Долг у причала

— А домой нельзя? Жена не знает, где я.

— Позвоните ей из отдела.

— Я ничего не делал.

— Я пока не спрашивал, что вы делали.

Шорохов посмотрел на свою голую левую руку. Потом на правую перчатку в машине. Движение было быстрым, почти незаметным, но Ладин его увидел.

В отделе пахло старой краской и пережаренной крупой из дежурной части. Было начало пятого. За окнами ночь уже серела, хотя солнцу предстояло подняться только через два часа. Шорохова посадили в маленьком кабинете для опросов, принесли воду. Ладин не стал начинать сразу. Пока Киселёв оформлял изъятие одежды и вызов защитника по желанию опрашиваемого, он просмотрел присланные с проходной кадры.

Камера снимала выезд под углом. Серый «Логан» появлялся между шлагбаумом и будкой в 22:14:07. Номер читался. За рулём различался Шорохов. Машина остановилась на несколько секунд, охранник наклонился к окну, затем поднял шлагбаум.

Фотография бумажного журнала показывала другую отметку: «Шорохов И. Н., л/а 438, 22:10». Цифры были написаны теми же чернилами, что записи выше и ниже. Четыре минуты могли означать спешащие часы, округление или привычку охранника записывать время на глаз. Могли не означать ничего. Но теперь к ним добавлялся вопрос: почему сам Шорохов не называл никакого времени.

Киселёв вошёл с двумя кружками чая.

— Защитника не просит. Говорит, свидетель. Жене позвонил, сказал, что задержался из-за аварии на кране.

— Так и сказал?

— Дословно. Я рядом стоял.

— Запиши.

— Думаете, готовил версию заранее?

— Думаю, жене он уже соврал. Для начала хватит.

Шорохов сидел, сцепив руки на столе. Левая кисть была грубая, в мелких царапинах. На безымянном пальце светлела полоска под обручальным кольцом. Самого кольца не было.

Ладин включил запись, назвал время и участников. Разъяснил права. Шорохов подтвердил, что готов отвечать без адвоката.

— Когда вы закончили работу?

— Без десяти десять.

— Двадцать один пятьдесят?

— Ну да. Около того.

Ладин положил ручку рядом с блокнотом.

— Выезжали через главную проходную?

— Через неё.

— Сразу после окончания работы?

— Сразу.

— Значит, примерно в двадцать один пятьдесят пять?

— Наверное.

— До машины от рабочего места сколько идти?

— Минуты три.

— Переодевались?

— Нет. Куртку кинул в машину ещё вечером.

— На проходной останавливались?

— Как всегда. Пропуск показал.

— Куда поехали?

— Домой.

— Но домой вы не приехали.

Шорохов поднял глаза.

— Передумал. С женой поругались утром. Не хотел опять начинать. Покатался, потом на переправу.

— Каким маршрутом?

— По набережной. Потом через рынок.

— Где останавливались?

— Нигде.

— Кофе откуда?

Шорохов потёр губы большим пальцем.

— На заправке взял.

— На какой?

— Возле старого элеватора.

— В котором часу?

— Не помню.

— Платили чем?

— Наличными.

Версия складывалась из мест без свидетелей, времени без часов и покупки без банковского следа. Такое случалось и с невиновными. Человек, которого разбудили вопросом об обычном вечере, редко жил по расписанию. Но Шорохова не будили. Он не спал и, судя по пустому стакану, готовился не спать дальше.

— Ваша смена по табелю заканчивалась в десять, — сказал Ладин. — Почему ушли раньше?

— Сделал всё.

— Кто разрешил?

— Никто. У нас не школа.

— Начальник смены видел, как вы уходили?

— Не знаю.

— Павел Ремезов видел?

Пальцы Шорохова разжались и снова сомкнулись.

— Может быть.

— Вы разговаривали с ним перед уходом?

— Нет.

— Совсем?

— Днём разговаривали. По работе.

— О чём?

— Он хотел ночью переставить контейнер. Я сказал, без наряда кран не подам.

