Долг у причала

— Примерно.

Ладин посмотрел на Киселёва. Электронный журнал не подтверждал рассказ целиком и не опровергал его. В нём осталась только одна запись, причём с временем до обоих звонков. Если Савельева говорила правду, кто-то удалил повторное взвешивание. Если лгала, она слишком подробно придумала разговор, который мог проверить Костин.

Костин вошёл без стука.

— Сколько ещё? Машины стоят уже двадцать минут.

— В 22:03 вчера вы были здесь? — спросил Ладин.

Костин перевёл взгляд на Савельеву.

— Наверное. Я же говорил: на территории.

— Нина Павловна говорит, вы взяли трубку у неё из рук.

— Возможно.

— А в 22:19?

— Тоже мог быть здесь.

— За девятнадцать минут память восстановилась.

— Вы показали направление. Я вспомнил.

— Зачем один контейнер взвешивали дважды?

Костин улыбнулся одними губами.

— Не взвешивали.

Савельева резко повернулась к нему.

— Лев Петрович...

— Нина, подумай. В журнале один проход. Рябов заехал в 21:47 и уехал на площадку. Всё.

— Он возвращался.

— Ты могла перепутать с соседним тягачом.

— У него габарит красной лентой заклеен.

— У половины водителей фонари скотчем держатся.

Ладин встал между ними так, чтобы Савельева больше не видела лица начальника прямо перед собой.

— Обсудите память сотрудников после опроса. Сейчас ответьте вы. Почему Ремезов дважды звонил насчёт массы?

— Первый раз спросил, прошёл ли контейнер. Второй — начал цепляться к цифрам из накладной. Я предложил сверить утром.

— Вы сказали ему не лезть не в своё дело?

— Мог сказать. Он диспетчер, а не ревизор.

— Где вы были после 22:19?

— Здесь, потом ходил к складу запчастей.

— Кто видел?

— Дежурные. Камеры.

— Назовите людей.

Костин назвал двух механиков. Киселёв записал.

— Почему программа хранит одну запись? — спросил Ладин.

— Потому что проход был один.

— Нина Павловна видела два.

— Нина Павловна закончила ночную смену, когда узнала об убийстве коллеги. Человек устал и волнуется.

Он говорил о ней в третьем лице, хотя стоял на расстоянии вытянутой руки. Савельева выпрямилась.

— Я не устала настолько, чтобы один и тот же тягач не узнать.

— Хорошо, — сказал Ладин. — Тогда найдём бумагу.

В металлическом ящике лежали пачки талонов, проложенные копировальной лентой. Каждый комплект состоял из верхнего белого листа, голубой копии и узкой полосы, которая протягивалась через старый ударный принтер. Нужный талон нашёлся по номеру контейнера. Время 21:47, масса 29 640. Второго комплекта не было.

Буров приложил обрывок из диспетчерской к рваному краю копировальной полосы. Куски не соединились: ширина совпадала, но обрыв относился к другому месту рулона. Фиолетовые цифры были отпечатаны тем же шрифтом.

— Такая лента есть ещё где-нибудь? — спросил Ладин.

— Только на старых весах, — ответила Савельева. — Новый принтер в дневную смену обычные листы печатает.

— Кто мог унести кусок в диспетчерскую?

— Кто угодно с талоном.

Костин прислонился к шкафу.

— Вот видите. Ремезов получил первый талон, обронил кусок. Никакой тайны.

— Почему получил?

— Диспетчеру передают сведения о прибывшем грузе.

— Значит, он видел 29 640.

— Разумеется.

— И через полчаса дважды звонил уточнить то, что уже видел.

Костин развёл руками.

— Павел любил создавать работу другим.

В нижнем ящике стола лежала толстая тетрадь в клетку. Савельева объяснила, что это черновик: когда машины идут одна за другой, она от руки записывает номер, время и массу, а потом сверяет с программой. Страницы за вчера были вырваны.

— Кто вырвал? — спросил Киселёв.

— Я, — сказала Савельева. — В конце смены черновики выбрасываем.

— Куда?

— В корзину.

Корзина была пуста, пакет заменён.

— Кто убирал?

— Уборщица приходит в пять.

— Сегодня приходила?

Савельева посмотрела на часы.

— Не видела.

Костин сказал, что уборщица могла зайти через заднюю дверь. Киселёв пошёл её искать. Буров тем временем вынул тетрадь из ящика, не перелистывая лишнего, и направил лампу сбоку на первый чистый лист. На бумаге проступили неглубокие бороздки от записей на вырванной странице.

— Карандаш есть? — спросил Костин. — Можно заштриховать.

Буров даже не поднял головы.

— Нельзя. Сначала косой свет, фотография, потом лаборатория.

Ладин видел отдельные вдавленные линии: цифры, часть номера, длинный штрих. Глаз пытался сложить их в знакомую комбинацию, но это было опасно. Если заранее ждать «22:06» и «27 812», рука сама дорисует нужное.

