Книга Тамриэль. Цена тишины - читать онлайн бесплатно, автор Амарант. Cтраница 13
Тамриэль. Цена тишины
Тамриэль. Цена тишины
Оценить:

Рейтинг: 4

Тамриэль. Цена тишины

Нужно было заставить Малика отвлечься именно тогда, когда амулет удержит больше всего.

Из-за опоры я видел цель наискось. Если ударить отсюда, край камня заставит отвести руку вправо, а Зель окажется слишком близко к направлению заклинания. Можно было переждать, пока он спустится, но тогда Малик повернётся вслед за ним и прикроет амулет плечом. Хорошего места, где меня никто не увидит, не было. Придётся выйти.

Я посмотрел на участок возле края. Там хватало места поставить обе ноги; низкий выступ не мешал руке. Оттуда Малик увидит меня целиком. Важно было, чтобы первым он услышал голос. Если раньше заметит заклинание, всё кончится обычной попыткой напасть на человека, который уже держит больше силы, чем я способен собрать.

Больное плечо пришлось прижать к боку. Я не собирался делать широкий жест, но и бесформенно стоять, как застигнутый врасплох путник, было нельзя. Тело тоже должно было убедить его: я вышел, потому что знаю, о чём говорю.

Я осторожно разжал правую руку. Пальцы двигались. Порез под повязкой потянуло, но это не мешало собрать силу. После таверны я боялся привычного тепла между ладонью и воздухом; стоило вспомнить белый свет, и хотелось остановиться прежде, чем заклинание примет форму. Тогда я собирался только отбросить троих. Теперь за спиной не было ни люка, ни женщины, которая укажет выход.

Я задержал дыхание и направил силу в два пальца, не выпуская её наружу. Без широкого жеста. Без попытки захватить пространство перед собой. Мне требовалось попасть в предмет размером меньше ладони.

На площадке Малик снова начал круг.

Зель поднял оба кинжала к груди. На белых лезвиях шевельнулся огонь. Он набрал воздух, и я понял: ещё немного — и разговор закончится. Потом мне придётся угадывать, что именно удерживает Хранитель и не повредит ли ему мой удар.

В памяти неожиданно возник стол в Коллегии Шепчущих. Я сидел за ним достаточно раз, чтобы помнить не учёные споры, а то, как люди сердятся на неверно употреблённое слово. Можно было оскорбить происхождение мага и получить холодный взгляд. Стоило неверно назвать его работу — он забывал всё, лишь бы поправить. Здесь передо мной стоял человек, который только что потребовал от учителя посмотреть на результат. Он хотел, чтобы его поняли. Ещё сильнее он, кажется, хотел, чтобы признали: он сумел.

Я почувствовал, что начинаю улыбаться.

Это будет забавно.

От мысли стало легче встать. Не безопаснее — просто легче. Я перестал ждать, когда Зель решит всё за меня, и вышел из-за опоры.

— Простите, коллега, но здесь придётся остановиться.

Я придал голосу силу, достаточную, чтобы он прошёл через гул, и почти сам не узнал собственного спокойствия. Не крик человека, который пытается спастись. Так прерывают доклад, когда докладчик уже наговорил слишком много, а вежливость больше не позволяет делать вид, что всё в порядке.

Зель резко повернул голову.

Малик посмотрел на меня поверх его плеча. Взгляд скользнул по повязке, по лицу, по свободной правой руке. Я не дал ему времени решить, что со мной делать.

— У вас обратный ход в третьем повторе. Вы уже дважды приняли его на грудной фокус. В следующий раз посмотрите на амулет, а не на верхнюю связь.

Я говорил увереннее, чем позволяли мои знания. Но не наугад. На груди действительно сходилась сила, и каждый третий повтор оставлял на коже светлую дрожь. Мне требовалось назвать видимое так, чтобы он услышал ошибку в собственной работе.

— Молчи, — сказал Малик.

— Это не ответ. Вы собираетесь разорвать крепление, через которое сейчас отводите напряжение. Куда оно пойдёт после разрыва?

Он чуть опустил правую кисть, и одна из нитей провисла. Я сделал ещё шаг к краю уступа. Теперь между моей рукой и его грудью не было ни каменной опоры, ни плеча Хранителя.

— Я спросил, куда. Через вас? Тогда зачем Наковальня, если вы всё равно ставите собственное тело на место опоры?