— Спокойно сказали?

— Нормально.

— Свидетели слышали ссору.

— В порту все орут. Там кран, тягачи, железо. Если говорить нормально, никто не услышит.

— Что ответил Ремезов?

— Что найдёт другого.

— Нашёл?

— Откуда мне знать?

Ладин дал паузе постоять. За стеной кто-то уронил связку ключей. В коридоре зазвонил телефон, и дежурный ответил сиплым после ночи голосом.

— Возле тела Ремезова нашли рабочую перчатку, — сказал Ладин. — На манжете ваши инициалы.

Шорохов не спросил, какую именно. Посмотрел на левую руку.

— Потерял.

— Когда?

— Не знаю. Давно.

— Сегодня работали в паре?

— У меня несколько пар.

— В машине лежала правая.

— Значит, левую потерял.

— Давно — это вчера, неделю назад, месяц?

— Неделю. Может, две.

— Сообщали мастеру? Брали новую пару?

— У нас перчаток мешок. Никто их под расписку не выдаёт.

— Почему на правой ваши инициалы?

— Чтобы не таскали.

— А на новой левой не написали?

— Не успел.

— Она где?

— В шкафчике, наверное.

Ладин отметил слово «наверное». Шорохов следил за ручкой. Когда она двигалась, он говорил короче.

— Вы знали, что Ремезов погиб, до того как мы подъехали?

— Нет.

— Почему сразу спросили о нём?

— Ночью полиция перекрывает дорогу, спрашивает про порт. Я не дурак. И вы назвали фамилию.

— Фамилию я назвал после вашего вопроса.

Шорохов замер. Впервые за весь разговор на его лице появилось не раздражение, а испуг.

— Значит, догадался.

— Из всех людей в порту?

— Мы поругались. Вы же сами сказали, свидетели слышали.

— Это я сказал уже в отделе.

— Не ловите меня на словах.

— Я восстанавливаю порядок слов. Он часто надёжнее памяти.

Шорохов оттолкнул стакан с водой.

— Я Ремезова не убивал.

— Где вы были между десятью и одиннадцатью?

— Я ответил.

— Вы сказали, что в 21:55 выехали из порта, затем без остановок поехали по набережной, но купили кофе на заправке и не помните времени. Это не место на каждый момент. Это несколько точек.

— Я не обязан помнить каждую минуту.

— Не обязаны. Но вы помните неправильную.

Ладин развернул к нему распечатанный кадр. Внизу белели цифры: 22:14:07.

Шорохов посмотрел и отвёл глаза.

— Камера спешит.

— На четырнадцать минут?

— Откуда я знаю. Я на часы не смотрел.

— Только что вы трижды подтвердили двадцать один пятьдесят пять.

— Вы сами назвали.

— После ваших слов «без десяти закончил» и «сразу выехал». Журнал охраны показывает двадцать два десять. Камера — двадцать два четырнадцать. Ваше время — двадцать один пятьдесят пять. Какая отметка верная?

— Значит, задержался.

— Где?

— В раздевалке.

— Раньше вы сказали, что не переодевались.

— Курил.

— С кем?

— Один.

— Где?

— За мастерской.

— Там есть камера.

Шорохов быстро посмотрел на него. Камеры за мастерской не было; Ладин видел схему охраны. Но вопрос был задан не для суда, а ответ Шорохова всё равно нельзя было превращать в доказательство того, чего не существовало.

— Тогда посмотрите, — сказал крановщик.

Он откинулся на спинку стула и скрестил руки. Разговор закончился не потому, что иссякли вопросы, а потому, что следующие он встретил бы одной фразой. Ладин уточнил согласие на осмотр машины и телефона. Шорохов отказался, потребовал адвоката и спросил, задержан ли он.

— Пока нет, — сказал Ладин. — Но покинуть город до повторного вызова не советую.

— Совет — это запрет?

— Запрет оформляется иначе. Сейчас это совет человеку, который уже назвал нам три разных места для четырнадцати минут.