— Упаковывайте целиком, — сказал он.

Савельева шагнула ближе.

— Там будет второй.

Костин усмехнулся.

— Если ты его записала, мог быть и второй тягач. Черновик для того и черновик.

— Я написала номер контейнера два раза.

— Только что вы не помнили точное время.

— Время не помню. Машину помню.

Ладин видел, как её уверенность борется со страхом ошибиться. В суде эту борьбу разберут на части, особенно если экспертиза не даст чётких цифр. Поэтому слова нельзя было оставлять единственной опорой.

Киселёв вернулся с уборщицей Галиной, маленькой женщиной в оранжевом жилете. Она сказала, что в весовую сегодня не заходила: задняя дверь была заперта, а Костин велел сначала убрать административный корпус.

— Когда велел? — спросил Ладин.

— Утром позвонил. Без четверти пять.

— Обычно начинаете с весовой?

— Всегда. Здесь водители грязь тащат.

— Пакет в корзине свежий.

Галина пожала плечами.

— Не мой. Я чёрные ставлю, а этот синий.

Костин оттолкнулся от шкафа.

— У нас пакеты любые. Нина могла поменять.

— Я не меняла, — сказала Савельева.

— Тогда ночной водитель выбросил стакан и поставил новый. Это не режимный объект.

— Вы правы, — сказал Ладин. — Здесь слишком много людей может делать что угодно. Придётся установить каждого.

Он попросил изъять пакет и содержимое контейнера для мусора во дворе. Костин громко выдохнул, но промолчал.

Пока оформляли документы, Ладин вышел на воздух. Очередь грузовиков растянулась до ворот. Водители курили возле кабин, ругались и звонили диспетчерам. За контейнерами поднимался кран, медленно поворачивая стрелу. Порт действительно нельзя было остановить без последствий. Но «нельзя» здесь слишком часто означало «дорого», а не «невозможно».

Киселёв догнал его.

— Рябова нашли. В столовой сидит, ждёт разрешения выехать. Говорит, проходил один раз.

— Уже опросили?

— Только спросили, где он.

— Веди отдельно. И не говори, что сказала Савельева.

Водитель Рябов оказался молодым, с красными от холода ушами и чёрной смазкой под ногтями. Он уверенно назвал один проход в 21:47. После весов отвёз контейнер на третью площадку, отцепил раму и поставил тягач к мастерской.

— На весы не возвращались?

— Нет.

— Кто ещё мог вести ваш тягач?

— Никто. Ключи у меня.

— Где были с десяти до половины одиннадцатого?

— В столовой.

— Кто видел?

— Все.

— Назовите троих.

Рябов назвал повара и двух водителей. Потом добавил, что уходил курить.

— Ключи брали с собой?

— В куртке были.

— Куртка где?

— На стуле.

— Значит, взять мог кто угодно?

— Теоретически.

— Практически?

Рябов почесал шею.

— Машина потом стояла чуть иначе. Я решил, механик отогнал, чтобы проезд освободить.

— Раньше вы сказали, никто не водил.

— Я не видел, чтобы водили.

— Габарит у вас заклеен красной лентой?

— Да.

— Кто знал, где ключи?

— Все водители знают. Мы там их бросаем.

Киселёв записал фамилии. Рябов начал спрашивать, что случилось с контейнером, но Ладин не ответил.

— В 21:47 полная масса была 29 640. Что везли?

— Бытовую технику в коробах, по накладной.

— Кто принимал?

— Ремезов отметку поставил. Потом Костин.

— Контейнер вскрывали?

— Пломба уже портовая стояла. Я не трогал.

— Номер пломбы помните?

— Нет.

Ладин отпустил его после подписи под объяснением и запрета покидать территорию до повторного вызова. Алиби водителя требовало проверки, но его слова дали главное: тягач мог использовать другой человек, и сам Рябов заметил изменение положения.

В лабораторной машине Буров показал увеличенную фотографию продавленного листа. После цифрового усиления рельефа проступили фрагменты двух строк. В первой читалось окончание номера «736-2» и масса «29640». Во второй тот же фрагмент номера, время, похожее на «22:06», и масса, начинавшаяся с «278».

— Последние цифры пока не дам, — сказал Буров. — В кабинете восстановят лучше.

— Но две строки есть?

— Две записи с одинаковым окончанием номера. Это могу подтвердить.

Ладин позвал Савельеву и Костина по одному. Савельева посмотрела на снимок и сказала, что второе значение было 27 812. Костин заявил, что продавленные строки могли относиться к разным дням: в тетради копится рельеф от нескольких страниц.

— Страница за предыдущий день сохранилась, — заметил Буров. — Вырван только вчерашний лист. Рельеф наиболее чёткий от него.

— Наиболее чёткий — не значит единственный, — ответил Костин.

Он защищался грамотно. Не спорил с фотографией, а расширял число возможных объяснений.