Малик открыл рот. На этот раз, кажется, чтобы ответить. В его лице было уже не только раздражение на чужое вмешательство. Он посмотрел вниз, всего на мгновение, и этого хватило: я увидел, что он проверяет амулет.

Третий повтор ещё не закончился.

Я поднял руку.

Сила прошла через пальцы так ровно, что боль в ладони на мгновение исчезла. Тонкая белая черта соединила меня с чёрной спиралью. Я видел точку попадания — не грудь, не ворот, именно разрыв между двумя краями знака. Луч не расплылся. Амулет дёрнулся на шнуре и раскрылся изнутри.

Ни одного лишнего движения. Ни одного мига, когда пришлось бы поправлять направление.

Малик всё ещё смотрел вниз.

Сначала стало темно вокруг его груди.

Не во всём зале: сфера продолжала светить, на кинжалах Зеля держалось белое пламя. Но возле разбитого амулета исчезли ворот, кожа, пальцы, которые Малик потянул к себе. Чёрное пятно расширилось, и нити, связывавшие его с Наковальней, выпрямились разом.

Я оборвал заклинание.

Звук пришёл следом. Высокий треск ударил по ушам, словно где-то совсем рядом лопнула большая стеклянная пластина. Я присел, закрывая голову предплечьем. Под ногами дёрнулся камень. Не так, как при обвале: поверхность будто на мгновение перестала принимать мой вес, а потом вернула его слишком резко. Пятка ударила в пол, колено согнулось. Я удержался за край опоры правой рукой и почувствовал, как повязка скользнула по гладкой породе.

Нити рвались одна за другой. При каждом разрыве темнота возле Малика вздрагивала, а светящиеся связи сферы, наоборот, становились отчётливее. Последняя чёрная линия натянулась до такой тонкости, что я потерял её из виду раньше, чем услышал щелчок.

Малика отбросило назад.

Он ударился спиной о площадку, проехал по ней, задирая плащ, и остановился возле низкого выступа. Руки остались прижаты к груди, будто он всё ещё пытался удержать то, чего там больше не было. Рот раскрылся. Я видел напряжённую шею, выгнувшееся тело, но крика не услышал: Наковальня заглушила всё одним тяжёлым звуком.

Сфера повернулась.

До этого движение света внутри неё мешало понять, вращается ли она сама. Теперь сомнения не осталось. Светлые точки пошли в сторону, за ними протянулась багровая полоса. Белое сияние гасло от краёв к середине, уступая тёмному красному свету. На стенах проступили детали, которых прежде не было видно: острые изломы, тонкая россыпь у основания опоры, ступенчатый край спуска. Воздух над площадкой перестал дрожать. Прямая линия снова стала прямой.

Сумка ударила меня по бедру и повисла неподвижно.

Я стоял, вцепившись в камень, и ждал, что сейчас начнётся следующее. Обрушится уступ, сорвётся одна из светящихся связей, из сферы выйдет то, о чём Зель не успел рассказать. Но четыре крепления оставались на месте. Они светились ровнее, чем прежде. Пыль, поднятая падением Малика, опускалась вниз — просто вниз, к площадке.

Хранитель медленно опустил руки.

Он смотрел на Наковальню. Потом на ученика. Потом повернулся ко мне, и я увидел его лицо целиком. Рот был приоткрыт; белые глаза казались ещё светлее в багровом сиянии. Я не мог понять, чего в этом взгляде больше, и впервые с начала своего выступления почувствовал, насколько сильно у меня стучит сердце.

— Ты… — начал Зель и замолчал.

Я разжал пальцы. На камне остался влажный след. Правую ладонь саднило, но руку не трясло. Это пришло позже, когда я опустил её и перестал ждать, что придётся немедленно бить снова.

— Амулет, — сказал я. — Через него всё проходило.

Зель посмотрел туда, где лежал Малик. Чёрные нити исчезли. Подняться на ноги тому пока не удавалось; он перекатился на бок и упёрся локтем в камень. Из-под воротника поднимался дым.

— Ты остановил Отсечение, — произнёс Хранитель. — Я видел, куда ты попал. Но зачем ты начал с ним спорить?