Когда Шорохова вывели, Киселёв положил на стол лист с отметками.

— Можно было задерживать. Перчатка, ссора, ложь, исчез.

— За ложь о четырнадцати минутах не задерживают.

— За убийство задерживают.

— Тогда сначала найди в этих минутах убийство.

— А если уйдёт?

— Куда? Машина у нас, паспорт в деле отдела кадров, жена дома. Поставь наружное наблюдение и готовь ходатайство на телефон. Законное, без срочности из воздуха.

Киселёв вздохнул, но спорить не стал.

Ладин посмотрел на часы. Пять сорок. В порту через двадцать минут должна была начаться разгрузка. Он выпил остывший чай и поднялся.

— Теперь обратно. Пока дневная смена не объяснила ночной, что ей полагается помнить.

У проходной уже толпились водители. Грузовики стояли цепочкой вдоль забора, выпуская белый пар. Охранник Николай Белов, записавший Шорохова, выглядел так, будто за два часа успел постареть. Он сидел в будке перед раскрытым журналом и тёр глаза.

Ладин попросил его не смотреть на записи.

— Когда выехал Шорохов?

— Около десяти.

— До десяти или после?

— После вроде.

— Почему записано 22:10?

— На часы глянул.

— Какие?

Белов указал на круглые часы над дверью. Они показывали шесть ноль семь. Телефон Ладина — шесть одиннадцать.

— Отстают сейчас на четыре минуты, — сказал Киселёв.

Охранник оживился.

— Вот и ответ. Камера верно показывает, а часы отстают.

— Давно отстают?

— Всегда, наверное.

— На прошлой неделе тоже на четыре?

— Не проверял.

Ладин попросил открыть архив камеры за начало смены. В 19:58:31 на записи через шлагбаум вошла Нина Савельева. В журнале рядом с её фамилией стояло 19:58. Если бы охранник всякий раз смотрел на настенные часы, запись должна была отставать. Но минуту он округлял то вниз, то вверх, а иногда заполнял несколько строк сразу.

— Шорохов останавливался дольше обычного? — спросил Ладин.

— Он пропуск искал.

— Разговаривали?

— Спросил, ночует ли здесь кто-нибудь из администрации.

— Зачем?

— Не сказал. Я пошутил, что порядочному человеку начальство ночью не нужно. Он не засмеялся.

— Во сколько подняли шлагбаум?

— На камере видно.

— Мне важно, что помните вы.

Белов задумался.

— Он ещё назад посмотрел. На диспетчерскую. Потом уехал.

Четыре минуты между журналом и камерой объяснялись плохо выставленными часами. Четырнадцать между камерой и словами Шорохова — нет. Но Ладина заинтересовало другое: крановщик не просто хотел оказаться за воротами раньше. Он хотел, чтобы никто не спрашивал, что удержало его внутри.

Диспетчерскую открыли при понятых. Комната была тесной, с двумя окнами на грузовую площадку. На стене висела схема причалов, у стола стоял шкаф с папками. Порядок здесь выглядел не рабочим, а наведённым: кружка вымыта и перевёрнута, бумаги сложены ровной стопкой, корзина пустая. Даже карандаши лежали в лотке остриём в одну сторону.

— Ремезов всегда так убирал? — спросил Ладин у Храмцова.

— Он аккуратный был.

— Был?

Начальник смены покраснел.

— Ну, вы поняли.

— Вчера перед уходом вы заходили сюда?

— Около половины десятого. Павел сидел за компьютером.

— Один?

— Да.

— О чём говорили?

— О контейнере. Нужно было убрать его с линии до прихода баржи.

— Номер?

Храмцов назвал длинную комбинацию. Киселёв записал. Ладин попросил повторить. Храмцов сбился на предпоследней цифре, достал телефон, нашёл фотографию накладной и прочитал точно: TCLU 481736-2.

— Почему вы помните почти весь номер?

— Потому что из-за него весь вечер стоял на ушах.

— Где контейнер сейчас?