В этот момент возле весовой остановился чёрный внедорожник. Из него вышел мужчина в длинном тёмном пальто, слишком дорогом для залитой грязью площадки. Водители у машин перестали ругаться. Один затушил сигарету, другой отвернулся к кабине.

— Гранов, — тихо сказал Киселёв.

Виктор Гранов шёл прямо к Ладину. Он не спросил дорогу и не стал искать начальника смены. Значит, кто-то успел сообщить ему не только об убийстве, но и о том, где именно работает следствие.

— Сергей Андреевич, — сказал Гранов и протянул руку. — Тяжёлая ночь. Виктор Михайлович.

Ладин руку пожал. Ладонь у предпринимателя была сухой и тёплой.

— Мы вас не вызывали.

— Мне принадлежит подрядная организация, которая ведёт здесь половину работ. Когда гибнет человек и останавливаются машины, я приезжаю без вызова.

— Откуда узнали, что машины остановлены у весовой?

— Позвонили люди.

— Кто?

Гранов посмотрел на очередь, словно ответ стоял среди кабин.

— Начальники участков обязаны сообщать о сбоях.

Костин вышел из весовой и направился к ним, но Гранов едва заметно поднял ладонь. Тот остановился.

— Чем могу помочь? — спросил предприниматель.

— Не мешать людям отвечать по отдельности.

— Разумно. Но порт должен работать. Утром приходит баржа с оборудованием для областной больницы.

— Ночью говорили о стройке.

На лице Гранова ничего не изменилось.

— У нас несколько грузов.

— Конечно.

— Вы подозреваете хищение?

Ладин не произносил этого слова ни при Храмцове, ни при Костине, ни при водителе.

— Почему именно хищение?

— Весовая, остановленный контейнер, полиция. Не нужно быть следователем.

— И погибший диспетчер.

— Это я и имел в виду.

— Нет. Вы разделили два события: смерть и груз. Почему?

Гранов впервые посмотрел на него внимательно, без деловой улыбки.

— Потому что смерть расследует полиция, а груз касается моего предприятия.

— Сегодня они касаются друг друга.

— На каком основании?

— На том, которое я не обязан обсуждать до оформления.

Гранов кивнул, будто получил приемлемый ответ.

— Я дам вам юриста и бухгалтерию. Всё, что законно запросите. Но прошу понимать: здесь работают восемьсот человек. Если вы остановите порт из-за ошибки весов, к вечеру полгорода будет знать, кто оставил их без смены.

— А если я не проверю ошибку, полгорода будет знать, что смерть Ремезова обошлась дешевле простоя.

Предприниматель помолчал.

— Павла я знал. Он был трудным человеком.

— Насколько трудным?

— Любил находить чужую слабость и превращать её в обязанность. Но убивать его мне незачем.

— Я не говорил, что подозреваю вас.

— Вы подозреваете всех, это ваша работа.

Гранов повернулся к Костину.

— Лев, предоставь документы. Машины пустите по второй платформе, если полиция разрешит.

— Вторая на ремонте, — сказал Костин.

— Значит, закончите ремонт.

Владелец снова обратился к Ладину:

— Я буду в административном корпусе.

Он ушёл так же спокойно, как пришёл. Костин смотрел ему вслед. На лице начальника весовой было выражение человека, которому при свидетелях напомнили о его месте.

— Вы ему звонили? — спросил Ладин.

— Я обязан сообщать, — ответил Костин.

— О чём сообщили?

— Что следствие изъяло журнал и остановило весовую.

— Про вторую запись?

— Тогда её ещё не нашли.

— Про два прохода со слов Савельевой?

Костин поправил воротник.

— Я сказал, что сотрудница путается.

— Теперь понятно, почему господин Гранов первым назвал ошибку весов.

— Он знает производство.

Ладин посмотрел на электронный журнал, распечатанный в одном экземпляре, на опечатанную тетрадь и на контейнер за рядом машин. Один и тот же груз существовал здесь в двух весах. В официальной системе — один проход и 29 640 килограммов. В памяти Савельевой и продавленной бумаге — второй проход и почти на две тонны меньше. Разницу кто-то убрал из программы, но не смог вытащить из нижнего листа.

— Платформу пока не запускаем, — сказал он. — Сначала снимем копию системы целиком и проверим журнал правок.

— У нас нет журнала правок, — ответил Костин.

— У любой программы остаются следы.

— Эта старая. Ей пятнадцать лет.

— Тем лучше. Старые вещи хуже умеют притворяться новыми.

Ладин велел Киселёву проверить алиби Рябова и забрать записи камер на пути от площадки к весовой. Сам открыл блокнот и под тремя вчерашними отметками написал две массы: 29 640 и 27 812. Между ними — 1 828 килограммов.

Такой вес нельзя было унести в карманах. Его снимали погрузчиком, прятали в другой машине или переносили на бумаге, меняя название груза. Любой вариант требовал людей, времени и уверенности, что никто не станет задавать вопросы.

Ремезов задал.

Через полчаса его телефон перестал отвечать.