Вопрос прозвучал так искренне, что мне захотелось рассмеяться. Я удержался, хотя губы уже растянулись. В зале пахло горелой тканью и чем-то едким, от чего слезились глаза. Под ногами лежал обычный камень. Ни страны, уходящей в иной мир, ни оборванных последних креплений. Я сделал то, что собирался, и впервые после Сентинела результат оказался точнее самого намерения.

— Он смотрел на тебя, — ответил я. — Мне нужно было, чтобы посмотрел на свою работу.

— И ты решил прочесть ему замечания?

— Он бы не стал слушать просьбу.

Зель выдохнул. На мгновение в его лице проступило нечто похожее на смех, но он сразу отвернулся. Кинжалы по-прежнему были у него в руках. Хорошо, что хотя бы один из нас помнил об этом.

Я уже позволил себе почувствовать победу.

Малик поднялся на колено.

Плащ висел на нём полосами. Там, где недавно находилась спираль, кожа потемнела и растрескалась; из трещин сочилось чёрное, густое, с тонкими струйками дыма. Такая же жидкость текла из-под уха и оставляла след на шее. Я не знал, кровь ли это. Смотреть на его грудь было неприятно даже после того, что видел в таверне.

Он нашёл ладонью выступ, подтянул тело и встал не сразу. Первая попытка закончилась тем, что нога подломилась. Зель двинулся к нему, но Малик вскинул голову, и Хранитель остановился, выставив кинжалы.

— Хватит, — сказал Зель. — Всё. Убери руку от груди. Дай посмотреть.

Ответа не было. Малик смотрел на меня.

Теперь он точно знал, где я стою. Знал лицо, голос и то, какой рукой я ударил. Прятаться обратно за опору было поздно; кроме того, я не хотел показывать, что его взгляд заставил меня отступить. Это было глупое желание, и я узнал его сразу. Однако от края не отошёл.

Хранитель сделал ещё шаг.

— Малик. Ты слышишь меня?

Тот выплюнул что-то чёрное на камень. На месте плевка поднялся тонкий дымок.

— Слышу.

Голос оказался низким и сиплым. В нём больше не было ни пения, ни того напряжения, с которым он объяснял учителю свою правоту. Осталась злость, достаточно простая, чтобы её можно было понять без знания древних записей.

Я ждал, что он скажет обо мне. Об Империи. О том, чего я якобы не понял, прежде чем вмешаться. Но он только отнял руку от выступа, проверяя, держат ли ноги, и разжал правую кисть.

Воздух над ладонью потемнел.

Я перестал улыбаться не сразу. Сначала заметил движение, потом услышал тонкий звон, почти терявшийся в затихающем гуле сферы. Чёрная полоса вытянулась вверх. По её краю исчезали багровые отражения; там, где должно было быть лезвие, я видел узкую пустоту, скрывавшую всё за собой.

Шеай внутри меня оставалась холодной. Я не знал, имеет ли это оружие отношение к мечам ансеев, и не собирался выяснять по сходству названий. Достаточно было того, как Малик держал руку и куда смотрел. Никакой защиты между нами у меня не было, кроме расстояния, камня и Зеля, которого он сейчас почти не замечал.

Я опустил правую руку, оставляя пальцы свободными. Проверил ногой край уступа, не глядя вниз. Слева оставался спуск, справа — опора, за спиной путь к проходу. Плечо ныло; нельзя было рассчитывать, что левая рука выдержит резкий упор.

Малик поднял клинок. Ноги уже держали его увереннее.

Я поймал взгляд Хранителя и коротко посмотрел на ученика, затем обратно. Зель понял или, по крайней мере, снова поднял оба кинжала. Мне хотелось сказать ему, чтобы на этот раз не медлил. Вместо этого я повернулся к Малику.

Роль учёного всё ещё работала. Судя по его лицу, теперь — лучше прежнего.

Я набрал воздух для следующего замечания.


Глава 16. Не двигайся

— С записью не получилось, — сказал я. — Теперь попробуешь просто зарубить того, кто заметил ошибку?

Малик двинулся раньше, чем я закончил. Босая ступня скользнула по камню, оставив тёмный след; правая рука с клинком оставалась возле бедра. Он не поднял оружие над головой, не ответил на насмешку. Просто пошёл ко мне, и от этой сдержанности стало неприятнее, чем от прежнего пения.