— На третьей площадке.

— Кто его перемещал?

— Никто. Шорохов отказался, другой крановщик уже ушёл.

— Значит, он остался на прежнем месте?

— Должен.

— «Должен» проверим отдельно.

Телефон на столе был обычным кнопочным аппаратом внутренней связи, но станция сохраняла исходящие номера и длительность. Техник порта принёс распечатку. После десяти вечера Ремезов дважды набирал весовую: в 22:03 разговор длился одиннадцать секунд, в 22:19 — сорок семь. Между звонками стоял короткий вызов на мобильный номер, принадлежность которого ещё предстояло установить.

— Кто дежурил на весовой? — спросил Ладин.

— Нина Савельева до полуночи, — ответил Храмцов. — Начальник весовой Костин был где-то на территории.

— Где именно?

— Спросите у него.

— Спрошу. А вы знали о звонках?

— Нет.

— Ремезов мог звонить из-за контейнера?

— Мог.

— Что весовая решает при перестановке пустого места на площадке?

Храмцов помедлил.

— Если контейнер перед этим пришёл с машины, сверяют массу.

— Этот пришёл с машины?

— Днём.

— Взвешивали?

— Все взвешивают.

Ответ был гладкий и ничего не сообщал. Ладин попросил изъять распечатку и журнал внутренних звонков. Затем встал у стола Ремезова. На линолеуме рядом с ножкой темнел узкий след, будто здесь недавно провели мокрой тряпкой. Буров снял пробы. Сам стол был протёрт, но под нижней перекладиной что-то белело.

Киселёв лёг на бок и вытянул из-под стола клочок бумаги шириной с палец. Тонкая лента была голубоватой с одной стороны и белой с другой. На ней отпечатались фиолетовые цифры: «...1736-2». Перед ними сохранился край буквы, похожей на U.

Храмцов наклонился ближе.

— От кассы, что ли?

— Не трогайте, — сказал Буров.

Ладин сверил цифры с номером в блокноте. Окончание совпадало с контейнером, который будто бы никто не перемещал. Бумага пахла сыростью и слабой химической краской.

— Что печатают на такой ленте? — спросил он.

— У нас такого нет.

— Вы уверены?

— В диспетчерской нет.

— А на весовой?

Храмцов посмотрел на дверь, словно весовая могла услышать вопрос через площадку.

— Там талоны в двух экземплярах. Принтер старый, иногда копирка зажёвывается.

— Копирка — это отдельная лента?

— Не знаю, как у них устроено. Костин знает.

Ладин присел возле стола. Если обрывок принесли из весовой, он мог прилипнуть к папке, обуви или одежде Ремезова. Мог пролежать под столом месяц. Совпадение номера делало последнее менее удобным, но не невозможным. В честном расследовании неудобство версии ещё не было её опровержением.

Он представил короткую последовательность. В 22:03 Ремезов звонит на весовую. В 22:10 охранник пишет в журнале время выезда Шорохова, фактически шлагбаум поднимается в 22:14. В 22:19 Ремезов снова говорит с весовой почти минуту. Значит, по крайней мере через пять минут после отъезда крановщика диспетчер, вероятно, был жив и способен вести разговор. «Вероятно» требовалось подчеркнуть: трубку мог поднять другой человек, станция показывала вызов, но не голос.

— Получается, Шорохов уехал до второго звонка, — сказал Киселёв.

— Получается, его машина выехала до звонка.

— На кадре он за рулём.

— Да. Поэтому записываем именно это. Не больше.

— Но если Ремезов звонил в 22:19, окно для убийства сдвигается.

— Если звонил Ремезов.

Храмцов переводил взгляд с одного на другого.

— Так Шорохов ни при чём?

Ладин выпрямился.

— Вы торопитесь в обе стороны одинаково. Сначала он был очевидным убийцей, теперь уже ни при чём. Пока он человек, который соврал о времени ухода.

— Зачем ему врать на двадцать минут, если он уехал до звонка?

