не придумал, куда бежать. Я отполз к широкой опоре, выступавшей из стены, и освободил правую руку от ремня сумки.

С этой стороны было видно больше площадки. Спуск не обрывался; он уходил вдоль края, позволяя добраться до уровня Малика. Между ним и местом, куда выходил Зель, оставалось несколько шагов. Оттуда никто не мог быстро достать меня рукой. Заклинанием — другое дело. Я прижал левый локоть к боку и проверил, не зацепилась ли манжета за скрытый клинок.

Лезвие Шеай оставалось внутри. О нём хотелось думать как о последнем средстве, но я уже видел, чем заканчивается попытка воспользоваться силой, которую не понимаешь. Здесь находилась вещь, способная унести действие далеко за пределы зала. Доставать возле неё меч только потому, что стало страшно, я не собирался.

Зель вышел из-за выступа.

Пение Малика изменилось. Один звук оборвался раньше остальных, нити провисли и снова натянулись. Он повернул голову, не опуская рук. Теперь мне были видны глаза — совершенно чёрные, без отражения света, бившего сверху.

Я ожидал, что Хранитель окликнет его, потребует остановиться. Зель молчал. По белой кости пробежало холодное пламя.

Малик смотрел на него, и я впервые заметил сходство, которого не было ни в лице, ни в одежде: оба держали голову чуть набок, прислушиваясь прежде, чем что-то сделать. Так мог стоять учитель, поправляющий чужой звук. Так мог стоять ученик, уверенный, что поправка больше не нужна.

— Учитель, — произнёс Малик.

Одного слова хватило, чтобы я понял: он ждал Зеля. Возможно, не сегодня, не здесь, не в эту минуту. Но к самому появлению был готов.

Хранитель сделал ещё шаг. Я остался за опорой и постарался дышать тише.


Глава 15. Возражение

Зель остановился у начала спуска, и я увидел, как он переменил хват правого кинжала. До этого рукоять лежала свободно, позволяя поворачивать лезвие одним движением пальцев. Теперь пальцы сомкнулись плотно. Он всё ещё смотрел на Малика, но уже не так, как смотрят на человека, с которым можно начать разговор заново.

— Опусти руки, — сказал он.

Голос не был громким. В большом зале каждое слово оставалось различимым, хотя гул Наковальни никуда не исчез. Свет от сферы лежал на плечах Хранителя; из моего укрытия было видно, как на ткани блестят мелкие крупинки пыли. Я чувствовал под коленом холодный камень, возле лица — слабое движение воздуха. От площадки внизу тянуло жжёной кожей. Только теперь я понял, что этот запах шёл от босых ступней Малика.

— Ты сначала посмотри, — ответил тот. — Ты ещё даже не посмотрел.

Руки он не опустил. Между словами его губы продолжали двигаться; низкий звук то слабел, то возвращался, а чёрные нити дрожали возле груди. Часть их оставалась натянутой, даже когда он говорил. Видимо, обряд уже не требовал непрерывного пения — или я просто не слышал всего, что происходило.

— Я вижу, что ты делаешь. Прекрати, пока крепления держат.

— Они для того и держат. Ты учил меня сначала создавать опору. Теперь она есть. Посмотри на верхнюю связь.

Он чуть повернул кисть. Одна из светящихся цепей отозвалась: геометрические фигуры вдоль неё вытянулись, между двумя углами возник тёмный промежуток. По залу прошёл звук, от которого я почувствовал собственные зубы. Зель подался вперёд, но остался на месте.

— Не трогай её.

— Боишься, что у меня получится?

— Боюсь, что ты уже не сможешь остановить то, что начал.

На лице Малика появилось выражение, знакомое мне лучше его магии. Так смотрят на человека, который снова, почти теми же словами, повторяет старое возражение. Он ждал от учителя другого ответа и сердился на то, что всё идёт по-прежнему. В этом раздражении было больше жизни, чем в его чёрных глазах и дымящихся следах.

Я осторожно переместил колено. Край опоры закрывал меня от площадки, но мешал видеть нижнюю часть нитей. Пришлось наклониться, стараясь не задеть сумкой камень. Зель мог заметить движение боковым зрением. Малик смотрел на него.

— Ты привёл с собой имперскую крысу, — сказал он. — Думаешь, я не слышал второго голоса? Она умрёт первой.

У меня стянуло живот. Он не повернулся к укрытию, не указал рукой, и я удержался от желания немедленно отодвинуться глубже. Возможно, голос действительно дошёл из прохода. Возможно, он проверял догадку. Ни то ни другое не означало, что он знает, где я стою и что умею.

— Ты не его остановить пришёл, — сказал Зель. — Смотри на меня.

Малик усмехнулся. На нижней губе у него темнела сухая трещина.

— Теперь и это мне укажешь?

— Если придётся.

Я почти ожидал удара. Вместо него ученик снова запел — негромко, сквозь стиснутые зубы. Нити поднялись выше. На груди, там, где расходился ворот плаща, что-то блеснуло и сразу потемнело. Я задержал взгляд.

Чёрный амулет. Неровный круг, загнутый внутрь, с разрывом сбоку.

Такую спираль конюх описывал на монетах. Тогда я услышал рассказ и принял его за след, по которому можно найти человека. Теперь тот же знак висел на груди другого, и к нему сходилось то, что я сперва счёл отдельными нитями от рта. Они проходили перед горлом, собирались возле амулета, а уже от него тянулись к Наковальне. Некоторые были настолько тонкими, что пропадали в сиянии сферы.