Зель стоял сбоку от спуска. Он шагнул навстречу ученику, но Малик повернул лезвие поперёк пути. Между ними протянулась узкая чёрная полоса. Хранитель отступил, подняв кинжалы, а я понял, что за опорой оставаться нельзя: там было достаточно места спрятаться, но почти не было места для уклонения.

Пришлось спуститься ему навстречу.

Подошвы нашли пологие выемки в камне. Я смотрел на них только краем глаза, удерживая Малика перед собой. Внизу спуск расширялся, переходя в площадку; слева оставался выступ стены, справа — открытый край, за которым висел багровый свет Наковальни. Я выбрал сторону стены. До неё было несколько шагов, достаточно, чтобы не оказаться прижатым сразу.

— Тарасиэль, назад! — крикнул Зель.

Я показал ему свободную правую ладонь. Увидел ли он жест, не знал. Объяснять, что мне нужен простор, было некогда: Малик уже поворачивал плечо, выводя оружие из-за бедра.

Первый удар шёл поперёк груди.

Я отставил ногу и откинулся. По вороту прошёл холод; чёрный край скользнул так близко, что я перестал видеть лицо противника на другой стороне. Воздух возле лезвия не свистел. Вместо этого на мгновение пропал гул сферы, словно мне зажали уши, и сразу вернулся.

Малик протянул руку дальше, пытаясь достать меня концом клинка. От этого открылся его левый бок. Я мог ударить туда, если бы хотел сблизиться и был уверен, что сталь остановит человека, который только что пережил собственный магический откат. Уверенности не было. Я отступил ещё на полшага и дал ему закончить движение.

— Ногами за рукой не успеваешь, — сказал я.

Слова вышли короче, чем я собирался. Воздуха после уклонения не хватало; сердце толкалось в горло. Но Малик услышал. Его голова повернулась раньше корпуса, и я увидел на почерневшем лице ярость, которую уже научился вызывать.

Мне понравилось, что он услышал.

Он ударил прямо, в середину груди. Теперь оружие было узкой чёрной чертой, почти неразличимой на тёмном камне за его спиной. Я следил за кистью. Смещённое плечо выдало направление раньше, чем распрямилась рука; я шагнул вправо и повернул корпус, пропуская клинок рядом с рёбрами.

Малик прошёл вперёд слишком далеко. Его локоть оказался почти у моего лица. Я пригнулся, вышел из-под руки и услышал, как сапог скрипнул по каменной крошке. Левая рука потянулась для равновесия. Плечо отозвалось резкой болью, и мне пришлось прижать локоть обратно, уже на ходу.

За спиной противника Зель поднял оба кинжала.

Наконец.

Я не мог разглядеть, что он делает пальцами. Видел только белую кость, повёрнутую внутрь, и лицо, с которого исчезла растерянность. Его губы шевелились. По лезвиям шло сияние, не такое яркое, как во время спуска, но более ровное. Он смотрел не на меня, а на промежуток между ногами Малика.

Нужно было удержать ученика здесь.

— Дыши, — бросил я. — Ты же сам сбиваешься.

Малик развернулся. На подбородке у него висела чёрная капля; при движении она сорвалась и попала на камень. Я успел услышать шипение, прежде чем оружие снова пошло в мою сторону.

Этот взмах был низким. Пришлось отскочить, подбирая ноги. Клинок задел пол, и в обсидиане осталась тонкая черта. Осколки посыпались с края уже после того, как рука Малика прошла дальше. Он не посмотрел вниз. Я посмотрел — и сразу пожалел: на мгновение потерял его плечи.

Зель пел негромко. Несколько повторяющихся звуков, короткая пауза, снова те же звуки. Я не знал слов, но слышал усилие: ему приходилось удерживать один тон, пока вокруг продолжал гудеть зал. Костяные кинжалы расходились всё медленнее. Между ними проступила белая линия.

Ещё немного.

Я почувствовал край собственного плаща возле пятки и отодвинул ногу, чтобы не наступить. Вдохнул, уже подбирая следующую фразу. Хотелось заставить Малика ответить, снова увидеть, как он тратит силы на злость. Первые удары прошли мимо; я начал верить, что сумею повторять это столько, сколько понадобится.

Он поднял клинок над плечом.

По положению руки я ждал удара сверху. Отступать прямо было неудобно — позади начинался спуск, — и я приготовился уйти в сторону, туда, где только что стоял он сам. Движение было знакомым. Перенести вес, повернуть бедро, пропустить тяжесть противника мимо.