Это был правильный вопрос, и Ладин не собирался отвечать на него догадкой.

— Затем, что в эти минуты произошло нечто, о чём он не хочет говорить.

Они прошли к компьютеру Ремезова. Специалист сделал копию диска, не открывая файлы на месте. В щели между клавиатурой и монитором лежал маленький оторванный уголок фотографии. На нём виднелся кусок металлического ограждения и чья-то рука. Ладин велел упаковать и его. Телефона Ремезова в комнате не было. В карманах погибшего его тоже не нашли.

У выхода Киселёв остановился.

— Сергей Андреевич, если второй звонок настоящий, Шорохов мог вернуться другим входом. Забор местами дырявый.

— Мог.

— Мотив есть: ссора. Перчатка есть. Ложь есть.

— А время удара?

— Эксперт скажет.

— Вот когда скажет, поставим рядом. Сейчас не заполняй пустое место тем, что уже удобно лежит на столе.

На улице дождь кончился. Между облаками появилась светлая полоса, и мокрые контейнеры засверкали, будто их только что покрасили. У третьей площадки тягач ждал разрешения на проезд. За ним стоял нужный контейнер — серый, с белыми буквами TCLU 481736-2. Пломба на дверях выглядела целой.

Ладин обошёл его по кругу. Под колёсами погрузочной рамы земля была продавлена глубже, чем рядом. На боковой стенке свежая грязь закрывала старую меловую отметку. Он ничего не тронул, позвал Бурова и велел сверить положение с дневными фотографиями площадки, если такие найдутся.

Из здания весовой вышел худой мужчина в форменной куртке и без головного убора. Он шёл быстро, осторожно обходя лужи. Храмцов назвал его ещё до того, как тот приблизился:

— Лев Петрович Костин. Начальник весовой.

Костин поздоровался со всеми по имени, кроме Ладина. Ему представился сам.

— Слышал про Павла, — сказал он. — Ужасное дело. Чем помочь?

— Для начала журналом взвешиваний за вчера и объяснением двух звонков после десяти.

Костин чуть повернул голову к диспетчерской. Не удивился ни времени, ни количеству звонков.

— Журнал предоставлю. Звонил насчёт этого контейнера. У Павла была привычка по пять раз перепроверять одно и то же.

— Что именно он проверял?

— Массу.

— Почему дважды?

— Первый раз не договорили. Связь оборвалась.

— Первый разговор длился одиннадцать секунд. Второй — сорок семь.

— Значит, так и было.

— Вы отвечали?

— Во второй раз. В первый могла Нина.

— Где вы были в 22:03?

Костин посмотрел на часы.

— Не помню поминутно. На территории.

Ладин подумал о Шорохове, который слишком хорошо помнил неправильное время. Костин выбрал противоположную защиту: ни одной минуты без документа.

— Покажите весовую.

— Конечно. Только у нас сейчас машины пойдут. Нельзя надолго останавливать.

Ту же фразу Ладин за ночь слышал уже трижды от разных людей. Порт говорил ею, как один человек.

— Машины подождут, — сказал он. — А контейнер останется на месте до осмотра.

Костин хотел возразить, но передумал. Развернулся и пошёл к весовой. На его подошвах оставались сухие серые отпечатки, хотя вся площадка вокруг блестела от воды.

Ладин задержался на секунду возле контейнера и открыл блокнот. Провёл вертикальную черту. Слева записал время, которое можно было подтвердить: 22:03 — первый звонок; 22:14 — машина Шорохова у шлагбаума; 22:19 — второй звонок. Справа — слова людей: Шорохов уехал в 21:55; Белов записал 22:10; Костин не помнит, где был в 22:03, но помнит причину обоих разговоров.

Четыре минуты между часами и камерой оказались всего лишь неисправными часами. Настоящая разница была не в цифрах. Она лежала между тем, что человек делал, и тем, зачем ему понадобилось передвинуть это действие во времени.

Ладин закрыл блокнот.

— Проверим вес одной машины, — сказал он Киселёву.