Я посмотрел на руки Малика. Одна кисть дрожала; нити от этого не меняли направления. Он вдохнул — ближайшая к лицу линия ослабла, но узел на груди удержал остальные. Значит, дело было не только в голосе.

Зель тоже смотрел на амулет. Однако говорить об этом не стал.

— Малик, убери хотя бы правую руку. Дай креплению вернуться. Остальное разберём после.

— Чтобы ты успел встать на моё место?

— Чтобы здесь ещё было место, на котором можно стоять.

Хранитель сделал шаг вниз. Я увидел, как Малик напряг плечи, и понял, что дальше Зелю пока идти нельзя. Между ними оставалось достаточно камня для разговора, но уже не для случайного движения. Ученик следил за кинжалами. Учитель — за его кистями и верхней связью.

— Ты мог прийти раньше, — произнёс Малик. — Когда я ещё просил тебя проверить запись.

— Я проверял.

— Ты искал, почему нельзя.

Зель опустил подбородок. На мгновение мне показалось, что он отвернётся, как вчера у костра, когда разговор зашёл о разрыве с учеником. Но здесь отвернуться было некуда.

— Да, — сказал он. — Потому что ты собирался решать за всех. Я искал причину, которую ты согласишься услышать. Того, что люди могут погибнуть, тебе уже было мало.

Малик ответил не сразу. Низкий звук продолжался, хотя губы его замерли. У груди снова блеснул чёрный край амулета.

— Они и так погибали.

— Знаю.

— Нет. Ты знаешь, как это объяснять.

Малик потянул воздух через рот. По нижней светящейся связи прошла рябь, и он отвёл кисть, выравнивая нить. Даже сейчас ему приходилось продолжать работу; гнев мешал, и он, кажется, сердился ещё и на это.

— Мы останемся здесь, — продолжил он. — Ты заберёшь записи, спрячешь их так, чтобы никто не нашёл. Потом снова придут с кораблей. С оружием, с договором — какая разница? Ты ведь не собираешься остановить их у берега.

— Сегодня у меня перед глазами ты. И твоя рука на креплении.

— Вот именно. Со мной ты можешь говорить. Поэтому пришёл ко мне.

Зель выпрямился. Я видел, как натянулась ткань между лопатками. Ученик знал, чем задеть его, и пользовался этим без стеснения. Но для меня в словах Малика было другое: он говорил о людях, которых собирался спасти, так, будто уже имел право распорядиться их будущим. Возможно, с этого удобнее всего и было начинать такую работу.

— Ты спрашивал кого-нибудь, хочет ли он уйти вместе с тобой? — произнёс Хранитель. — Человека с домом, с семьёй. Не меня.

— Их спросили, когда пришла война?

— Я спрашиваю о тебе.

— Если останемся, всё повторится.

Последнее Малик сказал почти просительно. На мгновение голос стал моложе; мне показалось, что сейчас он снова потребует проверить расчёт, только уже без злости, как ученик, которому очень нужен ответ. Зель тоже услышал перемену. Чуть опустил правую руку — и тут же поднял, когда верхнее крепление дрогнуло.

— Может повториться, — сказал он. — Это не делает твою работу безопасной.

— Безопасной. — Малик повторил слово, будто попробовал его на вкус. — Ты до сих пор думаешь, что я ищу безопасный способ.

Мне не было видно лица Хранителя. Он стоял ко мне спиной, и только по неподвижности плеч я понял, насколько точно ученик попал. Зель не стал говорить о собственных потерях, не начал доказывать, что имеет право возражать. Подождал и снова поднял правый кинжал.

— Сейчас речь о тех, кто ещё жив. Прекрати.

Малик отвернулся к сфере.

Я мог остаться за опорой. Зель именно этого и хотел: не лезть, не мешать, дать ему сделать то, ради чего он приехал. Простой приказ, вполне подходящий моей нынешней роли. Я не был его учеником, не давал обещания сражаться за Хаммерфелл и даже не знал, можно ли ударить по амулету, не разрушив вместе с ним всё вокруг.

Но если Хранитель ошибётся, уходить мне придётся по проходу, где стены становятся полом, а защиты нельзя обойти по памяти. Снаружи останутся верблюд, вода и полдня дороги до того места, где снова можно будет выбирать направление. Всё это существовало только при условии, что склеп не начнёт меняться быстрее, чем я смогу бежать.

Сфера дрогнула. Её свет на мгновение стал тусклее, и в этой перемене я отчётливо увидел чёрные нити.

Они не тянулись к четырём креплениям одновременно. Сначала темнела ближайшая связь, потом верхняя, затем та, что уходила в глубину за сферой. На третьем повторе амулет словно проваливался внутрь собственной тени. По груди Малика проходило короткое свечение. Он сжимал пальцы и начинал снова.

Я дождался следующего круга. Порядок повторился.

Объяснить весь обряд я бы не смог. У меня не было ни записи перед глазами, ни знаний Зеля, ни желания проверять догадки на собственной коже. Но я видел, где удерживается сила. В обычном заклинании такую работу мог выполнять зачарованный предмет: принимать напряжение, которое трудно держать одному магу, и задавать ему направление. Разбей его в неподходящий момент — и действие вернётся к тому, кто ещё продолжает питать чары. В учебной комнате после этого гасили огонь и перевязывали пальцы. Здесь размер ошибки был другим.