Я начал раньше, чем следовало.

Малик повернул кисть уже во время удара. Его плечо дёрнулось так резко, что из разорванного ворота вырвалась струйка тёмного дыма. Он не удерживал красивую траекторию. Он увидел, куда я ухожу, и потянул оружие вслед, ломая собственное движение.

Я попытался довернуть корпус. Левая рука осталась прижатой к боку; плечо не позволило отвести её так, как требовало равновесие. На краткое мгновение я ещё видел пустое место, куда должен был попасть клинок.

Потом он оказался во мне.

Чуть ниже левых рёбер вспыхнул холод, настолько резкий, что я не сразу узнал боль. Мне показалось, будто из тела выдернули часть, на которую я до этого опирался всем остальным. Вдох оборвался. Слова, уже стоявшие на языке, вышли коротким сиплым звуком.

Я упал на колено.

Правая ладонь легла на бок. Под пальцами было мокро, но не тепло. Ткань прилипла к коже, сквозь неё проступала скользкая холодная масса. Я попытался прижать сильнее и не почувствовал давления там, где ожидал. Кровь брызнула из-под руки; несколько капель потемнели ещё в воздухе и пропали с тонкими струйками дыма.

— Что же ты… — выдохнул Малик. — Этого не рассчитал?

Я поднял голову.

Он стоял надо мной, тяжело дыша. Клинок снова поднимался. Мне хотелось отползти, оттолкнуться ногой, хотя бы закрыть голову, но тело продолжало пытаться вдохнуть. Всё внимание оказалось занято этим простым действием. Я открыл рот шире. Ничего не изменилось.

Белый свет ударил Малику в спину.

— Замри!

Голос Зеля прозвучал так громко, что я услышал его сквозь звон в голове. Крик продолжился незнакомыми словами; на последнем Хранитель свёл кинжалы, и свет над площадкой разошёлся четырьмя полосами.

Они были похожи на крепления Наковальни: прямые отрезки, острые углы, фигуры, которые не успевал различить глаз. Только здесь линии двигались. Одна захватила поднятое запястье Малика, вторая легла поперёк груди. Две остальные ушли к ногам и с коротким треском сомкнулись возле камня.

Клинок вырвало из его руки.

Я отшатнулся, ожидая, что он упадёт рядом. Чёрная полоса повисла на миг, стала короче и распалась, не коснувшись пола. Малик дёрнулся следом; свет потянул его вниз. Пятка ударила об обсидиан. Он попытался опереться свободной рукой, но белая линия прошла через локоть, согнула его и прижала тело к площадке.

Из открытого рта не вышло ни звука.

Я наконец вдохнул. Воздух вошёл со свистом и сразу вызвал кашель. Бок свело; я повалился на здоровую сторону, не убирая ладони от раны. Камень оказался близко к лицу. В багровом свете были видны пыль, светлый обломок неизвестно чего и влажная полоса от моей руки.

Наковальня гасла. Сфера всё ещё висела над провалом, но больше не заливала светом дальнюю стену. Четыре связи держали её на месте, отдавая редкими красными толчками. На площадке ярче всего светилась ловушка Зеля. Малик лежал внутри, выгнув шею; потом голова опустилась, и я перестал видеть его глаза.

Зель подошёл не сразу. Сначала остался возле ученика, опустил один кинжал к линии у плеча и что-то произнёс. Белое сияние перестало дрожать. Только после этого я услышал его шаги рядом.

— Убери руку. Дай посмотреть.

Я попытался ответить, но получилось лишь выдохнуть. Хранитель опустился на колени. Его пальцы коснулись моего запястья, и я сжал бок сильнее, прежде чем понял, что сопротивляюсь.

— Тарасиэль. Руку убери.

Я послушался. Ладонь была тёмной, блестящей. В нескольких местах на ней оставалась настоящая кровь, красная возле ногтей. Остальное медленно стекало, оставляя холод, от которого сводило пальцы.

Зель оттянул разрезанный край одежды. Я смотрел на его лицо и видел, как он перестаёт понимать увиденное — или, наоборот, узнаёт слишком хорошо. Губы разошлись, потом он плотно сжал их и поднёс ладонь к ране, не касаясь.

— Не двигайся.

— Он…

— Связан. Я проверил. Сейчас смотри на меня.

Мне хотелось повернуть голову и убедиться самому. Не получилось: стоило напрячь шею, как тёмные края зала сдвигались к середине. Левая рука лежала поперёк живота. Я видел её, но чувствовал плохо, словно она затекла во сне.

— Это не обычный порез, — сказал Зель. — Его клинок повредил то, что удерживает тебя в теле. Я видел похожие раны. Снаружи могут закрыться, а человек продолжает слабеть.

— Можешь… исправить?

Он посмотрел мне в глаза. Достаточно долго, чтобы я успел пожалеть о вопросе.

— Попробую. Но один не смогу. Ты будешь делать, что я скажу.

Хранитель снял сумку, поставил возле моего лица и принялся искать внутри. Оттуда пахнуло сухой травой, кожей и чем-то терпким, напоминавшим раскрошенную кору. Маленький свёрток выскользнул у него из пальцев. Он поймал его на колене, выругался почти беззвучно и снова посмотрел на мой бок.

Его руки дрожали.

Именно это напугало сильнее слов о душе.

Мне хотелось попросить воды. Я помнил флягу, но не мог вспомнить, с какой стороны она висит. Ремень сумки натянулся поперёк груди; Зель ослабил его и отодвинул поклажу, чтобы добраться до одежды.

— Слышишь меня?

— Да.

— Назови, где болит.

— Слева. Под рёбрами.

— А руку чувствуешь?

Я попробовал пошевелить пальцами. Два согнулись, остальные запоздали. Увидев движение, Хранитель кивнул, словно получил нужный ответ, и развернул узкую полосу светлой ткани. В её переплетении теплились точки, похожие на угли под золой.

— Сейчас будет больнее. Не пытайся отодвинуться. Если перестанешь чувствовать бок совсем, скажи.

— Это хорошо или плохо?

— Здесь — плохо.

Он говорил коротко и смотрел только на то, что делал. Я хотел, чтобы он продолжал смотреть мне в лицо. Пока Зель встречал мой взгляд, казалось, что он уверен в результате. Когда отворачивался к ране, оставались только его дрожащие пальцы и тёмная влажность на моей руке.

— Что мне делать?

— Удерживать себя. Не уходи в сон, не прячься от боли. Чувствуй руки, ноги, спину под собой. Собери волю так, как собираешь для заклинания, но ничего не выпускай наружу.

Я сглотнул. Во рту стоял металлический привкус.

— Этого достаточно?

— Для начала. Потом скажу.

Он положил мне под голову сложенную ткань. Небольшое удобство оказалось почти невыносимым: захотелось закрыть глаза и позволить ему закончить самому. Я уже не хотел ничего выяснять, проверять или держать под контролем. Хотел, чтобы кто-нибудь знал, что делать, и сделал это без моего участия.

Зель коснулся правого плеча.

— На меня смотри. Не туда.

Я вернул взгляд. За его головой висела багровая сфера, теперь похожая на далёкий огонь в дыму. От цепей, удерживавших Малика, проходили белые отсветы. Они освещали щетину на подбородке Хранителя, пот возле виска, маленькую складку кожи у рта. Я начал различать эти детали одну за другой и понял, что он нарочно остаётся передо мной.

Припарка коснулась раны.

Боль прошла глубже прежнего. Я стиснул зубы и вдавил затылок в подложенную ткань. Зель прижал меня свободной рукой, не давая выгнуться. Под пальцами на боку что-то двигалось, и от этого движения тошнота поднялась к самому горлу.

— Дыши. Не задерживай.

Я выдохнул через нос. Второй вдох оказался длиннее. Внутри раны было холодно, но этот холод отличался от того, к которому я привык под рёбрами. Один оставался плотным и неподвижным. Другой расходился, отнимал ощущения, оставлял после себя пустое место, куда внимание соскальзывало снова и снова.

Мне нужно было удержать границу.

Я собрал волю, как перед ударом по амулету. Тогда сила должна была пройти через пальцы и попасть в одну точку. Теперь я пытался удержать её внутри, возле того участка, который всё хуже чувствовал. Ничего наглядного не происходило. Я не видел души, не мог представить, как она соединяется с плотью. Было только тело: камень под бедром, больное плечо, ладонь с подсыхающей кровью. И место слева, которое будто переставало принадлежать остальному.